Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Во Франции призыв к равенству имел иной контекст и смысл. Авторы Декларации независимости США использовали термин «равенство», выражая тем самым мнение, что имеют равные права на те свободы, которыми пользуются англичане. Но это равенство относилось только к гражданам, платившим налоги; большинство «отцов-основателей» не считали, что все американцы равны между собой. Рабы по-прежнему считались собственностью, а в 1776 г. свобода пользоваться своей собственностью по-прежнему превосходила право раба на равное положение. Кое-где, впрочем, звучали первые призывы освободить рабов. В 1780 г. штат Пенсильвания принял Акт о постепенной отмене рабства, согласно которому всех детей рабов объявляли свободными, так что рабство должно было просто постепенно вымереть в течение поколения, и никому не пришлось бы расставаться со своей собственностью. Впрочем, рабовладельческие штаты американского Юга примеру не последовали. Во Франции в 1789 г. конфликта между стремлением к свободе и равенству практически не было. Люди, требовавшие свободы, одновременно хотели и равенства с теми, кто лишал их прав. Таким образом, это была фундаментально иная революция – восстание против собственной политической структуры, а не имперской диктатуры далекой страны.

Все началось с финансового кризиса. Надеясь получить одобрение для необходимых стране экономических реформ, король Франции созвал Генеральные штаты – первые за 175 лет. Когда собрались представители народа, «третьего сословия», они объявили себя членами Национального собрания и заявили, что проведут реформу правительства вне зависимости от того, будут ли на собрании присутствовать представители аристократии и духовенства. Король в попытке помешать им запер зал для собрания. Тогда 577 членов Национального собрания собрались 30 июня в зале для игры в мяч. Там все они, кроме одного, принесли клятву, что заседания будут продолжаться, пока они не заставят Людовика XVI принять конституцию. Через две недели, 14 июля 1789 г., жители Парижа взяли штурмом Бастилию – парижскую крепость-тюрьму, символ королевской тирании, – и убили ее коменданта. Ведущие аристократы бежали из страны. В столице начались беспорядки, перекинувшиеся на регионы. Попытка навязать королю и правительству конституцию превратилась в полномасштабную революцию.

В августе 1789 г. граф де Мирабо опубликовал Декларацию прав человека и гражданина. Этот документ, одобренный Национальным собранием 26 августа, немало позаимствовал из идей общественного договора и естественных прав, изложенных Руссо и его предшественниками; также на него оказали влияние недавние дебаты в Америке. Декларация состояла из 17 статей и начиналась словами: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Также там объявлялось, что «цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека… на свободу, собственность, безопасность и сопротивление угнетению», а границы индивидуальной свободы можно устанавливать только законом. Затем там говорилось, что закон «должен быть единым для всех, охраняет он или карает», и что «все граждане равны перед ним и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям». Декларация гарантировала свободу от ареста, за исключением случаев нарушения закона, запрет жестоких наказаний, презумпцию невиновности подозреваемых, свободу от религиозных притеснений, свободу печати, свободу самовыражения, подотчетность государственных служащих и соблюдение права на собственность.

Все это стало бы всего лишь кульминацией политической теории Просвещения, если бы не то, что последовало потом. Революция становилась все более жестокой. С 5 октября 1789 г., когда толпа парижан двинулась на Версаль с пушкой, заставив королевскую семью вернуться в столицу, все вышло из-под контроля. В 1790 г. была отменена аристократия, а духовенство законом подчинили власти светского правительства. Во многих местах закон и правопорядок распались вообще, и по Франции прокатилась волна массовых убийств – как официальных, так и неофициальных. Королевская власть, которая еще совсем недавно была сильнейшей в Европе, утратила полномочия. Короля судили за государственную измену и казнили. Многие аристократы, включая королеву Марию-Антуанетту, последовали за ним на гильотину. Церковные земли были конфискованы, а великий собор Парижской Богоматери был передан культу Разума. Ввели новый революционный календарь. Осенью 1793 г. началась эпоха Террора. Многие были арестованы благодаря широким возможностям, которые предоставил закон о «подозрительных», принятый 17 сентября. Анархический ужас революции распространился подобно пожару. Государство арестовало и посадило в тюрьму сотни тысяч людей и казнило десятки тысяч из них из страха, что они нарушат свободу народа.

Злоупотребления, последовавшие за законом о «подозрительных», стали национальной трагедией, но они не должны отвлекать нас от ключевого момента: Французская революция стала не просто одной из революций, она стала, так сказать, той самой революцией, в которой проверялась одна из самых далеко идущих идей всего тысячелетия: что один человек стоит столько же, сколько любой другой. Этой концепции не существовало ни в Древнем мире, ни в первом тысячелетии н. э. Происходит она из христианских рассуждений, но ни одно христианское королевство не попыталось воплотить их на практике. Тем не менее западное общество двигалось к социальному равенству в течение веков. Изменения каждого века, описанные в этой книге, оказались отражены в семнадцати статьях Декларации прав человека и гражданина. Отмена рабства в XI в. подчеркнута первой же строкой: «Люди рождаются и остаются свободными». Изменения в системе правосудия XII в. предвосхитили максиму, что единственным ограничением свободы должен быть закон, и этот закон составляется ради пользы общества. Стремление XIII в. к подотчетности отражено в принципе, что государственные служащие должны отчитываться о своих действиях, а государство не должно сажать людей под замок без причины. Активные отношения между гражданами и государством были предсказаны национализмом и парламентским представительством XIV в. Сама идея индивидуализма, которую мы впервые встретили в XV в., пронизывает весь документ. Религиозные распри XVI в. нашли свое отражение в пункте, который гарантирует свободу от религиозных преследований. Идеи Джона Локка, английского Билля о правах 1689 г. и «Общественного договора» Жан-Жака Руссо выражаются в концепции естественных прав, изложенной во второй статье. Конечно же, было бы неправильно видеть во всем этом непрерывный и постоянный марш общества к «равенству». Само по себе равенство – расплывчатое понятие; оно не имеет никакого смысла, если не дать ему определения на специфической шкале ценностей. Но если бы можно было нарисовать график прав обычного человека по отношению к правам остальной части общества на оси времени, то общая линия напоминала бы растянутую букву «S»: начиналась эта кривая с отмены рабства в Средние века, потом очень медленно поднималась от «Черной смерти» до начала XVIII в., потом дошла до точки перегиба после Французской революции, более века шла на спад и наконец остановилась в середине XX в., когда удалось добиться равенства или чего-то на него похожего.

Прямые последствия революции вне Франции оказались многочисленными и разнообразными. Чтобы сдержать революционные войска, Австрия и Пруссия объявили войну Франции в апреле 1792 г.; вскоре в конфликт оказалась втянута и Великобритания. Экстремизм, насилие и несправедливость эпохи Террора заставили сочувствующих-реформаторов из этих стран отступить на несколько шагов. Организациям вроде Лондонского корреспондентского общества, члены которого хотели распространить политическое представительство на рабочий класс, пришлось смириться с тем, что подобная филантропия преждевременна. Осуждение революции в популярной книге Эдмунда Берка «Размышления о Французской революции» (1790) и резкое возражение Томаса Пейна в еще более популярной книге «Права человека» (1791) показывают нам, насколько же разнились тогдашние мнения. Когда стало ясно, что Французская революция ничего не сделала для прав женщин, Мэри Уолстонкрафт выпустила книгу «В защиту прав женщин» (1792), подбросив новых дров в огонь дебатов о положении женщин в обществе. Таким образом, Французская революция стала лишь началом самого радикального перегиба в нашем графике равенства. Тем не менее как и многие другие явления, описанные в этой книге, она показала путь вперед и открыла людям глаза на возможные варианты. Если бы не было Французской революции, европейские мыслители в следующем столетии вряд ли подошли бы к вопросу социальных реформ с точки зрения равноценности отдельных людей для общества, а политическое равенство не стало бы моральной позицией по умолчанию в западном мире.

Заключение

Если бы вы посмотрели на Европу 1800 г. с высоты птичьего полета, ваш острый взор вряд ли заметил бы особенно большие изменения по сравнению с 1200 г. Города были бы больше, самих городов тоже было бы больше, но в целом пейзаж по-прежнему оставался сельским. Даже если бы вы сосредоточились только на Англии, то почти не заметили бы изобилия заводов и фабрик. Может быть, ваше внимание привлекли бы серебряные нити каналов, отдельно стоящая фабрика или шахта. Но самой заметной переменой осталось бы огораживание подавляющего большинства страны. Английский пейзаж больше не был пестрым лоскутным одеялом из больших полей, состоящих из отдельных полосок земли, которые возделывают арендаторы. Доминировать стала современная схема с маленькими огороженными участками. Но не стоит обязательно ждать, что величайшие изменения оставят очевидные физические следы. Подобно полетам XVIII в., некоторые великие явления в первую очередь отразились не на земле, а на человеческом воображении.

Впрочем, несмотря на все вышесказанное, о полях тоже стоит помнить, потому что они отражают собой запасы еды и, соответственно, «самую большую трудность, с которой приходилось сталкиваться нашим предкам». Зайдя далеко в борьбе с этой трудностью, XVIII в. полностью преобразил отношения между человечеством, окружающей средой и Богом. Со времен Средневековья люди строго контролировали нравственное поведение соседей, искренне веря, что аморальность в обществе приведет к коллективному наказанию от Бога – например, к неурожаю. Таким образом, если члены общины сквозь пальцы смотрят на прегрешения соседей, они тоже виновны в грехе и заслуживают наказания. Однако после того, как запасы еды увеличились, и после 1710 г. люди стали голодать гораздо меньше, эти страхи и сопровождавшее их морализаторство отошли на второй план. В это же самое время благодаря улучшившемуся пониманию взаимоотношений между человеком и окружающей средой люди стали отделять веру в Бога от причин беды. Когда в 1780-х гг. во Франции снова случился дефицит еды, люди уже винили в этом сограждан, а не Бога. С этой точки зрения сельскохозяйственные перемены XVIII в. не только поспособствовали росту населения и обеспечили таким образом рабочую силу для Промышленной революции: они еще и сделали общество более терпимым и снисходительным и менее жестоким.

Главный агент изменений

Ни одна из великих перемен XVIII в. не была обусловлена деятельностью одного-единственного человека – по крайней мере, не в той степени, как, например, прогресс в химии был обусловлен действием Антуана Лавуазье. До сих пор его имя не упоминалось, – что вроде бы исключает его из кандидатов в главные агенты изменений, – но, полагаю, справедливым будет сказать, что он и Исаак Ньютон наиболее сильно повлияли на наше понимание природы в этом столетии. Впрочем, карьера Лавуазье, что любопытно, отражала подводные течения того периода. Он провел большую работу по идентификации и системному расположению химических элементов, вытеснив старую аристотелевскую систему «земли, воздуха, огня и воды». Разлагая химические соединения на составные части и определяя отношение частицы к целому, он напоминал этим политических мыслителей вроде Руссо, который разбирал на части общество, чтобы понять отношения индивидуума к целому. Работы Лавуазье о горении и кислороде, естественно, заставили его изучить дыхание как химический процесс, и он продемонстрировал, что дыхание в самом деле является обменом газов и, соответственно, медленной формой горения. Это помогло в большой степени демистифицировать телесные процессы, секуляризировав понимание жизни, что было вполне в духе редакторов «Энциклопедии». Он сформулировал закон сохранения массы, который гласит, что в любой реакции в замкнутой системе масса составляющих элементов должна быть равна массе продуктов реакции. Этот количественный подход напоминает работы экономистов, которые примерно в то же время пытались измерить богатство народов. Работа Лавуазье придает веса принципу, который изложил маркиз де Кондорсе в своей «Исторической картине прогресса человеческого ума» (1795): прогресс в науке неизбежно ведет к прогрессу искусства, политики и этики. К сожалению, ни гений Лавуазье, ни параллели его трудов с трудами общественных реформаторов не смогли его спасти. Когда нестабильное вещество Французской революции вошло в контакт с тем фактом, что он когда-то имел долю с собираемых во Франции налогов, последовала бурная реакция. Его отправили на гильотину 8 мая 1794 г. в возрасте 50 лет: он пал жертвой робеспьеровского Большого террора. Если можно назвать точный день, когда кантовское определение Просвещения – способность думать самостоятельно, независимо от догм, – перестало работать, то, пожалуй, это будет именно день казни Лавуазье.

Так кто же был главным агентом изменений? Учитывая, что в этом веке изобрели первый новый двигательный механизм со времен ветряной мельницы, нельзя не рассмотреть кандидатуру кого-то из инженеров, благодаря которым состоялась Промышленная революция. С этой точки зрения главным агентом изменений можно счесть первого великого изобретателя паровой машины, Томаса Ньюкомена. Машина Уатта, конечно, была намного эффективнее, но Уатт лишь адаптировал около 500 машин, построенных по конструкции Ньюкомена. Влияние Ньюкомена было намного бо́льшим: он построил 1200 паровых машин в Великобритании и Европе. Более того, именно Ньюкомен показал, что паровая энергия экономически выгодна, а это само по себе большое достижение. Однако, как уже говорилось выше, большинство заводов и фабрик в 1800 г. еще получали энергию от водяных колес. Так настолько ли серьезно паровые машины изменили жизнь в XVIII в.? Как по мне, 1200 паровых машин, сменивших водяные колеса, по масштабам примерно равны пушкам, сменившим осадные орудия в XIV в. По-настоящему серьезные изменения, связанные с этой технологией, произошли позже.

