Паладинские байки - Летние учения

– Но сейчас ты со мной не только ради силы.

– Это так. Я Твой, моя Донья.

– Я знаю, Бласко. И моя сила будет с тобой всегда.

Она исчезла, а Бласко, безмятежно улыбаясь, улегся на пол и тут же заснул.

Джулио

Родовой домен Пекорини, маркизов-наместников провинции Пекорино – это три холма и долины между ними, несколько островов на Танаре и часть поймы этой широкой неторопливой реки, и это еще не всё. Большое владение и очень прибыльное, делающее маркизов одними из богатейших донов Фартальи. К тому же маркизы вот уже три поколения как активно интересовались всякими новшествами в сельском хозяйстве и в производстве, и старались их внедрять не только в своих доменных землях, но и по всей провинции, что только способствовало росту благосостояния как самих донов, так и простолюдинов-пекоринцев.

Кастель ди Пекорини уже давненько не использовался маркизами как жилище, да и зачем – тесно, неудобно, неуютно. Замок, конечно, поддерживали в порядке, но в нем хранили припасы, а в подвалах – вино. А сами Пекорини жили в роскошной большой усадьбе в долине. Изящный дворец, окруженный красивым ухоженным парком, считался архитектурным шедевром, и даже в путеводителях для иноземцев был указан как особенная достопримечательность Пекорино.

Хотя само семейство Пекорини так не считало, и чужих на территорию усадьбы старалось не допускать. Так что иноземцам оставалось только любоваться дворцом со смотровой площадки на склоне одного из холмов, где проходила большая дорога. С этой площадки отлично был виден и парк, кроме одного потаенного уголка, куда и вовсе заходить имели право только члены семьи.

Джулио именно туда и шел по мощеной диким камнем дорожке мимо фигурно обстриженных кустов лавра. Дорожка поворачивала у двух больших каменных глыб, заросших плющом. Под ними на этом повороте стояла скамейка, вытесанная из цельного куска мрамора, а за ней мимо глыб тек ручеек. И никто, кроме Пекорини, не знал, что если зайти за скамейку и перешагнуть ручеек, а потом раздвинуть плети плюща, то можно увидеть щель между камнями, и пройти сквозь нее в небольшую лощину. Впрочем, никто кроме Пекорини и не мог бы туда пройти – древнее заклятие на крови делало это невозможным.

Джулио, поколебавшись, зашел за скамью, раздвинул плющ и протиснулся в щель.

В лощине всё было как обычно: шумел ветер в верхушках тисов, высокие густые травы одуряюще пахли, нагретые солнцем и напоенные влагой, и едва заметная тропка вела к кругу из древних замшелых колонн с украшенными рунами капителями. В круге стоял алтарь с акантом, но сколы на этом камне свидетельствовали о том, что когда-то его покрывали другие знаки. В старые времена за алтарем еще стоял каменный трон, но когда предки Джулио приняли Откровение Пяти, этот трон разбили и вынесли из круга.

Обычно в этом месте никого не было, Пекорини нечасто приходили сюда, только в очень особенных случаях. Но сейчас Джулио оказался здесь не один: перед входом в круг на одном из обломков каменного трона сидел высокий мужчина в легкомысленном одеянии из полупрозрачной ткани и серебристых листьев, в большой рогатой короне-полумаске и с длинными серебряными волосами. В правой руке он держал золотую чашу.

Джулио замер, не решаясь ступить дальше.

– Что стоишь, лэанн Пекорини? – насмешливо спросил мужчина на сидском спеахе. – Иди сюда.

Джулио сделал шаг вперед, еще один, потом спохватился и остановился – не без труда. Очень хотелось посмотреть в глаза этому сиду, но Джулио в последний момент удержался – вспомнил историю с паладином Анхелем и парковым лабиринтом. Не хотелось бы так же вляпаться. Вспомнив это, он и понял, что сон каким-то образом реален. И что бы он тут ни сделал – это будет иметь значение для его дальнейшей судьбы.

– Боишься, – не столько спросил, сколько отметил сид, устраиваясь поудобнее на обломке древнего каменного трона.