И все же я считаю, что человек, в наибольшей степени изменивший жизнь в XVIII в., – это Жан-Жак Руссо. Его работы, возможно, полны недостатков, но описанными в них идеями были вдохновлены призывы к терпимости, свободе и равенству, которые превратили события 1789 г. из финансового кризиса в революцию. А того, что революция потрясла всех на Западе – от королей и аристократов до последнего нищего, – отрицать невозможно.

1801–1900

Девятнадцатый век

Где бы вы ни читали эту книгу, вы можете в буквальном смысле протянуть руку и прикоснуться к изобретению XIX в. Если вы едете в метро – этот вид транспорта появился именно в XIX в. То же самое можно сказать и об автобусах: первые омнибусы в Париже, Берлине, Нью-Йорке, Лондоне и Манчестере появились к 1830 г. Если вы едете в автомобиле и слушаете аудиокнигу, то не забывайте, что двигатель внутреннего сгорания и процесс звукозаписи изобрели в конце XIX в. Если вы лежите в постели или летите на самолете, то читаете при помощи электрического освещения, которое изобрели в 1870-х гг. Если вы расслабляетесь с книгой в ванне, можно вспомнить, что пробку для ванны тоже изобрели в девятнадцатом столетии. Равно как и унитазы: первые ватерклозеты с механизмом смыва, которые можно было запустить в массовое производство, продемонстрировали в 1851 г. на Всемирной выставке. Собственно, сама концепция ванной комнаты появилась только в XIX в.; самое первое упоминание о ванной в английском доме принадлежит Джеймсу Мэтью Барри в 1888 г.: «К чему политика, когда в ванной прорвало трубу?» Но я отвлекся. Если вы читаете бумажную книгу, то ее бумага сделана из древесной массы, которую изобрели в 1870-х гг. в качестве дешевой альтернативы хлопковой бумаге. Если вы используете компьютер с англоязычной раскладкой клавиатуры, то верхний ряд выглядит как QWERTYUIOP: эту раскладку изобрели для пишущей машинки, которая появилась на рынке в 1871 г. А если на вас надеты наручные часы, джинсы или бюстгальтер, то вы находитесь в непосредственном физическом контакте с изобретением XIX в. Пожалуй, только полностью раздевшись где-нибудь посреди джунглей, вы сможете сбежать от изобретений XIX в. Но если вы действительно стоите раздетыми посреди джунглей, я удивлюсь, что вы при этом читаете мою книгу.

XIX в. был веком изобретений – даже в большей степени, чем XX. Как мы видели ближе к концу прошлой главы, в 1890-х гг. в Великобритании ежегодно подавали заявки в среднем на 23 826 патентов; к 90-м гг. XX в. это число уменьшилось более чем вдвое – всего до 10 602 заявок в год. Среди заявок XIX в. было много инноваций, которые мы ассоциируем с современным миром, – в том числе и потому, что постоянно покупаем все более усовершенствованные их версии. Тостеры, вентиляторы, швейные машины и чайники – все эти электроприборы были изобретены в XIX в. Первые газовые плиты появились в продаже в 1834 г. благодаря Джеймсу Шарпу из Нортгемптонской газовой компании. Если выглянуть на улицу, то газовое уличное освещение впервые появилось в Лондоне в 1807 г.; к 1823 г. улицы столицы освещали 40 тысяч газовых ламп, и в большинстве европейских городов тоже устанавливали похожие системы. Комнатное электрическое и газовое освещение к 1900 г. получило широкое распространение: когда дом в Мортонхэмпстеде, в котором я начал писать эту книгу, перестроили около 1890 г. после пожара, в нем установили газовые лампы вдоль стен входного коридора и во всех главных комнатах. Не стоит забывать, какой огромной переменой в жизни людей стало искусственное освещение – не только с точки зрения безопасности в темное время суток, но и с точки зрения возможности разглядеть цвета и оценить красоту обстановки в комнатах, поскольку до этого при свечах мало что было видно. И ведь на этом важнейшие изобретения XIX в. не заканчиваются. Консервы изобрели французы в 1806 г., чтобы обеспечить пищей армию Наполеона. Пулемет придумали в начале Гражданской войны в США (1861–1865). Карл Бенц запатентовал свой трехколесный «Моторваген», первый поступивший в массовую продажу автомобиль, в 1886 г. Братья Люмьер начали снимать свои знаменитые короткометражные фильмы на улицах Лиона в 1895 г., а на следующий год в Нью-Йорке и Новом Орлеане открылись первые публичные кинотеатры. В 1805 г. адмирал Нельсон умер на палубе протекавшего деревянного судна, которое атаковало врагов раскаленными пушечными ядрами из твердого металла, но в 1890 г. он смог бы уже подняться на борт электрической подводной лодки, оснащенной торпедами.

Впрочем, как мы уже не раз видели в прошлых главах, изобретение еще не равняется перемене. Несмотря на все усилия Джеймса Шарпа, большинство людей в XIX в. готовили не на газу, а на твердом топливе. Автомобили и кинофильмы тоже далеко не сразу стали частью нашей повседневной жизни. Даже бюстгальтерам понадобилось время, чтобы хорошенько закрепиться, простите за каламбур. Чтобы оценить самые большие перемены в обществе, нужно смотреть не только на новизну и уметь отличать изобретения, которые по-настоящему изменили жизнь Запада, от тех, которые просто помогли облегчить нашу жизнь.

Рост населения и урбанизация

Вы, должно быть, подумали, что книга уже приближается к концу: мы преодолели уже восемь веков, а осталось всего два. Если так, то вы немало удивитесь, узнав, что с исторической точки зрения мы не прошли даже половины пути. Причина этого расхождения в том, что история – это не время, а время – не история. История – это не изучение прошлого как такового, а изучение людей в прошлом. Временем, отделенным от человечества, занимаются ученые и мечтатели. Если мы откроем какой-нибудь ранее неизвестный необитаемый остров, то у него не будет никакой истории: его будут изучать специалисты по естественной истории, ботанике и геологии. Мы не можем написать историю Южного полюса до того момента, как человечество осознало его важность и решило до него добраться. История неразрывно связана с тем, что мы сделали – и как биологический вид, и как отдельные его представители. Таким образом, у крупной страны вроде Италии с населением 60 миллионов человек и богатейшим культурным наследием история намного больше, чем у малонаселенного островка. Это не презрение к маленьким островкам: я лишь констатирую, что страна с 60-миллионным населением каждый день пополняет свою историю в миллион раз бо́льшим количеством человеческого опыта, чем остров с населением в 60 человек. В миллион раз больше человеческого общения, в миллион раз больше общественных течений, в миллион раз больше болезней и боли. Мы должны считать не только время, но и человеческое время – то есть объем опыта, содержащийся в одном дне или годе.

Подобный «объемный» подход к человеческому времени можно применить для сравнения и веков, и разных стран. Если сложить все дни, прожитые обитателями Европы за тысячу лет между 1001 и 2000 гг., то относительные пропорции тысячелетнего населения вы увидите на графике справа. Если бы история и время были одним и тем же, то на графике мы увидели бы 10 равных секторов по 36 градусов. Но на деле разница на графике очень заметна. Мы видим, что перемены, описанные в первой главе книги, были пережиты примерно тремя процентами всего населения Европы за тысячу лет. Со всеми поразительными переменами XVI в. имели дело менее шести процентов. Я не хочу сказать, что этим столетиям нужно было посвятить меньше страниц, – в них произошли глубочайшие изменения, которые легли в основу всего, что случилось после них, – но это в самом деле означает, что перемены, затронувшие наибольшее количество людей, произошли главным образом в последние два века. Более того, вышеприведенный график даже недооценивает перекос в сторону современности на Западе, потому что не учитывает население США, Австралии, Канады, ЮАР и Новой Зеландии, а также вестернизированных жителей Латинской Америки, Индии и Дальнего Востока. Если смотреть в мировых масштабах, то лишь треть всей истории относится к первым восьми векам второго тысячелетия. Если значительность любого изменения учитывать с поправкой на количество людей, затронутых этим изменением, то мы наконец дошли до дивизиона тяжеловесов.

Не во всех странах скачок населения в XIX в. вышел одинаковым. Население Франции увеличилось с 28,7 миллиона до 40,7 миллиона человек (42 процента) – это лишь четвертый век по росту населения, начиная с 1001 г. Население Италии увеличилось намного значительнее: с 18,09 миллиона человек в 1800 г. до 32,97 миллиона человек в 1900 – на 82 процента, это самая значительная прибавка в истории. Население Испании и Португалии увеличилось соответственно на 75 и 86 процентов, Германии – на 130, европейской части России – на 181. Население Британских островов в целом увеличилось на 153 процента, но за этой цифрой скрывается другая: население Англии, колыбели промышленной революции, выросло на невероятные 246 процентов. Подобный феномен казался немыслимым еще век назад. Когда статистик Грегори Кинг выполнял свои вычисления по Великобритании в 1695 г., он предположил, что население Лондона превысит миллион человек в 1900 г., а к 2300 г. население страны будет составлять 10,8 миллиона человек. На самом же деле население Лондона с пригородами достигло миллиона уже в 1800 г., а население страны в целом – 10,8 миллиона в том же году, за пять столетий до даты, предсказанной Кингом. Но даже этот прирост бледнеет перед Новым Светом: некоренное население Америки (в том числе рабы) за XIX в. увеличилось на 1,335 процентов, Канады – на 1,414 процентов, а недавно заселенной Австралии – на 72,200 процентов, с 5,2 тысяч до 3,76 миллиона человек.

Пропорции населения Европы во все века второго тысячелетия (в человеко-днях)

Рост населения по большей части был обусловлен сочетанием двух факторов: увеличением запасов еды и улучшением транспорта. Сельскохозяйственная революция не закончилась в 1800 г.: ее наследием стали постоянные инновации в земледелии и инвестиции в новые машины. Излишки злаков и количество доступного мяса и молока увеличились. Разрабатывались новые, эффективные методы хранения и транспортировки этих излишков по всей Европе. К 1860 г. Великобритания импортировала около 40 процентов всей своей пищевой продукции. Голод по-прежнему убивал людей тысячами – в Мадриде (1811–1812), Ирландии (1845–1849) и Финляндии (1866–1868), – но после появления поездов дальнего следования нехватка пищи в Западной Европе в мирное время практически полностью ушла в прошлое. Раньше люди заводили столько детей, сколько могли прокормить, теперь же появилась возможность заводить их столько, сколько удастся родить, а это число тоже росло благодаря постепенному снижению материнской смертности. В 1700 г. в Лондоне при родах умирали 144 женщины из каждых 10 тысяч, в 1800 – 77, а в 1900 – всего 42[152].

Всем этим новым людям нужно было как-то зарабатывать на жизнь. В прошлом многие из них работали бы на земле, поддерживая сельское хозяйство, от которого зависела их жизнь. Но быстрые перемены в этой отрасли привели к тому, что для работы в полях требовалось все меньше и меньше людей. Благодаря улучшенной ротации, новой конструкции плугов и паровым машинам фермеры, которым когда-то едва удавалось вырастить достаточно пищи для себя и своей семьи, теперь собирали такой урожай, что могли прокормить многих. В 1700 г. около 70 процентов населения Европы трудились в полях. В 1801 г., согласно переписи населения в Англии и Уэльсе, лишь 18 процентов работали в сельском хозяйстве, а к 1901 г. эта цифра упала до 3,65 процента. Люди больше не могли зарабатывать на жизнь в сельской местности. По всей Европе они уходили из деревень, отрываясь от сельских корней, и отправлялись в города, где на фабриках всегда находилась работа. То же произошло в Америке и Канаде. Иммигранты во второй половине XIX в. обнаруживали, что большинство земель уже освоено, и им тоже приходилось селиться в городах.

Растущему населению по обе стороны Атлантики нужно было где-то жить. Начали расти длинные линии городских террас, особенно в городах индустриализированной и быстро урбанизировавшейся Великобритании. Лишь в Нидерландах под конец их золотого века, в 1700 г., ранее наблюдался такой быстрый рост количества горожан. Но процент жителей в голландских городах уменьшался: в стране не было угля, так что индустриализация шла медленно. К 1850 г. Великобритания обошла Нидерланды и стала крупнейшей урбанизированной страной в мире. Еще одной важной вехой стал 1870 г.: в городах Британии стало жить больше людей, чем в сельской местности. Но даже это не дает нам полного представления о масштабах перемен. Англия превратилась из страны с 80 процентами сельского населения в 1800 г. в страну с 70 процентами городского населения в 1900. Ей наступали на пятки быстро индустриализировавшиеся Бельгия и Германия (52,3 и 47,8 процента городского населения в 1900 г. соответственно), недалеко отставали и постоянно растущие Соединенные Штаты Америки (35,9 процента).

Процент населения, жившего в городах с более чем 5000 жителей в Великобритании, Европе и других развитых странах (США, Канаде, Австралии ) [153]

Растущие города поглощали не только еду и напитки, но и кирпичи и сланец, деревянную мебель и железные инструменты, уголь и газ. Инфраструктура, поставлявшая их, – железные дороги, трубопроводы, корабли, телеги, лошади, – тоже требовала огромного количества сырья, которое нужно было производить и перевозить. Города привели все в движение, и они нуждались в предпринимателях, которые заимствовали деньги у банков и тратили их, и эти циклы «займи – потрать» становились все больше и быстрее. Но чтобы встроиться в этот экономический цикл, новоприбывшим из деревни нужно было найти работу, а это значило или стать фабричным рабочим (которых и без того было в избытке), или освоить ремесло. В городах жило и работало столько людей, что тем, кто посвящал свое время конкретному ремеслу, приходилось жить в условиях жесткой конкуренции, а конкуренция заставляла их изобретать. Им пришлось брать деньги в долг и вкладывать их в машины, которые давали коммерческое преимущество перед конкурентами. Тем же, кто решил влиться в ряды фабричных рабочих, пришлось обменять перенятые от отцов навыки на одну определенную повторяющуюся операцию с машиной; по сути, они превратились в винтики огромного механизма промышленности. В 1800 г. большинство рабочих, которым требовалась новая мебель, обычно покупали древесину и обрабатывали ее сами, а вот к 1900 г. они уже шли в магазин и покупали готовую мебель, сделанную на фабрике. Начался инфляционный цикл: рост населения стимулировал урбанизацию, урбанизация стимулировала рост промышленности и транспорта, которые, в свою очередь, поддерживали дальнейший рост населения, дальнейший рост урбанизации и специализации и так далее. Рост населения и урбанизация привели к экспоненциальному росту перемен, начавшихся в результате Промышленной революции, покончив с прямыми отношениями между людьми и землей, которые существовали с тех самых времен, когда человечество в каменном веке впервые занялось земледелием. Перефразируя слова экономиста Джона Мэйнарда Кейнса, главным вопросом для растущего европейского населения стало не то, как выжить, а то, как именно жить.

Транспорт

Города не могли расти без соизмеримого роста транспортной инфраструктуры, поддерживавшей их. Соответственно, в XIX в. достижения предыдущего столетия в дорожном и канальном транспорте, которые мы обсудили в прошлой главе, еще больше преумножились. В XIX в. построили новые каналы, расширилась сеть дорог и, конечно же, появились железные дороги.

До этого рельсы использовали для транспортировки тяжелых грузов не одно столетие – в частности, рельсовыми вагонетками на конной тяге перевозили уголь задолго до 1800 г. Но в 1804 г. Ричард Тревитик первым стал использовать для рельсового транспорта паровые машины, устанавливая их в шахтах Южного Уэльса и Северо-Восточной Англии. В 1812 г. был построен паровоз «Саламанка», обслуживавший угольную шахту в Лидсе, а в 1813 г. Уильям Гедли и Томас Гекворт для Вайламской угольной шахты построили паровоз «Пыхтящий Билли». В следующее десятилетие Джордж Стефенсон, отец которого работал в Вайламе, построил несколько промышленных паровозов для перевозки угля. На знаменитом открытии железной дороги Стоктон – Дарлингтон в 1825 г. Стефенсон проехал по ней на одном из своих паровозов, «Локомотиве № 1», со скоростью 38 километров в час, перевезя вагон с пассажирами. Его еще более знаменитый паровоз, «Ракета», выиграл соревнование за право работать на 56-километровой железной дороге Ливерпуль – Манчестер в 1829 г. Линия открылась 15 сентября 1830 г. при трагических обстоятельствах: депутат парламента от Ливерпуля, недавно ушедший в отставку военный министр Уильям Хаскиссон, споткнулся на путях перед «Ракетой», и паровоз его переехал. Хаскиссон лишился ноги и потерял много крови. Стефенсон поспешно – со скоростью почти 60 километров в час, – отвез умирающего депутата в Экклз, чтобы ему оказали медицинскую помощь, но, увы, мистер Хаскиссон стал первой жертвой новой отрасли промышленности. О его смерти в подробностях сообщили все газеты Англии и многие зарубежные. Это стало еще одним «моментом Колумба», когда все увидели широко распахнутую дверь в будущее.

«Ракета» Стефенсона запустила в Англии железнодорожную манию. Тысячи людей скупали акции строительных фирм, которые собирались проводить железнодорожные ветки в их местность. А строительство железных дорог было невероятно дорого. Сначала железнодорожная компания должна была получить парламентскую хартию на строительство новой линии – это уже стоило тысячи фунтов. Затем – выкупить землю, на которой будут прокладываться рельсы, иногда у сотен разных владельцев. После этого нужно было построить подвижной состав, паровозы, депо, станции, а также нанять квалифицированных инженеров и администраторов. Тем не менее идея вдохновила многих. Когда железные дороги были построены, они не принесли ожидаемых огромных барышей, но зато обеспечили быструю и дешевую транспортировку грузов на большие расстояния. К 1840 г. на Британских островах уже проложили 2410 километров железных дорог, к 1850 – 10 655 километров, к 1860 – 16 790 километров, к 1900 – 35 185 километров. Или, если говорить о перевозках, в 1838 г. железные дороги перевезли 5,5 миллиона пассажиров, в 1842 – 24,5 миллиона, в 1845 – 30 миллионов, а после этого начался настоящий рост популярности. По Закону о железных дорогах от 1844 г., железнодорожные компании обязаны были предоставить не менее одного поезда в день пассажирам третьего класса по цене не более одного пенса за милю. В 1855 г. железные дороги ежегодно перевозили 111 миллионов пассажиров в год, а к 1900 г. эта цифра увеличилась до 1,11 миллиарда[154].

Железные дороги изменили мир, и это не преувеличение. Первая пассажирская железная дорога в Америке открылась в 1830 г. В Бельгии и Германии первые линии открылись в 1835 г., в Канаде – в 1836, в Австрии, России, Франции и на Кубе – в 1837, а в Италии, Нидерландах и Польше – в 1839. В 1841 г. открылась первая международная железная дорога, связавшая Страсбург и Базель. К 1850 г. в Париже было уже шесть вокзалов: Сен-Лазар (1837), Монпарнас (1840), Аустерлиц (1846), Северный (1846), Восточный (1849) и Лионский (1849). Наибольшую выгоду от новой технологии получили жители Северной Америки с ее огромными пространствами. В 1835 г. американцы построили вдвое больше железных дорог, чем британцы (компания «Пони-Экспресс» просуществовала недолго), а в 1869 г. наконец удалось связать западное и восточное побережья страны. К 1900 г. в Америке проложили более 220 000 миль (около 350 000 км) железных дорог – столько же, сколько в Великобритании, Германии, России, Франции и Австро-Венгрии, вместе взятых. Но Европа тоже не отставала: с 1883 г. можно было доехать на «Восточном экспрессе» из Парижа до Константинополя. Железные дороги стали соединять мир по точкам.

Последствием этой огромной экспансии стало не только удобство: железные дороги сделали общество более однородным. Ранее не было никаких причин устанавливать все часы в стране на одно и то же время: никому не было дела, что пять часов вечера в Ливерпуле не совпадали с пятью часами вечера в Манчестере. Но после того как поезда соединили два города и стали работать по единому расписанию, возникла необходимость синхронизировать часы во всей стране. Кроме того, до появления железных дорог не существовало единого стандарта написания названий многих населенных пунктов; теперь же вывески на железнодорожных станциях де-факто превратились в официальные названия. Однородность распространилась и на здания: до появления железных дорог дома строили из местных материалов; в Мортоне и Дартмуре – из гранита, в Котсволдсе – песчаника, в Суссексе – кремня, в Кенте – дерева. Благодаря железным дорогам стало возможным перевозить дешевые, прочные кирпичи в любой город страны, так что от традиционных строительных материалов постепенно отказывались, равно как и от местных стилей строительства, которые оказались заменены стандартными «современными» конструкциями. Железные дороги уничтожили локализм и многими другими способами. Когда-то дороги к городу в базарный день были заполнены фермерами, которые вели скот в город, чтобы продать его местным мясникам. После того как до Мортонхэмпстеда в 1866 г. провели железнодорожную ветку, фермеры стали продавать животных посредникам на новом рынке скота неподалеку от станции, а те перевозили их по железной дороге в намного более крупный город Ньютон-Эббот. В конце концов, фермеры избавились от посредников и стали отправлять животных прямо на бойню по железной дороге, а местный рынок закрылся. В графстве Девон, где когда-то было около 70 маленьких торговых городков, торговля теперь сконцентрировалась в 20 крупных и средних городах, связанных железнодорожным транспортом.

Длина железнодорожных путей в странах Европы в милях, 1840–1900 [155]

Сегодня мы смотрим на появление железных дорог исключительно в положительном свете, как на потрясающее достижение, но нельзя забывать, что «современная жизнь» оказалась в то время травматичным опытом для многих сотен тысяч людей. Покинув деревни, в которых они выросли, многие оказались не готовы к жизни в городах, потому что их культура была основана на сложном наборе доверительных отношений внутри сельской общины. Тысячи людей так и не смогли стать частью нового общества. В Англии в 1845 г. каждое графство обязали открыть сумасшедший дом, куда семьи отправляли родственников, которые не смогли адаптироваться в новых условиях. Перечитывая реестры этих сумасшедших домов, мы видим сотни печальных историй: одни женщины просто смотрели пустым взглядом в угол комнаты, другие срывали с себя одежду и выкрикивали религиозные откровения; мужчины порой выдвигали фантастические идеи обогащения в городах, а некоторые заявляли о страстном желании переспать с королевой Викторией[156]. Даже те, кому удалось сохранить здравый рассудок, очень страдали, видя, как в деревне становится все меньше жителей, а друзья и родные разъезжаются. Посещаемость церквей между 1850 и 1900 г. уменьшилась с 40 до 20 процентов. Некоторые деревенские церкви закрылись, а вместе с ними погибли и их общины. Города высосали жизнь из сельской Англии, а «соломинками» для этого послужили железные дороги.

Для многих других, однако, железные дороги открыли целый мир возможностей. Молодые мужчины и женщины теперь путешествовали по всей стране, к их услугам открылись тысячи гостиниц и пансионатов. До 1850 г. подавляющее большинство англичан вступали в брак с представителями своего или соседнего прихода. После этого времени количество людей, вступавших в брак с жителями другого графства или даже другой страны, значительно увеличилось. Могу привести в пример свою собственную семью: моя прабабушка Кэтрин Терри как раз была из «поколения железных дорог». Ее мать родилась в 1832 г. в Стоумаркете, графство Суссекс; сама она родилась в 1863 г. в приходе Вудчерч в графстве Кент, где жил ее отец. В 1883 г. она с отцом переехала в Плимут, где вышла замуж за моего прадеда Джона Фрэнка Мортимера и навсегда обосновалась в Девоне. Люди среднего достатка впервые в жизни обнаружили, что могут ездить на большие расстояния по делам, ради удовольствия, развлечений и романтических отношений. Более того, они еще и могут потом в любое время вернуться домой. 340-километровая поездка из Плимута в Лондон в XVII в. у вас бы заняла неделю, в 1822 г. – 32 часа езды на дилижансе, а в 1883 г. вы бы провели всего шесть часов в поезде. Краткое примечание в дневнике моей прабабушки вскоре после свадьбы: «Выехала из Плимута на вокзал Ватерлоо на поезде в 16:14. Прибыла на вокзал Ватерлоо около 22:30».