Джулио ему не ответил, наклонился и сорвал несколько цветков у обочины тропки, а потом быстрым шагом пошел к кругу из колонн. Надо было пройти мимо сида, а это было непросто – тот, развалясь на камне, вытянул ноги поперек тропки, и, конечно же, попытался сделать подножку, но Джулио все-таки как-то сумел извернуться и перепрыгнуть, оказавшись уже в круге колонн. Там он выдохнул.

– Думаешь, там я тебя не достану? – рассмеялся сид, разворачиваясь на камне так, чтоб оказаться лицом к кругу.

Конечно же, Джулио так думал, но от этих сидских слов всякая уверенность в собственной безопасности пропала. Все же он обошел алтарь, положил на него цветы и опустился на колени. Пошарил в кармане в поисках четок и только сейчас заметил, что на нем не паладинский кадетский мундир, а обычная цивильная одежда. Джулио зажмурился и усиленно представил себе, что это не так, что на нем все-таки мундир с большими удобными карманами, а в левом кармане – четки, пятьдесят продолговатых бусинок из нефрита и золотой листок аканта. Вообще-то сначала у него были четки из оливковых косточек, как и у всех кадетов – выдали всем одинаковые при поступлении в Корпус. Но те четки Джулио успешно потерял (за что полагались три дня в карцере с покаяниями). Вторые и третьи тоже (четыре и пять дней карцера соответственно). Эти же ему дал отец и сказал, что если он и их потеряет – то он, маркиз Пекорини, сам, лично позаботится, чтобы беспутного сынка отправили в самый отдаленный монастырь с самым строгим уставом. Потому что это была, ни много ни мало, семейная реликвия. Джулио тогда даже удивился – чего это отец отдал ему такую ценность, и проникся.

Воображение у Джулио всегда было хорошим, даже чересчур, и к тому же он умел менять собственные сны усилием воли. Совершенно бесполезное в реальной жизни умение, но сейчас вдруг очень пригодилось. Карманы ощутимо потяжелели, и когда он сунул руку в левый, то тут же четки и нащупал. Вынимать не стал, только поднял голову и посмотрел на сида… и наткнулся на его взгляд.

Огромные золотисто-зеленые очи глядели на него насмешливо и заинтересованно одновременно. Джулио почувствовал, что не может отвести взгляд, и что сид смотрит ему прямо в душу, видит самые тайные мысли и желания.

А сид встал, подошел к самому кругу, поморщился, шагнул еще, с усилием, словно преодолевая встречный поток воды, и оказался внутри круга.

– Это место было когда-то моим, лэанн Пекорини. Ты наивно думаешь, будто я не могу войти сюда?

Он подошел еще ближе, протянул чашу:

– Как тебе, должно быть, тяжко соблюдать эти глупые обеты, лэанн Пекорини. Никто из вас прежде не отдавал себя Сияющей, слишком вы любите удовольствия. Бери чашу, пей и живи радостями, а не служением и воздержанием.

Джулио каким-то образом нашел в себе силы помотать головой. Сид рассердился, швырнул чашу на землю, и она скатилась к краю круга, проливая золотисто-радужную жидкость, от которой тут же начали подниматься вверх струйки разноцветных испарений.

– Упрямство – особая черта вашего рода, за то я вас и люблю, – сид подошел еще ближе, почти вплотную к алтарю, и остановился. Наклонился, неотрывно глядя в глаза Джулио. Протянул к нему руку, не касаясь алтаря, и дотронулся до его губ:

– Юный и глупый, о да. Но я чую, ты полон желаний и жажды наслаждений, как и все лэаннах Пекорини. Я дарил всё это твоим предкам, и желаю дарить и тебе – стоит только отказаться от обетов. Зачем мучить свою плоть воздержанием, когда вокруг так много красивых женщин и мужчин, жаждущих удовольствий? Откажись от обетов – и живи полной жизнью. Никто не обвинит тебя в нарушении обещаний, никто не накажет тебя – если ты откажешься сейчас. Подумай! Последняя возможность. Ведь ты же не сможешь вынести эту долю, над тобой смеются и считают тебя дураком, неспособным и негодящим, так зачем же терпеть насмешки и страдания? Зачем тратить свою короткую жизнь на то, что тебе не по сердцу?