Железные дороги стали не единственным результатом влияния паровых машин на транспорт. Широко известно, что первый пароход построил Уильям Саймингтон в 1803 г., а в следующем десятилетии американский «Клермонт» уже перевозил пассажиров по реке Гудзон. Первым пароходом, предназначенным для регулярного океанского сообщения, стал построенный Изамбардом Кингдомом Брюнелем в 1838 г. «Грейт Вестерн». До того времени корабли, пересекавшие Атлантический океан, передвигались исключительно при помощи ветра. Если ветра не было или он дул в противоположную сторону, им приходилось дрейфовать. Если ветер дул не совсем в нужном направлении, то капитан мог маневрировать, но продвижение было медленным. Пароходы все изменили. В 1843 г. на воду сошел пароход Брюнеля «Великобритания» – первый пароход с железным корпусом и винтом, ставший крупнейшим судном того времени. Хотя сама «Великобритания» в конце концов стала обслуживать австралийский маршрут, новаторские элементы конструкции, использованные при ее строительстве, уменьшили время пересечения Атлантического океана с 14,5 дня, как у «Грейт Вестерн» в 1838 г., до 9,5 дня в 1855 г. и 5,5 дня в 1900. Миллионы эмигрантов из Европы отправились на новые континенты и к новой жизни; они смогли позволить себе путешествие, потому что оно длилось недолго, а перевозили их на больших кораблях. В 1869 г., после открытия Суэцкого канала, путешествия из Европы в Индию и Восточную Африку тоже стали намного быстрее, безопаснее и дешевле. Подобные транспортные достижения подстегнули воображение Жюля Верна, и он написал «Вокруг света за восемьдесят дней» (1873). Главный герой книги, Филеас Фогг, заключает пари с друзьями из лондонского «Реформ-клуба», что сможет совершить кругосветное путешествие и вернуться в клуб за эти самые 80 дней; ему удается сделать это буквально в последний момент. Но к тому времени, когда роман был опубликован, подобное путешествие было вполне реалистичным благодаря связи пароходных линий и индийских железных дорог. В 1889 г. американская журналистка Нелли Блай объехала вокруг света всего за 72 дня. Это было прорывом по сравнению с трехлетними кругосветными путешествиями предыдущих эпох.

В XIX в. состоялась революция и в дорожном транспорте. Самоходная паровая повозка была изобретена французом Николя-Жозефом Кюньо в 1769 г., но популярности не обрела. В начале XIX в. были и другие попытки создать паровые дорожные транспортные средства, которые сравнились бы по эффективности с железными дорогами, но люди, достаточно богатые, чтобы приобрести себе паровую карету, совершенно не хотели лично кидать лопатой уголь. Примерно с 1860 г. благодаря ряду изобретений паровые транспортные средства стали практичнее. Паровые катки позволяли строить более ровные и удобные дороги. Тягачи перевозили по этим дорогам огромные грузы, например целые связки бревен, а паровые тракторы и локомобильные плуги позволили фермерам отказаться от лошадей.

Настоящая дорожная революция произошла благодаря не пару, а человеческим мышцам. В начале 1860-х гг. появились первые велосипеды. Поначалу их делали полностью из дерева, но вскоре появились и металлические рамы, и резиновые шины. К 1869 г. стали производить «пенни-фартинги». Их считали довольно опасными, так что они оказались вытеснены с рынка после изобретения «безопасного велосипеда», популяризированного Джоном Кемпом Старли в 1885 г. К 1890 г. появились цепная передача, защита цепи, ручные тормоза и пневматические шины. Для сотен тысяч людей велосипед стал символом свободы. Не тратя денег на содержание лошади и конюшни, они могли, крутя педали, преодолеть 50 километров в день, добираясь до мест, куда не ходили поезда. Или же могли сесть в поезд с велосипедом, а потом доехать на нем до места назначения от ближайшей станции. Соответственно, появилась возможность посетить места в сотнях миль от дома, не неся при этом значительных расходов. С точки зрения свободы путешествий самые значительные перемены произошли не в XX, а в XIX в.

Коммуникации

Мы уже видели, насколько тесно в прошлом столетии были связаны коммуникации и транспорт. Отправитель сообщения, конечно, не обязан был лично галопом скакать на лошади, чтобы доставить его, но кто-то все равно должен был везти письмо или посылку. В XIX в. эта связь оказалась разорвана. Но прежде чем мы познакомимся с миром телекоммуникаций, нужно рассмотреть инновации и в пересылке писем старым способом.

В январе 1837 г. Роуленд Хилл, неудавшийся школьный учитель, ставший мелким государственным служащим, отправил свой памфлет «Реформа почты, ее значение и целесообразность» британскому правительству. В нем он жестко раскритиковал неэффективную и дорогую почтовую службу страны: она брала двойную сумму за два листа бумаги вместо одного, повышала цену за расстояние и возлагала всю ответственность за оплату на получателя. А поскольку получатели часто платить отказывались, затраты на доставку писем возлагались на других клиентов почты. Хилл вместо этого предложил единообразную систему: один пенс за отправку письма весом менее половины унции (14 граммов) в любое место королевства, причем оплачивает посылку отправитель. Доказательством оплаты станет демонстрация почтовой марки. Отличная идея, подумаете вы. Кто возразит против такой системы? Главным оппонентом оказался Уильям Лидер Маберли, глава почтовой службы. Его больше интересовала прибыльность почты, чем легкость и дешевизна доставки писем. Хилл выиграл первый раунд их битвы: ему поручили ввести систему «почты за пенни» в действие. Его проект оправдался, когда «черный пенни», первая в мире почтовая марка, поступил в продажу в 1840 г., и им воспользовались сотни тысяч людей. В 1839 г. в среднем отправлялось по три письма на душу населения в год, а в 1860 г. это число возросло до 19[157]. Но Маберли нанес ответный удар. Несмотря на рост количества пересылаемых писем, почтовая служба понесла убытки, так что в 1843 г. Хилл потерял работу. В том же году, по счастливому стечению обстоятельств, в Цюрихе и Бразилии стали активно пользоваться его изобретением – наклеиваемой почтовой маркой. В конце концов, после смены правительства в 1846 г. Хилла вернули на прежнюю должность, и он стал национальным героем.

Пока Хилл разрабатывал новые эффективные методы почтового сообщения, различные изобретатели работали над способами мгновенной передачи сообщений на далекие расстояния. Первая успешная система электрического телеграфа была изобретена Френсисом Рональдсом в 1816 г. На заднем дворе своего дома в Хаммерсмите он проложил 12 километров проводов между двумя столбами и успешно сумел передать по ним электрические импульсы. Эти импульсы поворачивали стрелку приемника в сторону определенной буквы алфавита. Из-за того, что система нормально работала только в сухую погоду, Рональдс построил подземную версию, заключенную в стеклянную трубку. Понимая всю важность мгновенной передачи данных на большие расстояния, он написал в Адмиралтейство и предложил продемонстрировать свою систему. Ответ, подписанный секретарем Адмиралтейства Джоном Барроу, возможно, стал величайшей ошибкой в истории технологии. Барроу заявил, что «любые телеграфы теперь совершенно не нужны»[158]. Это покажется удивительным, но в Адмиралтействе считали, что недавно принятая система семафоров – если проще, люди, размахивающие флагами, – эффективнее. Рейнольдс, к счастью, сумел оправиться после этой неудачи. Он опубликовал статью о своих экспериментах в 1823 г., а затем изобрел способ автоматического снятия показаний научных приборов. Много лет спустя, когда новинка получила широкое распространение, он подал петицию с просьбой признать его изобретателем телеграфа. Долгое время к ней оставались глухи, и лишь в 1870 г. премьер-министр Уильям Гладстон признал несправедливость и даровал Рональдсу рыцарское звание.

Первого практического применения электрического телеграфа пришлось ждать до конца 1830-х гг. В Америке Сэмюэль Морзе и Альфред Вейл разработали систему телеграфа и отправили первое сообщение в 1838 г. К 1861 г. американская телеграфная система связала восточное и западное побережья. Английские изобретатели независимо от американцев произвели похожую революцию: Чарльз Уитстон и Уильям Фотергилл Кук запатентовали телеграфную систему и построили ее параллельно железнодорожным путям, которыми владела железнодорожная компания «Грейт Вестерн». В 1843 г. телеграфный провод соединил лондонский вокзал Паддингтон и город Слау. Через два года Сара Харт, мать двоих маленьких детей, была отравлена синильной кислотой в Солт-Хилле, неподалеку от Слау. Убийца спокойно прошел на станцию и сел в поезд до Лондона. Сосед, услышавший крики, обнаружил умирающую миссис Харт и позвал на помощь. Преподобный Э. Т. Чампнис последовал за убийцей на станцию, увидел, как тот садится в поезд, и тут же приказал начальнику станции отправить в Паддингтон следующую телеграмму:

«В Солт-Хилле только что было совершено убийство, и подозреваемый в убийстве приобрел билет первого класса до Лондона на поезд, который отошел от Слау в 19:42. Он одет в облачение квакера, с большим коричневым плащом длиной почти до пят; сидит в последнем купе второго вагона первого класса».

Убийцу заметили у вокзала Паддингтон и увидели, как он сел в омнибус. Вскоре его арестовали и повесили за совершенное преступление. Газеты описывали происходящее во всех подробностях, особенно подчеркивая роль телеграфа в задержании убийства. Люди в очередной раз поняли, что наступила новая эра. У военных, конечно, есть семафорные сигналы, но никакое размахивание флагами не сравнится с этим революционным изобретением. Впервые в истории обычные люди получили возможность передавать сообщения быстрее, чем могли доехать сами. Убийца, конечно, мог сесть в Ливерпуле на корабль до Нью-Йорка, чтобы избежать «длинной руки закона», но с 1866 г., когда по океанскому дну проложили телеграфный кабель, возросла вероятность, что «длинная рука» схватит его и там – сразу по прибытии. С 1872 г. телеграмму можно было отправить из Англии в Австралию, а с 1876 – в Новую Зеландию.

Благодаря растущей сети телеграфных линий информацию стало возможно передавать практически мгновенно в почти любой город мира. Последние несколько миль от телеграфа до дома все-таки требовали личной доставки телеграммы посредством почтальона, но это была лишь небольшая задержка. Выгоду от дешевой и быстрой пересылки сообщений оценили и частные лица, и бизнесмены, и полиция; но еще более очевидной она оказалась для государств. Вспомните прошлое столетие, когда Тюрго удалось сократить время путешествия из Парижа в Тулузу с 15 дней до восьми. Теперь же информация из одного города в другой передавалась моментально. Если в Тулузе случался кризис, местные администраторы могли тут же обратиться в Париж и ожидать ответа правительства. Более того, от них теперь ждали постоянного общения с центральным правительством, а если они не сообщали о чем-либо важном, то несли за это личную ответственность. Особенно это было важно для британцев, которым нужно было управлять всемирной империей: Лондон теперь мог отправлять прямые приказы вице-королю Индии, верховному комиссару Канады или генеральному агенту Южной Австралии. Правительства, став более уязвимыми к критике со стороны парламентской оппозиции, газет или публики, поняли, что необходимо управлять подчиненными непосредственно, а не доверять назначенцам принимать самостоятельные решения от их имени.

Следующий шаг был сделан в 1876 г., когда Александр Белл получил патенты в Америке и Англии на «разговоры по телеграфу» – так он называл телефон. В марте того же года Белл произнес первую в истории фразу по телефону, обратившись к своему техническому ассистенту Томасу Уотсону после того, как перевернул стеклянную банку с химикатами: «Мистер Уотсон, подойдите сюда, вы мне нужны!» В 1878 г. состоялся успешный телефонный звонок по 185-километровому проводу из Лондона в Норидж; в том же году вышла телефонная книга штата Нью-Хейвен. Через два года «Телефонная компания» выпустила первую телефонную книгу Лондона, в которой были указаны более 250 подписчиков. Вскоре после этого изобрели телефонные номера, потому что количество подписчиков росло слишком быстро, и операторы не могли помнить их всех наизусть. К 1886 г. начали строить телефонные будки, в которых брали два пенса за трехминутный разговор. К 1900 г. в США было уже 17,6 телефона на каждую тысячу человек[159]. Коммуникации пережили вторую революцию: сначала телеграф позволил отправлять односторонние мгновенные сообщения на большое расстояние, теперь же телефон сделал возможным и двустороннее общение. К 1900 г. Гульельмо Маркони отправлял радиосообщения через Ла-Манш из Англии во Францию, а к концу 1901 г. сумел передать сигнал через Атлантический океан. Первый морской сигнал SOS был принят в 1899 г. плавучим маяком Ист-Гудвин, благодаря чему команду немецкого корабля «Эльба» эвакуировало спасательное судно из Рамсгейта. А ведь меньше чем сто лет назад лейтенанту Лапенотье пришлось скакать на лошадях 37 часов, спеша изо всех сил из Фалмута в Лондон, чтобы доставить новость о победе в Трафальгарской битве.