Он гладил кончиками пальцев лицо и шею Джулио, спускаясь ниже и ниже, к воротнику и проникая за него, расстегивая пуговицы одну за другой. Горячее желание охватило юношу, захотелось выйти из-за алтаря, шагнуть навстречу этим ласковым рукам и отдаться им в полную власть.

Последним, каким-то совершенно невозможным усилием воли Джулио выхватил из кармана тяжеленькие четки и поднял их повыше, крепко сжимая в руке:

– Нет, – прошептал он, по-прежнему глядя в глаза сиду, но чувствуя, как тягучая, чарующая сила отпускает его. – Я не дурак и не бездарь. И не слабовольный тюфяк. И я не сдамся. Пекорини никогда не сдавались, никогда!

Поднял вторую руку – с усилием, словно на ней были навешаны тяжеленные кандалы, и взялся за четки обеими руками. Сид отшатнулся от него, и наваждение окончательно пропало. И Джулио сказал на спеахе:

– Мой предок поборол тебя, Кернунн Ад’Аркха, и я смогу. Я не твой. Я отдаю себя Деве отныне и до конца моих дней.

Он сдвинул бусину, затем вторую. Сид шагнул назад, его словно выносило за круг встречным течением, и с каждой отсчитанной бусиной на четках это течение становилось сильнее, пока наконец сид не исчез в мареве Завесы. А Джулио, чувствуя невероятную усталость, опустил голову, глядя на древний камень алтаря, покрытый грубой резьбой и трещинками.

Кто-то коснулся его головы, нежно провел рукой по щеке и приподнял за подбородок.

– Я принимаю тебя, Джулио, – сказала Дева. – Нелегко тебе было сделать этот выбор… Но тем он и ценнее.

Она смотрела на него с любовью и пониманием, и Джулио заплакал. Она утерла его слезы:

– Что бы теперь ни случилось – ты всё равно мой, и я тебя не оставлю. Помни об этом!

Джулио только и нашел в себе силы, что кивнуть. Она улыбнулась ему и исчезла, а Джулио спрятал нефритовые четки в карман и медленно вышел из круга.

Сломанный трон снова был занят, но на этот раз на нем сидел вовсе не Кернунн, а наставник Ринальдо Чампа.

– Признаться, Джулио, я сомневался в тебе, – сказал он. – И думал, что ты откажешься. Все-таки паладинство не по твоему характеру. Слышал я, что вообще пекоринцы редко становятся посвященными Девы, уж очень у вас здесь нравы, хм, свободные.

Кадет вздохнул, чуть покраснел:

– Это правда... ну, насчет нравов. Сеньор Ринальдо… Это ведь всё было… ну, настоящее, да? Я мог отказаться?

– А ты сам разве не понял? – Чампа прищурился. – Конечно, мог. Но ведь не отказался. Так что, Джулио, я рад, что ты не отказался. Все-таки мне, как твоему наставнику, было бы больно и обидно, если бы ты не прошел это испытание и решил покинуть Корпус.

– Вы бы правда сожалели, если бы я захотел уйти? – Джулио недоверчиво посмотрел на него.

Чампа усмехнулся:

– Ты же мой ученик. Конечно, я бы сожалел – это ведь означало бы мою неудачу как наставника. Но не только поэтому. Я думаю, что несмотря ни на что, ты все-таки вполне годен для паладинства. Сумел же ты изгнать сида, и не простого, а целого сидского короля.

– Так это же всё равно во сне…

– Это не обычный сон, в нем всё реально. И уж Кернунн Ад’Аркха в особенности, хм. А теперь ложись на травку и спи. Хватит с тебя на сегодня мистических снов.

Джулио послушался, чувствуя, что сон вот-вот его и так сморит. Улегся на лужайке, прямо на мягкие сочные травы, и тут же и заснул.

Старший паладин Валерио и его ученики Ренье и Маттео

Как обычно, старший паладин Филипепи в мистическом сне почему-то оказался на заднем дворе родного дома в Модене. Уж сколько лет он был паладином, десятки раз ходил в мистические сны – а начинались они всегда одинаково.

Задний двор богатого мещанского дома в Модене, столице провинции Понтевеккьо, обычно представляет собой огороженную от улицы и от соседей глухим высоким каменным забором площадку, мощеную плиткой, с фонтанчиком и каменными широкими скамьями вдоль стен. Над скамьями сделаны большие навесы, как правило, увитые плющом или диким виноградом. Сами скамьи покрыты мягкими матрасиками и подушками, ведь в таком дворе летом проходит вся жизнь любой моденской семьи. Семья потомственных слесарей и по совместительству воров и жуликов Филипепи не была исключением.

Иногда Валерио везло, и он оказывался в этом дворе, когда там никого не было. А иногда – нет. Члены семьи, которых он там заставал, реагировали на него по-разному: братья и сестры с вполне дружескими усмешками интересовались, не забыл ли он семейную науку, тетки и дядья то ехидничали по разным поводам, то презрительно высказывались об «отщепенце» и «предателе», а дед с мачехой тут же начинали его проклинать. Потому он обычно торопился побыстрее покинуть двор – хоть для этого и надо было пройти через дом или взобраться по лозам винограда на забор.

Сегодня не повезло – во дворе у фонтана стоял столик, за ним, развалясь в кресле, сидел дед и, причмокивая, уписывал равиоли в остром соусе, запивая белым вином. Несмотря на почтенный возраст в восемьдесят лет, дед на свои годы не выглядел, имел отменное здоровье и мог себе позволить есть что хочется. Все-таки восьмая часть альвской крови кое-что да значит. Рядом с ним в другом кресле восседал дядя, глава подпольной воровской гильдии Модены, и пожирал с вертела жареного поросенка.

– О, явился! – вытерев салфеткой лоснящиеся губы, сказал дядя. – Ишь какой расфуфыренный, прям как попугай.

Валерио мельком глянул на свое отражение в стеклянной двери жилых комнат, выходящих во двор. И верно, в этот раз на нем почему-то был парадный мундир, да ко всему прочему еще и все пять больших наградных знаков навешаны – три на перевязи, один на шее и один на эфесе меча, да еще на правом плече над локтем семь малых акантов приколоты.

– Нет чтоб семейным делом заниматься, он на службу королевскую подался, – пробурчал дед. – Позорище. Не было такого никогда, чтоб Филипепи на Корону работали, а ты, мало что служишь, так еще и фамилию нашу позоришь. И всё ради этих цацек королевских и церковных. И зачем только я тебя нашему ремеслу учил…

Валерио поднял глаза к небу и тяжко вздохнул. Конечно, настоящие дед и дядька сейчас, скорее всего, спят в Модене, и думают, что им просто снится блудный сын семейства Филипепи. В мистическом сне всё реально только для тех, кто умеет туда ходить. Простые люди, даже если и попадают в чужой такой сон, не могут отличить его от обычного.

Он подошел к столику, и дядя пинком отодвинул для него свободный стул:

– Садись, засранец, раз уж пришел. Таких равиоли и такой поросятины в твоем Корпусе, небось, не приготовят.

Валерио посмотрел на столик, на румяную поросятину и даже на вид вкусные равиоли, подумал, что ведь во сне можно и поесть. Но есть за одним столом с дедом и дядей не хотелось – никакого ведь удовольствия. Так что он покачал головой:

– Увы, дядюшка, спасибо – но нет. Язва у меня, так что ни равиоли, ни поросятину я есть не буду. Да и некогда.

Обошел столик за их спинами по кругу, сказал:

– А что касается ремесла… спасибо за ученье, оно и для паладинства в чем-то полезным оказалось, – и он бросил на столик перед ними кошелек, серебряную палочницу и часы, которые только что ловко вытащил из дядиных карманов. – Как видите, ничего не забыл. А теперь – прощайте, я спешу.

И он двинулся к стеклянной двери, слыша за спиной одобрительное бурчание деда:

– А пальцы-то по-прежнему ловкие! Эх, Валерио, не подался бы ты в паладины – был бы сейчас на дядькином месте. Небось у тебя он попятить кошелек не смог бы.

Дядя что-то возмущенно проговорил, но Валерио уже не расслышал – шел коротким коридором через дом к выходу, и когда толкнул тяжелую дверь на улицу – оказался уже не в Модене, а на высоком обрывистом берегу быстрой и неширокой речки, бегущей среди зеленых лютессийских холмов с белыми известняковыми скалами.