Здравоохранение и санитария

У городов во все века были три общие черты: вонь, перенаселенность и попрошайки. Если хотя бы одна из этих черт отсутствует, то можете быть уверены: город не органично вырос, а был спроектирован по капризу какого-нибудь филантропа или диктатора. В начале XIX в. на Западе не было таких «необычно чистых» городов. Все города воняли и были переполнены нищими. Городские улицы были грязными, но запахи, доносившиеся из выгребных ям, спрятанных под домами в трущобах, были еще хуже. Целые районы страдали от болезней. Нищета порождала нездоровье, а нездоровье усугубляло нищету, утягивая городскую бедноту в трясину жалкой жизни. Средний возраст смерти рабочих в Бетнал-Грин в 1842 г. составлял всего 16 лет; у более зажиточных жителей Лондона он равнялся 45 годам[160]. Но общество, похоже, такая ситуация совершенно не беспокоила, и люди даже не пытались с ней что-то сделать. Лучшей профилактикой в глазах образованных людей было держаться подальше от мерзких запахов и трущоб, купив себе уютный домик в пригороде. Вопросы о том, как и почему нужно менять образ жизни бедняков, нисколько не интересовали широкую публику. А медицинское сообщество точно так же не интересовалось, почему они больше страдают от болезней. Французский хирург, которому стало интересно, почему у бедняков на одной парижской улице смертность была более чем на 50 процентов выше, чем у зажиточных горожан на соседней улице, пришел к выводу, что во всем виновата аморальность. Если бы бедняки были не такими морально разложенными, то жили бы дольше, да и их дети тоже[161]. Те, кто скептически относился к эффективности подобных «моральных улучшений», обращались к старому убеждению: миазмы, состоящие из газов, выделяемых гниющей плотью, создают смрадный воздух, который входит в организм и вызывает болезни. С их точки зрения, причиной болезней бедноты была неопрятность. Альтернативные объяснения, например предложенные Джироламо Фракасторо, который в своем труде «О заражении» (1546) утверждал, что недуги распространяются посредством «семян болезни», были забыты[162]. Профилактика оказалась парализованной.

Замечательным исключением из этого «паралича» стала вакцинация. В 1790-х гг. врач Эдвард Дженнер заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, получают иммунитет от «обычной» оспы. 14 мая 1796 г. Дженнер привил восьмилетнего мальчика Джеймса Фиппса коровьей оспой от больной доярки. Через шесть недель он ввел мальчику ужасный вирус Variola. Оспа у Фиппса не развилась. Ликующий Дженнер попытался убедить Королевское общество опубликовать его открытие; они не спешили, потому что доказательств было слишком мало. Дженнер провел дополнительные эксперименты в 1798 г. и опубликовал результаты в статье «Исследование причин и действия коровьей оспы» в том же году. Его работа сразу же привлекла немало внимания. К 1803 г. ее перевели на латинский, французский, немецкий, итальянский, голландский, испанский, французский и португальский языки. Карл IV Испанский сделал прививку своим детям и отправил королевского врача Франсиско де Бальмиса к 20 детям из приюта в Колумбию, где началась эпидемия оспы. Вирус коровьей оспы во время путешествия через Атлантику удалось сохранить, заражая одного ребенка от другого. Де Бальмису удалось сделать прививки более чем 100 000 пациентов в Карибском бассейне и Латинской Америке. Постепенно страны сделали прививки от оспы обязательными вскоре после рождения, хотя в самой Великобритании эту меру ввели лишь в 1853 г. Другие болезни, впрочем, продолжали убивать, как и всегда, находя огромное количество жертв в перенаселенных городах Европы и Нового Света.

На эту мутную медицинскую сцену вышел венгерский врач Игнац Земмельвейс. В 1846 г. он работал в одной из двух бесплатных акушерских клиник в Вене; некоторые беременные женщины, с которыми он работал, умоляли его отпустить их в другую клинику. Причина была проста: в его клинике смертность составляла около 10 процентов, а в другой – всего лишь около 2,5 процента. Никто не мог понять, в чем же дело. Две клиники ничем не отличались друг от друга, кроме состава сотрудников: в клинике Земмельвейса работали высококвалифицированные врачи, а в другой – только акушерки. А потом, в марте 1847 г., один из коллег Земмельвейса умер после того, как его случайно порезал скальпелем студент во время вскрытия. Земмельвейс заметил, что на трупе коллеги были заметны те же симптомы, что и у женщин, умиравших в его клинике. Он выдвинул теорию, что «трупные частицы» перешли с тела умершего на скальпель студента во время вскрытия, и именно они убили его коллегу. Земмельвейс понял, что этим можно объяснить более высокую смертность женщин в его клинике: за ними ухаживали врачи, которые в том числе и проводили вскрытия, в отличие от другой, где за пациентками ухаживали только акушерки. После этого он ввел в своей клинике строгий режим мытья рук в растворе хлорной извести. Практически сразу же смертность уменьшилась до того же уровня, что и в другой клинике.

Студенты Земмельвейса были впечатлены, и новость быстро распространилась среди медиков. Большинство первоначальных реакций на его режим оказались, однако, негативными. Врачи объявили, что это очень напоминает устаревшие теории заражения вроде «семян болезни» Фракасторо. Другие боялись, что теория «трупных частиц» слишком похожа на магическое понимание тела, и сочли ее враждебной науке. После того как договор Земмельвейса с клиникой закончился, его не стали продлевать, и клиника вернулась к прежнему, антисанитарному и опасному для жизни, режиму. На новом месте Земмельвейсу снова удалось снизить смертность среди рожениц с помощью того же режима мытья рук и дезинфекции инструментов, но медицинские авторитеты по-прежнему отказывались признать его теорию. В конце концов, в 1861 г. он издал книгу о своей работе, но отзывы оказались плохими, что лишь усилило его разочарование. Он стал одержим неприятием своей работы со стороны врачей, которых больше интересовала собственная репутация, чем помощь испуганным пациенткам. Вскоре он пережил нервный срыв, и в 1865 г. его поместили в сумасшедший дом, где он был избит охраной и вскоре умер от заражения крови. Ему было 47 лет. Лишь через два десятилетия появилась научная работа Луи Пастера, в которой было доказано, что теория Земмельвейса о «трупных частицах» была, по сути, верной.

Пока Земмельвейс пытался спасти жизни несчастных беременных женщин Вены, социальный реформатор Эдвин Чедвик посвятил себя улучшению жизни лондонских бедняков. Он стал инициатором принятия Акта об общественном здравоохранении 1848 г., по которому города должны были организовывать местные комитеты здравоохранения для улучшения трущобных поселений, канализации, городских боен и водоснабжения. Не все считали это хорошей идеей. В одной статье в Times говорилось, что «лучший реформатор санитарии – это холера»[163]. Но дело Чедвика получило неожиданную поддержку во время эпидемии холеры в 1854 г., когда лондонский врач Джон Сноу, описывая новые случаи болезни, обнаружил, что все жертвы брали воду из колодца на Брод-стрит. Сноу приказал снять с колодца рукоятку, чтобы предотвратить новые случаи болезни; источником инфекции оказалась выгребная яма, расположенная в нескольких футах от колодца. И, что важнее всего, он предоставил Отдельной комиссии Палаты общин доказательства, что холера не заразна непосредственно, не зарождается от миазмов дурного воздуха, а передается через воду. Решение, объявил он, состоит в улучшении дренажа и канализации в городе. Когда в 1858 г. на Лондон опустилось «Великое зловоние» – запах из неубранных сточных ям оказался настолько сильным, что парламент даже отменил заседания, – правительство наняло Джозефа Базелджета, чтобы тот перестроил всю канализационную систему столицы. Он занимался этим вплоть до 1875 г. В том же году приняли и второй Акт об общественном здравоохранении, по которому стало обязательным проводить проточную воду и канализацию в каждый новый дом, а в каждом комитете здравоохранения обязательно должен был работать медик. В то же время Жорж-Эжен Осман перестраивал Париж, в том числе и устанавливал новую канализационную систему под бульварами. Современным городам больше не позволяли гнить под массой человеческих отходов.

Несмотря на то что эмпирические исследования показали Джону Сноу, что холера передается через воду, он так и не понял, как именно люди заражались через колодец на Брод-стрит. В 1861 г. Луи Пастер случайно напал на след, который привел его к ответу. Экспериментируя с питательными средами в чашках Петри, Пастер обнаружил, что чашки, которые оставались на открытом воздухе, быстро покрывались плесенью, а вот в закрытых чашках плесень не появлялась. Также он заметил, что питательные среды оставались защищены от плесени и ферментации, если их держали на открытом воздухе, но закрывали пылевыми фильтрами с очень мелкой сеткой. Из этого следовало, что питательные среды заражались некими частицами из воздуха – плесень не являлась исходным свойством самой среды. Статья Пастера на эту тему вдохновила другого француза, Казимира Давена, который ранее обнаружил Bacilli anthraci в крови овец, зараженных сибирской язвой. В 1863 г. Давен опубликовал статью, в которой утверждал, что сибирская язва связана с микроорганизмом, который он обнаружил. В Шотландии хирург Джозеф Листер, прочитав работу Пастера, понял, что частицы в воздухе, возможно, могут вызывать инфекции в ранах его пациентов. В 1865 г. он стал обрабатывать карболовой кислотой надрезы и перевязочные средства, чтобы убить микроорганизмы, вызывающие гангрену, и получил положительные результаты. В Германии Роберт Кох работал над этиологией сибирской язвы, экспериментируя с бациллами, идентифицированными Давеном. В 1876 г. он пришел к выводу, что микробы создают споры, которые с дыханием или же иным способом попадают в кровеносные сосуды и размножаются в крови, что приводит к смерти животного. В 1878 г. Кох обнаружил микроб, вызывающий заражение крови, а в 1882 г. – микроб, вызывающий туберкулез, одну из самых смертоносных болезней в истории. Сам Пастер экспериментировал с прививками против сибирской язвы, куриной холеры и бешенства. 6 июля 1885 г. он сделал знаменитую прививку девятилетнему мальчику Жозефу Мейстеру, которого два дня тому назад укусила бешеная собака. Жозеф выжил, как и другой мальчик, которому сделали прививку через три месяца – его укусила собака, от которой он пытался защитить других детей. Наступила эпоха микробной теории заболеваний, как назвал ее Пастер.

Все медицинские открытия в той или иной степени являются вопросами здравоохранения, и здесь можно было бы обсудить множество других достижений. Одним из таких достижений стало использование анестетиков, впервые открытых в 1840-х гг., другим – успешное применение кесарева сечения: в начале века эта операция была средством, к которому прибегали в последнюю очередь, потому что практически во всех случаях приводила к серьезной кровопотере и смерти матери. Куда чаще врачи начала XIX в. для спасения жизни роженицы предпочитали фетальную краниотомию – разрушение черепа новорожденного и извлечение частей плода через влагалище. Одним из очень редких случаев, когда удалось спасти жизнь и матери, и ребенка, стала операция, выполненная около 1820 г. в Южной Африке британским военным врачом, доктором Джеймсом Барри, который, как выяснилось после смерти, оказался женщиной, всю жизнь притворявшейся мужчиной. С 1880-х гг., однако, операцию стали проводить более регулярно, и в большинстве случаев это сулило положительный исход и для матери, и для ребенка. В течение XIX в. ожидаемая продолжительность жизни при рождении росла по всей Европе – примерно с 30 лет до почти 50, – так что вышеупомянутые изменения действительно повлияли на жизнь многих людей. В XIX в. на Западе обнаружили причины большинства заболеваний, а также, во многих случаях, способы их профилактики, лечения и ограничения распространения.

Фотография

Недавно у меня брали интервью о Средневековье для телевизионной программы. Вскоре после этого мне позвонила редактор и спросила, где найти изображения одной из исторических личностей, которую я упомянул. Когда я ответил, что их не существует, она сказала, что в этом случае все упоминания о нем придется убрать. Этот маленький эпизод очень хорошо показывает, насколько наше коллективное понимание прошлого – и наши знания в целом – зависят от визуальных источников.

Исторические изображения подчиняются строгой иерархии: наша способность понимать прошлое тесно связана с количеством, разнообразием и диапазоном сохранившихся изображений. Нам намного легче представить себе людей XVI в., чем, скажем, XIV, потому что мы видим их лица на портретах. XVIII в. еще более узнаваем, потому что мы видим не только портреты, но и уличные сцены, и интерьеры. Но из всех доступных исторических изображений наибольший вес имеют фотографии. Одна из главных причин, по которой Первая мировая война значит для современной публики намного больше, чем наполеоновские войны, – то, что нам доступны фотографии, где запечатлены грязь, окопы и улыбающиеся солдаты по дороге на фронт. Нам знакомы и изображения усеянных трупами полей сражений. Когда мы видим цветную фотографию Первой мировой войны, например автохромную фотографию Поля Кастельнау, изображающую французского солдата в синей форме, осторожно выглядывающего из окопа, ее реализм поражает нас намного больше, чем рисованные или гравированные изображения похожих сцен в более ранних сражениях.