На обрыв снизу, с узкой полоски галечного пляжика, вела лестница из вбитых в склон деревянных колод, и по ней поднимался Ренье. Одет он был в закатанные до колен холщовые штаны и в простую рубашку, и волок большую сетку, полную трепещущей серебристой форели. В другой руке у него была корзина с мокрым бельем.

Филипепи посмотрел направо, туда, куда выходила эта лестница. Там была утоптанная площадка, огороженная по краю обрыва заборчиком, к площадке примыкал двор небольшого сельского дома. Сам дом выглядел небогато, но крыша была целой и явно недавно подлатанной, стены побелены, деревья в саду обрезаны, сорняки на огороде выполоты. Во дворе стояла большая сушилка для рыбы, и на ней под мелкой сеткой висела партия форелей. Из трубы летней кухни вился дымок и доносились запахи клубничного варенья. Вдоль ограды садика тянулась веревка, на которой сушилось белье – в основном женские панталончики и сорочки, пара мужских подштанников и рабочих рубах. Филипепи прислушался – из летней кухни доносились стихи на фартальском, из тех, какие в школах учат для запоминания грамматических правил и произношения.

Ренье поднялся по лестнице, повесил сетку с рыбой на крюк возле сушилки, натянул вдоль забора еще одну веревку и быстро развесил белье, вернулся к рыбе, переложил ее на разделочный стол и принялся потрошить и пластать на филе. Делал он это ловко и быстро, и две полосатые кошки, крутящиеся у него под ногами, то и дело утаскивали под стол и с урчанием пожирали рыбьи головы и потроха. Закончив обрабатывать рыбу, Ренье нанизал ее на веревочку и повесил на сушилку, старательно прикрыл сеткой и пошел к рукомойнику. Из кухни вышла девушка лет пятнадцати, очень похожая на него, подала ему сначала мыло, потом полотенце. Ренье умылся, вытерся и ушел в дом. Девушка вернулась в кухню, а из кухни ей навстречу выскочила другая, помладше, и уселась за столик возле кухни под раскидистым абрикосом. На этом столике громоздились несколько книжек и развернутая тетрадка.

Послышался шорох шагов, Валерио повернул голову на звук и увидел Маттео, очень задумчивого и растерянного.

– Сеньор Валерио? Почему я здесь? – спросил он, показывая на реку, дом на берегу и вообще весь пейзаж. – Это ведь, как я понял, пригород Лютеса, где Ренье жил. Я никогда не был здесь – почему мне это снится?

Филипепи молчал, только хлопнул рукой по траве рядом. Маттео уселся.

– В чем испытание, сеньор Валерио? – Маттео заглянул ему в лицо. – Сначала я увидел отца, и он спросил меня, не передумал ли я. Я сказал, что нет. Ну а потом я вышел из нашего сада и как-то оказался здесь. Почему? Я… не прошел?

– Смотря что, – сказал Валерио. – Выбор прошел. Видно, у тебя в той, обычной жизни нет ничего, о чем ты мог бы сожалеть, разве что удовольствия плоти, но от них ты отказался легко. Знаю, ты любишь другим напоминать об этом, гордясь своим, хм, подвижничеством.

Маттео при этих словах вскинул голову, сжав губы – явно хотел что-то сказать, но сдержался. Филипепи усмехнулся:

– Наивно думать, что это – самое тяжелое в нашем выборе. И что испытание духа в этом и заключается. Ты ради чего шел в Корпус?

Маттео пожал плечами:

– Я Олаварри. Олаварри часто становились паладинами. Это, как мне кажется, куда более высокая честь, чем быть морским или флотским офицером. Мне не хотелось в армию или флот… И к дипломатической службе у меня тоже нет призвания, а все остальное ниже нашего достоинства. Поэтому мне не из чего выбирать, сеньор Валерио. Мои предки присягнули Фарталлео на верность и обещали им службу своих мужчин, пока существует наш род. Потому я здесь.

– То есть ты пришел сюда не по зову сердца, не из отчаяния, не ради того, чтобы служить Ей, а потому, что ты должен исполнить родовую присягу, так или иначе? Проще говоря – ради чести своей семьи?

– Ну, да, – кивнул Маттео, не понимая, к чему клонит наставник.

А тот показал на двор дома. Туда опять вышел Ренье, уже одетый в мундир. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати с небольшим, похожий на него, только волосы были темнее и коротко острижены. Две совсем юные девушки обнимали Ренье и лепетали что-то по-лютессийски, видно было, что им не хочется с ним расставаться.

– Посмотри. Я учил вас замечать детали, обращать внимание на одежду и всякие мелочи, по которым можно узнать о человеке многое. Что ты видишь?

Маттео послушно посмотрел, задумался.

– М-м… Ну… дом сельский. Наверное, обычный лютессийский селянский дом… Недавно оштукатуренный, трещин на стенах нет, значит, штукатурка свежая. Крыша сланцевым шифером крыта, по-моему, чинили ее недавно, места есть, где плитки немножко другие. Труба побелена. Забор меняли тоже не так давно… а вот стекла в окне мутные какие-то, наверное, очень старые. И мелкие. Хм… навозом не воняет, значит, ни лошади, ни коровы, ни свиней нет. Козы, кажется, есть, и куры, их слышно. Дом, кстати, маленький. На три комнатки, не больше, и даже мансарды нет. Соседние дома побольше… Хм… Мужчина одет просто, кожаный фартук известкой заляпан, сабо тоже. На стройке, наверное, работает. Девочки одеты по фартальской, а не местной моде, в ситцевые летние платья и кожаные туфли. А фартуки при том какие-то простецкие. Книги на столе лежат… по-моему, учебники, один, кажется, по геометрии. Белье на сушилке – мужское простое, грубое, заплатанное, а женское наоборот, из тонкого льна, целое и даже с какими-то кружевами и вышивкой.

– Довольно. Что ты можешь сказать об этой семье?

И тут до Маттео дошло, он очень смутился, хотя постарался этого не показать. Помолчал немного, потом сказал:

– Они не так давно переехали в пригород. Купили самый дешевый дом. Старший брат работает каменщиком, мне кажется, это должна быть очень тяжелая работа. На себе экономит, зато на сестер не жалеет. А девочки учатся, и явно уже не в обязательной трехклассной школе, там геометрию не изучают. А Ренье… тоже ничего для них не жалеет. Любит их, а они его.

– Это Лютессия, Маттео, – сказал Филипепи, тоже глядя на то, как Ренье со слезами обнимает сестер, потом надевает берет и уходит со двора. – Здесь у простолюдинов принято рано жениться и заводить семью. За мужчину старше тридцати замуж пойдет разве что вдова с детьми или дурнушка. На неженатых здесь смотрят почти как на извращенцев, даже на паладинов. Хм, особенно на паладинов… знал бы ты, какие похабные о нас здесь анекдоты ходят.

– Получается, Ренье и его брат ради младших сестер отказались от собственного семейного счастья… – Маттео вздохнул. – И выбрали себе такую, хм, незавидную долю в глазах соотечественников? Только ради того, чтобы их сестры получили хорошее образование?

– Сельская жизнь тяжела, особенно для женщины, Маттео. Если бы старший брат Ренье, а потом и сам Ренье женились, их сестрам пришлось бы нянчить их детей, помогать по хозяйству и работать от зари до зари, а потом выйти замуж за немолодых вдовцов и все так же работать от зари до зари и нянчить не своих детей. Печальная судьба младших селянских дочерей, оставшихся сиротами. Если бы их родители были живы, то девочки остались бы при них, их мужья бы вошли в их семью, а братья, наоборот, жили бы своими домами. Но семье Магри не повезло. И братья решили избавить их от такой судьбы. Как думаешь, жертва Ренье меньше твоей? Что выше – отдать себя служению ради чести своего рода или ради счастья своих родных?

Маттео сделалось стыдно за всю его спесь, какую он проявлял раньше к сотоварищам.

Тут к ним подошел Ренье:

– Сеньор Валерио? Маттео? Почему вы… тут?

– В мистических снах бывает всякое, Ренье, – сказал Филипепи. – Садись вот рядом.

Ренье послушно сел.

– У тебя хорошие сестры. И красивые, – тихо сказал Маттео. – М-м… я понимаю, почему ты решился ради них пойти в паладины.