Впрочем, несмотря на все вышесказанное, здесь фотографию XIX в. мы обсуждаем не потому, что она стала ценным источником информации для будущих поколений историков. Дело в том, что фотография сделала намного больше, чем все другие виды иллюстрации, чтобы изменить взгляд общества на само себя. Можно сказать, что фотография сделала для общества примерно то же самое, что зеркала сделали для отдельных людей в XV в. Попробуйте рассуждать примерно так: если бы вы увидели картину с изображением жертвы наполеоновских войн, то сразу поняли бы, что художник решил изобразить этого конкретного человека не без причины. На картине почти наверняка изображен офицер, и можно с уверенностью предположить, что его изобразили потому, что он совершил какой-нибудь подвиг, о котором знают все. На написание картины ушло довольно много времени, так что она была создана намного позже «момента», который на ней изображен, – после того, как наш герой уже перестал корчиться от боли, и его рану обработали. Таким образом, вы сразу понимаете, что художник специально составил композицию картины определенным образом, решая, какую часть раны скрыть, а какую показать. Напротив, фотографии, сделанные сто лет назад, во время Первой мировой войны, показывают настоящий ужас: растерзанные трупы мирных жителей под обломками домов; земля, разлетающаяся во всех направлениях после попадания снаряда; полуобнаженная женщина, разорванная пополам вместе с ребенком после того, как выстрел из мортиры угодил в роддом[164]. На фотографиях мы видим момент смерти и то, что следует непосредственно за ним. Они показывают все, что находилось в данный момент перед объективом, включая подробности, которые фотограф не заметил или не запомнил бы, если бы не сделал снимок. Конечно, фотографии все равно оставались во многом постановочным жанром, и многие снимки делались в пропагандистских и рекламных целях, но в основном люди верили, что фотоаппарат фиксирует все как есть. После того как сработал затвор камеры, свою историю начинает рассказывать кадр. Изображения больше не проходили никаких изящных фильтров в воображении или памяти художника.

Фотография появилась благодаря первопроходцам, работавшим независимо друг от друга в разных странах в 1820-х и 1830-х гг.: Жозефу-Нисефору Ньепсу и Луи Дагерру во Франции, Генри Фоксу Тальботу в Англии и Эркюлю Флорансу в Бразилии. С 1839 г., когда французское правительство выкупило патент у Дагерра и принесло его в дар всему миру, дагерротипы стали преобладающим видом фотографий. Впрочем, дагерротип вы вряд ли смогли бы носить в кошельке – это была медная пластинка, покрытая нитратом серебра и защищенная стеклом. Время выдержки тоже было довольно длительным, так что позировать для дагерротипов было сложно. Тем не менее они сразу же обрели огромную популярность. Многие люди, которые и мечтать не могли, что кто-нибудь напишет их портреты, смогли вместо этого сфотографироваться. За дагерротипом в начале 1850-х гг. последовал стеклянный амбротип, а за ним, в свою очередь, ферротипия (около 1860) на металлической подложке и визитные карточки – несколько копий одного изображения, напечатанных на толстом картоне. Вот такие фотографии уже можно было убрать в кошелек. Многие мужчины и женщины среднего класса раздавали фотокарточки своим родным и друзьям – точно так же в прошлые века богачи позировали для миниатюрных портретов, которые дарили близким.

Изобретение фотографии, впрочем, мало бы что изменило, кроме чувства собственной значимости у среднего класса, если бы не возможность публиковать фотографические изображения. С этой точки зрения, ключевым изобретением стал не метод фотографирования людей в студии, разработанный Дагерром, а способ производства негативов от Генри Фокса Тальбота, с помощью которых можно было затем печатать сколько угодно позитивных изображений. Первая книга с фотоиллюстрациями, «Карандаш природы» Фокса Тальбота (издана в шести частях в 1844–1846 гг.), содержала изображения его семейного дома, Лейкок-Эбби, а также натюрморты и фотографии достопримечательностей, в частности улиц Парижа и моста в Орлеане. В ту эпоху еще невозможно было массовое производство высококачественных фотографий, но в учебники по ботанике уже кое-где начали вкладывать фотографии образцов вместо гравюр, сделанных с рисунков. Вскоре технология развилась до такого уровня, что позволила печатать фотографии прямо на страницах – а это уже помогло и общественным наукам. Джон Томсон, объехавший Дальний Восток в 1862–1871 гг., опубликовал виды Китая и Камбоджи; читатели-англичане впервые увидели, как выглядят китайская улица и спрятанные в джунглях развалины огромного камбоджийского храма Ангкор-Ват. Подобные изображения невозможно было заменить никаким словесным описанием, даже самым живым. Ранее, конечно, некоторые путешественники публиковали невероятно подробные и прекрасные стальные гравюры с пейзажами мест, где им довелось побывать, – в частности, вспоминается имя Уильяма Генри Бартлетта, – но эти изображения все равно подвергались художественной переработке, они были созданы не светом, отраженным от предмета и упавшим на посеребренную металлическую пластинку. Они не были такими же «настоящими», как фотография. Стальные гравюры, конечно, все еще пользовались огромным спросом у публики, что показывают крупные тиражи Illustrated London News с 1840-х гг., но это лишь подтверждает то, насколько людям хотелось увидеть любое изображение, связанное с газетной статьей: если им давали вместо гравюры фотографию, это было даже лучше. Издания вроде тех же Illustrated London News начали публиковать фотографии – сначала гравированные копии, на которых пытались подражать правдоподобию исходного изображения, а потом, когда в 1890-х гг. технология достаточно развилась, – в форме полутоновой репродукции самой фотографии. В книгах о путешествиях, выходивших в 1880-х и 1890-х гг., фотографии с изображением джунглей, разрушенных храмов и экзотических жителей далеких стран стали практически обязательными. Недостаточно было уже просто совершить экспедицию и рассказать историю путешествия: вы должны были показать читателям увиденные чудеса. Благодаря подобным публикациям европейские диванные путешественники стали визуально представлять себе остальной мир.

К 1900 г. фотография стала неотъемлемой частью издательского дела и журналистики. Возможность создавать картины, на которых изображалось именно то, что наблюдатель видел своими глазами, постепенно превращалась в обязательство. Фотографии Крымской войны, сделанные Роджером Фентоном, в 1850-х гг. были опубликованы в «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» в виде гравюр-репродукций. В следующее десятилетие Мэттью Брэди нанял небольшую группу фотографов для работы на Гражданской войне в США (1861–1865); гравюры с их фотографий публиковались в «Харперс-Уикли». Благодаря доступности изображений репортерская работа тоже стала намного более подробной и живописной. Кроме всего прочего, фотография повлияла на информирование людей и о других событиях – например, постепенной гибели культуры индейцев или условиях жизни в трущобах. Фотография и текстовая журналистика всячески старались отобразить реалии общественного неравенства и лишений. «Лондонские рабочие и лондонские бедняки» Генри Мэйхью (1851) – это подробное текстовое описание нищеты в Лондоне; Мэйхью, нисколько не сдерживаясь, рассказывает, в каких тяжелых, антисанитарных условиях существовали люди. «Уличная жизнь в Лондоне» Джона Томпсона (1878) показывала на фотографиях, как выживает беднота. «Старые трущобы и улицы Глазго» Томаса Аннана (1872) повествует о городских трущобах, какими они были до сноса, организованного властями города. «Как живет другая половина» Якоба Рииса (1890) с помощью текста и фотографий рассказывала, как живется самым бедным обитателям Нью-Йорка – от гамаков в семицентовых съемных домах до спальных мест бродяг в подвалах.

Таким образом, фотография заставила нас по-новому взглянуть на доказательства и правду. Она подорвала авторитет художника, чьи повествовательные изображения были заметно более субъективными, чем фотоснимок. Увиденный момент теперь можно было запечатлеть и поделиться им с миллионами. Неважно стало, хочет человек быть на картинке или нет. Места преступления стали фотографировать, чтобы сохранить доказательства незаконных деяний. В тюрьмах фотографировали всех, кто проходил через их ворота. В городах американского фронтира стали вешать фотографии преступников с большой подписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Полиция хранила тысячи фотографий подозреваемых. До появления фотографии преступников можно было идентифицировать только по имени, полу, цвету глаз и росту, и невозможно было доказать, что шестифутовый мужчина средних лет с голубыми глазами и редеющими русыми волосами – это тот самый человек, которого описали свидетели. С 1850 г. фотографией также стали все активнее пользоваться ученые, особенно астрономы; в 1880-х гг. им удалось сфотографировать туманности, а в 1883 – объекты, невидимые невооруженным глазом. К 1900 г. преображение стало почти полным. Процесс определения «правды», который в 1800 г. полностью сводился к восприятию свидетелей и их способности связать хотя бы пару слов, сменился системой, основанной на объективных доказательствах – благодаря в том числе и фотографии.

Общественные реформы

Мы затронули в этой книге множество разнообразных форм правления, но, за единственным исключением революционной Франции, у всех них была одна общая черта: они считали своим долгом защищать граждан от общественных изменений. Они были консервативны. В годы после Французской революции они стали еще более настороженно относиться к политическим реформам, дозволяя их только для того, чтобы в наибольшей степени сохранить текущее положение дел. В ноябре 1830 г. британский премьер-министр лорд Грей так обосновывал представленный Парламенту Билль о реформах: «Принцип моей реформы – в том, чтобы предотвратить необходимость революции… Принцип, по которому я собираюсь действовать, – ни больше, ни меньше как реформа ради сохранения, а не свержения»[165]. После своего принятия Избирательная реформа 1832 г. (неформальное название – Акт о великой реформе) лишь немного расширила избирательное право: с 516 000 человек, обладающих собственностью, до 809 000, в то время как население составляло 13,3 миллиона человек[166]. Поборникам демократии понадобилось еще немало лет и сил, чтобы сделать парламенты Европы более доступными для низших слоев общества.

Большой скачок произошел в конце 1840-х гг. Голод 1846 г., вызвавший международный финансовый кризис, привел к многочисленным призывам к реформам. Французы, у которых во время Революции действовало всеобщее избирательное право для мужчин, потребовали его возвращения. Когда в феврале 1848 г. король отменил реформистский банкет в Париже, тысячи протестующих вышли на улицы. К ним присоединились Национальная гвардия и армия – и король бежал. Волна революций прокатилась по всему континенту: в Берлине, Вене, Будапеште, Праге, Риме и многих других городах. Однако все эти восстания были подавлены: единственным реальным достижением революционеров стало то самое восстановление всеобщего избирательного права во Франции для мужчин. На самом деле профессионалы из среднего класса, которые больше всего призывали к переменам, – юристы, врачи и банкиры, – руководствовались прежде всего личными интересами и с настороженностью относились к наделению народных масс властью. И уж точно они не хотели допустить анархии после открытой революции. Стабильные монархии по крайней мере гарантировали им сохранение заработанного прилежным трудом богатства и статуса.

Впрочем, в определенном смысле революции 1848 г. все-таки не потерпели краха: они напомнили всем консервативным силам Европы, что события 1789 г. могут повториться – причем не только во Франции. Каждая волна революции оставляла новую приливную отметку, как на пляже, – напоминание, что такое же может случиться снова. Даже в Великобритании, где в 1848 г. революции не произошло, требования реформ стали звучать все громче. Самой известной радикальной группой были чартисты – популярное движение, которое призывало принять народную хартию, гарантирующую всеобщее избирательное право для мужчин. В том же 1848 г. был опубликован «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса, давший новую интеллектуальную основу для революции. В кратком, но влиятельном документе Маркс изложил свое видение борьбы между буржуазией и пролетариатом в течение всей истории и процесс, с помощью которого будет создано коммунистическое государство. В нем была выдвинута идея, что рабочая сила, а не земля, является основным источником богатства, и, соответственно, средствами производства должен коллективно владеть промышленный пролетариат. После 1848 г. многие рабочие разглядели бреши в метафорических «Бастилиях» по всей Европе.

Несмотря на все последствия событий 1848 г., самые большие шаги к общественным реформам в первой половине века сделали не революционеры, а люди, работавшие над одним-единственным вопросом. В Англии люди вроде Эдвина Чедвика посвятили себя улучшению жизненных условий бедноты. Энтони Эшли-Купер, седьмой граф Шефтсбери, посвятил бо́льшую часть карьеры тому, чтобы улучшить уход за душевнобольными и условия, в которых приходилось работать на фабриках и в шахтах женщинам и детям. Имя ирландца Дэниэла О’Коннелла всегда будет связано с Биллем об эмансипации католиков 1829 г., после которого католикам снова разрешили заседать в парламенте. К сожалению, в книге недостаточно места, чтобы описать множество различных инициатив по борьбе с жестокостью, пренебрежением и несправедливостью. Соответственно, мы сосредоточимся на четырех ключевых аспектах общественных реформ XIX в.: рабстве, избирательном праве, правах женщин и образовании; взяв их все вместе, мы поймем, как государства переключились от сопротивления общественным переменам к активному способствованию им.

Лучше всего, конечно, будет начать с самой старой и большой социальной проблемы из всех – рабства. Эпоха Просвещения показала, что рабство и естественные права совершенно противоречат друг другу. Тем не менее американцы, еще в 1776 г. объявившие, что имеют право освободить себя от службы иностранному правительству, по-прежнему держали рабов. В 1780 г. чернокожие составляли более 20 процентов населения независимых Соединенных Штатов, и подавляющее большинство из них были рабами. Правительства штатов попали в довольно-таки неловкое положение: рабы были частной собственностью, а неприкосновенность частной собственности обеспечивалась американской конституцией. Из-за точно такого же конфликта между собственностью и свободой рабство далеко не сразу исчезло в Средние века. Предложение штата Пенсильвания отменять рабство постепенно, освобождая детей рабов, не удовлетворило просвещенных мыслителей и реформаторов, которые требовали полного отказа от рабства. В любом случае предложение Пенсильвании было принято лишь несколькими штатами; на американском Юге и на других континентах люди с удовольствием продавали и покупали других людей. По этому вопросу начались весьма острые споры. В Великобритании в 1787 г. основали Общество за отмену работорговли. Революционная Франция в 1794 г. отменила рабство в своих заморских колониях, и, несмотря на то, что Наполеон снова восстановил его в 1802 г., стало ясно, что на Западе рабство вскоре останется в прошлом. В 1807 г. Великобритания и Америка законодательно запретили работорговлю, покончив тем самым с тремя столетиями трансатлантической торговли людьми. В 1811 г. Испания отменила рабство на всех своих территориях. В 1833 г. после сильнейшего давления со стороны Уильяма Уилберфорса – впервые он внес законопроект об отмене работорговли в английский парламент еще в 1791 г. – во всех британских землях отменили и само рабство, а всех рабов немедленно освободили. Парламент согласился заплатить 20 миллионов фунтов в качестве компенсации рабовладельцам. В Америке вопросы рабства стали одной из основных причин Гражданской войны 1861 г. После победы Севера и переизбрания Авраама Линкольна в 1865 г. рабство в США отменили. Через четыре года Португалия отменила рабство во всех своих колониях, тем самым покончив с официальным одобрением рабства на Западе.

Избирательное право было главной целью среднего класса большинства европейских стран. В Великобритании Избирательная реформа 1832 г. покончила с практикой, благодаря которой несколько землевладельцев могли легко избирать своих людей в Палату общин, не встречая особого сопротивления. И, как и намеревался лорд Грей, чуть-чуть поступившись властью, удалось избавиться от «необходимости революции». Закон 1832 г. подарил три с половиной десятилетия передышки дворянам-землевладельцам, а две другие реформы, последовавшие в том же столетии, расширили избирательное право. Нельзя не признать, что британские землевладельцы сделали все, чтобы до последнего сохранить свои политические преимущества. Даже после третьей Избирательной реформы 1884 г. электорат состоял лишь примерно из пяти миллионов мужчин, хотя население страны составляло 24,4 миллиона. Другие западные страны заметно опередили Великобританию по представительству на выборах. В 1820 г. все белые мужчины имели право голоса во всех штатах Америки, кроме Род-Айленда, Виргинии и Луизианы. В 1870 г. все взрослые мужчины в Америке получили право голоса, вне зависимости от цвета кожи и штата проживания, – хотя, конечно, стоит отметить, что во многих южных штатах белые нередко запугивали и избивали негров, решивших проголосовать, или как-то иначе мешали им это сделать. Как мы уже видели, все взрослые мужчины-французы снова получили право голоса в 1848 г. К 1900 г. все взрослые мужчины получили право голоса в Швейцарии, Дании, Австралии, Греции, Испании, Германии, Новой Зеландии и Норвегии. Конечно, большинство западных стран дали право голоса всем мужчинам лишь в XX в., но уже тогда было видно, к чему все идет.

А что насчет голосования для женщин? Первая петиция с требованием избирательного права для женщин в Великобритании была передана в парламент в 1867 г., но получила отказ. В то же время стали звучать призывы дать право голоса и француженкам – с похожим неудовлетворительным результатом. Некоторые страны дали женщинам ограниченное избирательное право: Швеция разрешила незамужним женщинам, платившим налоги, голосовать на муниципальных выборах еще в 1862 г. Но лишь в 1893 г. появилась первая страна, даровавшая избирательное право всем своим гражданкам: ею стала Новая Зеландия. За ней в 1894 г. последовала Южная Австралия, потом в 1902 г. – остальная Австралия, Финляндия – в 1907 г. и Норвегия – в 1913. В большинстве европейских стран женщины получили право голоса лишь после Первой мировой войны.

Почему женщины пользовались таким низким приоритетом в глазах законодателей XIX в.? Одна из причин – государства считали, что женщины представляют меньше опасности: они знали, что толпы женщин вряд ли выйдут на баррикады, а толпы мужчин – на демонстрации, требуя права голоса для своих жен и дочерей. Но есть и другая, куда более важная причина: в западном обществе доминировал сексизм. Женщины и мужчины не были равны перед законом. Соответственно, у борцов за права женщин были более важные приоритеты, чем простое требование права голоса. Женщинам запрещали учиться в университетах, иметь профессию (то есть быть юристами или медиками) или занимать государственные должности. Согласно английскому законодательству, которое также легло в основу законов Америки, Канады, Австралии и Новой Зеландии, движимое имущество замужней женщины принадлежало ее мужу, равно как и все заработанные ею деньги. Женщины должны были получить разрешение мужа, чтобы сдать в аренду или продать любой дом или землю, полученные в наследство. Им запрещалось составлять завещание без согласия мужа. Жене запрещалось приводить кого-либо в дом своей семьи без разрешения мужа, но при этом муж имел право беспрепятственно входить в дом ее родственников, чтобы вернуть ее домой, если она сбегала. Муж имел законное право бить жену, сколько ему вздумается, но не до смерти. Женам запрещалось свидетельствовать за или против мужей в суде, также они не могли законным способом развестись. В английской глубинке среди простолюдинов существовала неофициальная форма развода: муж продавал жену на аукционе, и обычно она уходила всего за несколько пенсов или шиллингов. Немало таких «распродаж» устраивалось в Девоне[167]. Когда общество всерьез считало, что мужчина может спокойно избивать или даже продавать свою жену, отсутствие права голоса казалось многим женщинам довольно незначительной несправедливостью по сравнению со всем этим.

Посмотрите на все это, например, с точки зрения миссис Каролины Нортон, в девичестве Шеридан, которая объявила: «Я не требую для себя прав. У меня нет никаких прав[168]. У меня есть только несправедливость»[169]. Вы, возможно, подумали бы, что ей повезло. Она была красивой, с живым характером, и унаследовала остроумие дедушки, знаменитого драматурга Ричарда Бринсли Шеридана. Но ее отец умер в Южной Африке в 1817 г., когда ей было всего девять лет, и семья осталась без гроша. Следующие несколько лет она жила с матерью и двумя сестрами в жалованном королем помещении во дворце Хэмптон-Корт. Когда в 21 год ей пришло время выходить замуж, из-за отсутствия приданого ее перспективы на брачном «рынке» были мрачными. Так что она приняла предложение единственного жениха, решившего за ней ухаживать: почтенного Джорджа Нортона, депутата парламента. Брак вышел не просто неудачным, а трагичным. Вскоре после медового месяца тупоумный муж начал бить ее во время ссор. Их отношения состояли в основном из ненависти и споров из-за денег. Затем муж забрал троих малолетних детей и запретил с ними видеться; один из детей вскоре умер. Небольшое наследство, полученное Каролиной после смерти матери, муж прибрал к рукам по своему законному праву. Она нашла отдушину в писательстве, за которое получала скромный доход, но и эти деньги уходили в карман мужа. Избитая, публично униженная и подвергнутая остракизму, лишенная детей и вынужденная отдавать плоды своих трудов человеку, который стал причиной всех ее несчастий, она решила выступить против системы. Миссис Нортон опубликовала серию памфлетов о несправедливом разлучении маленьких детей с матерями, и ей удалось заставить парламент в 1839 г. принять Акт о воспитании младенцев, согласно которому матери получали право присматривать за детьми вплоть до достижения ими семилетнего возраста. Добившись успеха на этом поприще, она перешла к вопросу развода.

В то время единственным способом добиться развода в Англии было аннулировать брак в церковном суде, а затем получить парламентский акт о расторжении брака. Это был невероятно дорогой процесс, который могли позволить себе лишь самые богатые: между 1700 и 1857 г. в Англии в среднем расторгали лишь два брака в год. Нортоны не только не могли позволить себе развестись: муж вовсе не собирался предоставлять Каролине свободу. В 1857 г., благодаря в том числе и ее кампаниям, лорд Пальмерстон провел через парламент Акт о причинах развода, несмотря на противодействие будущего премьер-министра Уильяма Юарта Гладстона и епископа Оксфордского Сэмюэла Уилберфорса (сына активиста, боровшегося с работорговлей). С тех самых пор брак превратился в светский договор, который можно было расторгнуть в суде по разводам за вполне доступную сумму.

Движение за облегчение страданий женщин, которое помогла запустить Каролина, вскоре набрало приличный политический вес. В 1870 г. парламент принял Акт о собственности замужних женщин, который позволял женам иметь личную собственность и самим распоряжаться полученными за работу деньгами. В 1878 г. Франсез Пауэр Кобб опубликовала важнейшую статью «Пытки женщин в Англии» в журнале «Контемпорери Ревю», в которой с пугающими и живописными подробностями рассказала, как мужчины из рабочего класса регулярно избивают жен, иногда – до смерти, по самым тривиальным причинам. Статья возымела действие. Второй Акт о причинах развода, который позволил женщинам подавать на развод в случае физического насилия со стороны мужа, был принят в том же году. К 1900 г. от многих несправедливых законов, с которыми пришлось иметь дело Каролине Нортон и бесчисленному множеству других женщин, удалось избавиться.

Будет неправильно сказать, что британский опыт здесь типичен для Запада. Американские штаты в основном действовали параллельно Великобритании, принимая законы, позволявшие женщинам иметь личную собственность (в 1840-х), самостоятельно управлять ею и получать от нее доходы (в 1870-х) и подавать на развод (в основном после Гражданской войны). В большинстве католических стран развод был запрещен до XX в. Тем не менее женщины боролись за свои права повсюду. В Америке Национальные собрания по правам женщин проводились каждый год, начиная еще с 1850-х гг. Всегерманская женская ассоциация была основана в 1865 г.; Общество требования прав женщин в том же году появилось во Франции; а на следующий год возникла Американская ассоциация равноправия, которая боролась за права всех граждан Америки вне зависимости от расы, вероисповедания и пола. В 1869 г. Элизабет Кэди Стэнтон и Сьюзен Энтони основали Национальную ассоциацию женского избирательного права, целью которой стало требование права голоса для американских женщин. Через два года Женский союз стал вести агитацию за равноправие в Париже. Анна Мария Модзони основала Лигу продвижения интересов женщин в Милане в 1881 г. В 1888 г. на собрании Национальной ассоциации женского избирательного права был созван Международный женский совет. Примерно в то время впервые было произнесено слово «феминизм». Идеи свободы и равенства, которые в последние сто лет вдохновляли реформаторов, стремившихся изменить взаимоотношения мужчин с государством, теперь использовались и женщинами в их собственной борьбе за признание.

Пожалуй, самые значительные достижения, которых удалось добиться женщинам в XIX в., – разрешение на обучение в университетах и получение профессий. Хотя несколько женщин стали хирургами и врачами еще в конце XVI в., общество стало намного нетерпимее к женщинам-профессионалам в семнадцатом[170]. Еще в 1800 г. ни один университет, госпиталь или медицинское училище в мире не принимало женщин-студенток. Ситуация менялась очень медленно. Оберлинский колледж, богословское учреждение в Огайо, разрешил женщинам посещать лекции с 1833 г. и стал выдавать им ученые степени с 1837. В 1847 г. настойчивая Элизабет Блэкуэлл сумела поступить в Женевский медицинский колледж Нью-Йорка, который окончила в 1849-м. Через шесть лет Университет Айовы стал заведением с совместным обучением мужчин и женщин. В 1861 г. 37-летняя журналистка Жюли-Виктуар Добье получила диплом бакалавра в Лионе. В 1864 и 1865 гг. две русские женщины сумели сдать вступительные экзамены на медицинском факультете Цюрихского университета; одна из них, Надежда Суслова, успешно защитила докторскую диссертацию в 1867 г. В Великобритании Элизабет Гарретт Андерсон обучалась частным порядком и сдала экзамен на вступление в Общество аптекарей в 1865 г. После этого она читала лекции в Лондонской женской школе медицины, основанной в 1874 г. Софией Джекс-Блейк. Первая француженка получила докторскую степень (по медицине) в 1875 г. Таким образом, женщины постепенно начали пробивать баррикаду, защищавшую чисто мужской институт высшего образования, в основном – в области медицины. Первые женские колледжи в Кембридже, Гертон-колледж и Ньюнем-Холл были основаны соответственно в 1869 и 1871 гг., хотя Кембриджский университет отказывался выдавать ученые степени женщинам вплоть до 1948 г. Университетский колледж Лондона стал первым британским университетом, выдавшим женщине ученую степень, в 1878 г.; в том же году открылся Леди-Маргарет-холл, первый женский колледж Оксфордского университета. Университеты Швеции и Финляндии стали принимать женщин с 1870 г., Новой Зеландии – с 1871, Дании – с 1875, Италии и Голландии – с 1876. К 1900 г. женщины составляли 16 процентов всех студентов британских и 20 процентов швейцарских университетов, причем большинство студенток швейцарских университетов приезжали из России[171].

Весь этот список прорывов вовсе не означает, что женщин в 1900 г. уже принимали на равных в профессиональных кругах. Общество аптекарей, выдавшее лицензию Элизабет Гарретт Андерсон, после этого изменило правила и перестало допускать женщин. Британская медицинская ассоциация сделала то же самое, запретив женщинам вступать в свои ряды на 19 лет. Женщинам-врачам оказалась закрыта дорога во многие госпитали и на многие должности. Соответственно, невероятно важным событием стало то, что случилось в 1903 г.: Нобелевский комитет, присудивший Нобелевскую премию одному Пьеру Кюри за опыты с радиацией, которые он выполнял совместно с женой, все же поступил правильно и вписал в приказ о награде и ее имя. Мария Кюри затем получила вторую Нобелевскую премию в 1911 г., став первым в истории дважды лауреатом. Лучшей рекламы пользе женского образования для общества придумать было невозможно. По иронии судьбы, единственной причиной, по которой Мария Склодовская отправилась учиться в Парижский университет, где и познакомилась с будущим мужем, было то, что Краковский университет в ее родной Польше не принимал на обучение женщин.

Высшее образование стало, конечно, важным «испытательным полигоном» для женщин, но нельзя не отметить, что женщины, совершившие эти прорывы, в основном принадлежали к привилегированным слоям общества и имели хорошее начальное образование. Для многих людей общественные реформы были важны не потому, что им хотелось получить высшее образование: это был вопрос доступности чистой воды и хорошего питания, обучения чтению и письму. И образование было наименее важным из этих вопросов. Вот почему еще к 1800 г., хотя письменность существовала более пяти тысяч лет, более половины населения развитых стран было неграмотным.

Моделью обязательного бесплатного образования стала прусская система, которую ввел в 1717 г. Фридрих Вильгельм I, а затем, в 1763 г., доработал его сын Фридрих II. Австро-Венгрия приняла эту систему в 1774 г. Гораций Манн ввел эту систему в Америке в 1843 г., и Массачусетс (где Манн был министром образования) в 1852 г. стал первым штатом США, который сделал начальное образование бесплатным и обязательным. Испания последовала примеру американцев в 1857 г., а Италия – в 1859. В Англии и Уэльсе по всей стране были организованы школьные комиссии после принятия в 1870 г. Акта об образовании, продвигавшегося Уильямом Эдвином Форстером, но лишь в 1880 г. посещение школы для детей с пяти до десяти лет стало обязательным. Во Франции Жюль Ферри поспособствовал принятию закона, который сделал начальное образование обязательным, в 1881 г. Благодаря всем этим мерам страны Европы и Америка буквально за время жизни одного поколения превратились из в основном неграмотных в почти поголовно грамотных. Некоторые государства, например Португалия, намного отставали от общего уровня (лишь 36,1 процентов мужчин и 18,2 процентов женщин были грамотны к 1900 г.), но Франция, в которой в конце XVIII в. процент грамотных мужчин составлял около 47 процентов, а женщин – 27 процентов, в 1900 г. добилась показателей 86,5 процентов и 80,6 процентов, соответственно. Те же цифры в Великобритании выросли с 60 процентов в 1800 г. до 97,5 процента мужчин и 97,1 процента женщин в 1900-м, в США в 1900 г. грамотных мужчин было 89,3 процента, а женщин – 88,8 процента. Это поразительное продвижение – особенно то, что к концу века количество грамотных женщин практически сравнялось с количеством грамотных мужчин. Более того, в Канаде к 1900 г. женщин, умевших читать и писать (89,6 процентов), было больше, чем мужчин (88,4 процентов)[172]. Нет сомнения, что без всеобщего образования нельзя было даже представить себе идею равенства полов в юридическом, моральном и финансовом плане или равенства возможностей для всех членов общества, не говоря уж о том, чтобы воплотить ее в жизнь.

Заключение

XIX в. – это огромная волна перемен. В свои временны́е пределы он уместил целый ряд поразительных преображений: переход от сельской жизни к городской, от неграмотности к грамотности, от сельского хозяйства к промышленности, от путешествий верхом до поездок по железной дороге со скоростью почти 160 километров в час, от письма из Великобритании в Австралию, шедшего шесть недель, до телеграммы, доходящей практически мгновенно, от слепых половых предрассудков до кампаний за равенство женщин. Преображение повседневной жизни оказалось настолько радикальным, что очень трудно выделить какую-то одну значительную тенденцию. Если и есть общий образ, к которому можно свести все эти различные факторы, то это будет пар – паровозы и пароходы, заводы и локомобили изменили мир до неузнаваемости. Но наиболее значительные последствия имели общественные реформы, или, как я уже сформулировал ранее, растущее понимание, что один человек не более и не менее ценен, чем другой.

Один аспект изменений, который мы еще не обсудили, – увеличение свободного времени. Лишь когда люди перестают отчаянно бороться за то, чтобы прокормить и одеть семью, у них появляется время, чтобы заняться играми или хобби. В конце XIX в. подушный доход в Великобритании вдруг резко вырос. Мужчины и женщины все чаще брали выходные, чтобы посмотреть или поиграть в спортивные игры днем или сходить в театр, мюзик-холл, на классический концерт или в оперу вечером. Они читали романы, играли на фортепиано и даже ездили в отпуска, в том числе и заграничные. Если вы когда-нибудь задавались вопросами, почему многие популярнейшие командные игры – футбол, регби, крикет – изобрели в Великобритании, то дело здесь не только и не столько в том, что Лондон управлял немалой частью мира, а в том, что британские рабочие стали первыми, у кого появилось достаточно свободного времени, чтобы ездить в другие города и регулярно играть с другими командами. К 1900 г. рабочие и во многих других странах Запада имели достаточно времени и денег, чтобы отложить инструменты и начать гонять мяч. Если вспомнить предыдущие века, когда люди регулярно страдали от голода, это само по себе впечатляет.

Главный агент изменений

В XIX в. выбрать главного агента изменений сложнее, чем в любом другом. В результате активных обсуждений в последние несколько лет я составил список из десяти имен: Александр Белл, Луи Дагерр, Чарлз Дарвин, Томас Эдисон, Майкл Фарадей, Зигмунд Фрейд, Роберт Кох, Карл Маркс, Джеймс Клерк Максвелл и Луи Пастер. Большинство людей вспоминают знаменитые пары соперников: изобретателей (Белл против Эдисона), ученых-медиков (Кох против Пастера), физиков (Максвелл против Фарадея). При упоминании имени Дарвина я часто слышу в ответ, что Альфред Рассел Уоллес выдвигал похожие идеи об эволюции, и Дарвина мы лучше помним только потому, что его книга «О происхождении видов» (1859) стала отправной точкой для дискуссий о религии, науке и эволюции. У Дагерра тоже есть сильный соперник – Фокс Тальбот, чей вклад в развитие фотографии, возможно, стал даже более важным. Влиятельных мыслителей в XIX в. было столько, что дискуссии о том, кто же является наиболее важным из них, приобрели довольно оживленный характер – вплоть до криков и стука кулаком по столу.

По моему мнению, два самых достойных кандидата – это Чарлз Дарвин и Карл Маркс. Дарвина я рассматриваю в первую очередь из-за его связи с вопросами веры. Как мы уже говорили в главе о XVI в., во что бы вы ни верили, вы верите во что-то – будь то творческие силы Бога или эволюция живых существ благодаря случайной химической реакции в «первичном бульоне». Но есть фундаментальная разница между верой в то, что ваше существование – следствие Божьей воли, и в то, что это результат естественного развития вещей, никак не направляемого духовными силами. Вы можете молиться Создателю, а вот случайному скоплению химических веществ в «первичном бульоне» молиться не получится. Вы можете верить, что Создатель требует послушания и поклонения, а вот силы эволюции этого не требуют. Если признать, что Дарвин сделал больше, чем кто бы то ни было, чтобы уничтожить веру в то, что можно повлиять на материальный мир, молясь некоей духовной силе, то мы должны отдать ему главную роль в социальной перемене, которая, несомненно, стала одной из самых значительных в истории. Но его заслуги в данном вопросе сомнительны. Уже в 1850 г., за девять лет до издания «О происхождении видов», лишь 40 процентов англичан ходили в церковь. Более того, читатели были достаточно искушены в своем понимании Библии, чтобы осознавать, что явно некорректная история сотворения мира, изложенная в Книге Бытия, не делает автоматически неверными все остальные книги, особенно Новый Завет. Таким образом, Дарвин повлиял на религию примерно в такой же степени, как и врачи в XVII в. Если вам стало лучше от лекарства, а не от чуда, это вовсе не означает, что Бог в этом никак не поучаствовал. А вопрос, видите ли вы руку Бога в медицине или естественном отборе, сводится к личной системе верований, намного более сложной, чем согласие с какой-то одной научной теорией.

Соответственно, я назову главным агентом изменений в XIX в. Карла Маркса. Не потому, что считаю историю человечества историей классовой борьбы, капитализм – обреченным на гибель, а пролетариат – так же обреченным на успех; все ровно наоборот, как вы увидите в последней части книги. Тем не менее Маркс сформулировал концепцию промышленного труда как исторической силы и помог создать массовое движение за освобождение рабочего класса, которое доминировало в политике с третьей четверти века. Его мысли были не просто философскими или экономическими комментариями: с ними на устах совершали настоящие революции. Маркс популяризировал социализм, который, по словам Джорджа Оруэлла, имеет определенный налет «мистики» – идею бесклассового общества, – и за эту «мистику» люди были готовы сражаться и умирать[173]. Идеи Маркса привели к политической организации рабочей силы, к бунтам на фабриках и промышленным конфликтам; а еще они привели к принятию законов об общественном обеспечении, которые, как надеялись правительства, смогут остановить волну революций. Его ви́дение истории как борьбы экономических сил убедительно, и, пусть мы и не согласны с его предсказаниями, здесь он оказался абсолютно прав. С социальной и экономической точки зрения мы связаны правилами, такими же древними, как и само общество. И это понимание оказало намного большее влияние на взгляды людей 1900 г. на общество и желаемые перемены, чем важный, но абстрактный вопрос о том, сотворено человечество Богом или же появилось в результате эволюции.

1901–2000

Двадцатый век

На фотографиях моего прадеда Джона Фрэнка Мортимера, сделанных в начале XX в., он одет в деловой костюм, очень похожий на те, что носят сегодня. Думая о нем, я понимаю, что у него намного больше общего со мной, чем с его собственным прадедом из 1800 г., фотографий которого, естественно, не существует. Он голосовал на национальных и местных выборах. В молодости проводил время на катке, играл на скачках, собирал марки в качестве хобби, женился на женщине из другой части страны, а его дети (родившиеся с 1904 по 1908 г.) играли с плюшевыми мишками и куклами. У него были велосипед и граммофон, телефон и освещение в доме, проточная вода и газовая плита. Что необычно, у него была также стиральная машина с механическим вращающимся барабаном: семья занималась окрашиванием и стиркой тканей. На улицах его родного Плимута по ночам горел электрический свет, и их патрулировали полицейские. Они с женой Кэтрин ездили в отпуск за рубеж по железной дороге и на кораблях, а по выходным ходили в походы в Дартмур. Они прочитали немало романов, посещали музеи и публичные лекции, которые читали выдающиеся и знаменитые люди. Он дожил до 72 лет, она – до 82. Конечно, моя и его жизни все-таки имеют и определенные отличия. Я не умею кататься на коньках, не хожу в церковь, не играю на скачках и не интересуюсь филателией. Я даже не представляю, как красить ткань, у меня нет слуг, а за моими детьми в детстве не присматривала няня; но в остальном наши различия – всего лишь вариации на сходную тему. Для развлечения я играю на гитаре, а не собираю марки. Вместо катка хожу в кино. Вместо телеграмм отправляю электронные письма. Баланс между работой и развлечением, потребностями и желаниями, свободой и ответственностью, одиночеством и общительностью, образованием и опытом тогда был практически таким же, как и сейчас.

Помня все это, мы задаем логичный вопрос: что же по-настоящему изменилось в XX в. – изменилось настолько, что многие люди просто представить себе не могут, что в каком-либо другом веке перемен могло быть больше? Вопрос довольно спорный. Существует история о том, как в 1960-х гг. в Сомерсете собрались ушедшие на покой фермеры и стали обсуждать, какая же перемена, случившаяся за время их жизни, больше всего повлияла на работу на ферме. Тракторы, грузовики для перевозки скота, комбайны, удобрения, пестициды, электрические водяные насосы, заборы под напряжением, зернохранилища – все это упоминалось в разговоре. Но все согласились, что наибольшее влияние оказали… резиновые сапоги[174]. Иногда больше всего влияют на нашу жизнь не самые заметные и драматичные изменения; не всегда такие изменения и говорят о величайших достижениях. Более того, в XX в. многие из тех вещей, которые действительно что-то изменили, на самом деле связаны с комфортом, эффективностью, скоростью и роскошью.