Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Услуги медиков и сиделок, за которыми обращались умирающие люди с движимым имуществом от 100 до 200 фунтов, в Восточном Кенте [104]

Вышеприведенный график основан на регионе, по которому сохранилось больше всего данных, но архивы Беркшира и Западного Суссекса показывают, что похожий переход от сиделок к профессиональным медикам произошел и в других регионах Южной Англии. Другое исследование показало, что богатые люди по всей стране в эту эпоху стали намного регулярнее платить за медицинские услуги[105]. Даже в далеком Мортонхэмпстеде, до которого в XVII в. еще невозможно было добраться колесным транспортом, обосновался практикующий медик: Джошуа Смит стал первым квалифицированным врачом города, получив лицензию в 1662 г.[106] Что интересно, хотя качество доступной медицинской помощи было прямо пропорционально состоятельности пациентов, регулярность медицинских консультаций у богачей – с движимым имуществом, превышавшим 200 фунтов, – была лишь немногим выше, чем изображено на графике. На другом конце спектра некоторых бедняков, у которых не было денег на медицинскую помощь, обслуживал врач, работавший в их приходе. В общем, можно с уверенностью сказать, что большинство людей, которые хотели обратиться за профессиональной медицинской помощью в 1700 г., могли эту помощь получить.

Рост доверия к медицинской помощи был связан прежде всего с переменами в самой медицине. Если вы заболевали в 1600 г., то ваша мать, жена или сиделка стали бы вас лечить, посадив на особую диету или давая лекарства, приготовленные из трав, животных и прочего, что можно достать в вашей округе. Если же болезнь не отступала, вы посылали либо за врачом, либо за приходским священником. Врач, вполне возможно, окажется непрофессионалом. Кроме того, он может прописать вам дорогие лекарства, основываясь на цвете вашей мочи и положении звезд в тот момент, когда вы почувствовали первые симптомы недомогания. Однако, как показывает вышеприведенный график, в 1600 г. более 90 процентов умирающих просто посылали за священником. Христос Врачеватель был единственным «медиком», который необходим умирающему, – по крайней мере, так считали многие. Акцент делался не на выздоровлении, а на очищении души через страдания – умирании, как тогда выражались, «хорошей смертью».

С течением столетия, однако, все начало меняться: люди все чаще стали посылать и за священником, и за врачом. Фундаментальной причиной стал заметный прогресс в медицине. Врачи больше не учились по текстам Галена: они применяли намного более научный подход к человеческому телу. Уильям Гарвей опубликовал свою теорию кровообращения, «О движении сердца», в 1628 г. – это стало важнейшей вехой для анатомии; в том же веке появились десятки других медицинских текстов. Но главным катализатором перемен стал высокомерный швейцарский гений, умерший еще в 1541 г. Его звали Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, но в историю он вошел под именем Парацельс. В начале XVI в. он путешествовал по Европе, практикуя медицину и астрологию, опубликовал несколько текстов, которые прямо противоречили общепринятым учениям, и выступал за использование металлов и химических веществ в качестве лекарств. К 1590-м гг. его идеи распространились уже по всему континенту. Все больше аптекарей в Европе стали продавать препараты металлов и натуральные лекарственные средства. Врачей стали называть «докторами», словно они все имели степень доктора медицины – это было явным выражением доверия к их знаниям. Многие из них обосновались в маленьких торговых городках, так что к 1650 г. почти все могли легко добраться до ближайшего врача. Таким образом, сравнительно небольшое количество профессионалов поспособствовало огромному росту спроса на медицинскую помощь. Они справлялись с растущим потоком пациентов, прописывая эффективные лекарства от конкретных болезней, а не выдумывая сложные методы лечения, зависевшие от астрологических наблюдений, суеверий, вкуса крови пациента и цвета его мочи.

Очень важно помнить, что умирающие посылали не только за врачом, но и за священником. Доверие к медикам не означало уменьшение доверия к Богу. Собственно, доверие к Богу было неотъемлемой частью Медицинской революции XVII в. Моральные устои лицензированных врачей и хирургов подвергались проверке, чтобы убедиться, что они – достойные проводники целительной силы Бога. Более того, когда в далеких уголках земли стали находить новых экзотических животных и растения, эти открытия породили теорию, что Бог, сотворив мир, создал лекарства от всех болезней. В 1608 г. Мария Тинн, жена сэра Томаса Тинна из Лонглита, писала больному мужу: «Помни, что совесть обязывает нас поддерживать в себе жизнь как можно дольше, и, хотя Бог способен творить чудеса, мы не должны утверждать из этого, что раз Он способен их творить, Он будет их творить, ибо иначе Он не сказал бы, что произращает зелень на пользу человека»[107]. Открытие хинного дерева («иезуитской коры») в Перу в начале XVII в., как предполагалось, подтвердило теорию: оно оказалось эффективным лекарством от малярии, самой смертоносной болезни в истории человечества. Были и другие натуральные средства: например, гранатами лечили проблемы с пищеварительной системой, а безвременником – подагру. Казалось слишком большим совпадением, что лекарства от множества болезней просто так существуют в природе. Таким образом, существовал религиозный контекст и в приеме лекарств из рук врача, и в самих этих лекарствах. Принимать прописанное врачом лекарство – это, конечно, не молитва, но при этом вы все равно отдавали свою судьбу в руки Божьи.

Соответственно, говоря о Медицинской революции, мы не имеем в виду, что люди внезапно отказались от молитв в пользу пилюль. Переход был намного более плавным: от одних только молитв – к этапу, когда пациенты и молились, и приглашали верующего врача, затем – к этапу, когда морально устойчивый врач одновременно служил инструментом Божьей целительной силы и прописывал разнообразные лекарства, и, наконец, – к этапу, когда врач просто прописывал лекарства без каких-либо религиозных отсылок. Не все переходили от одного этапа к другому в одно и то же время: некоторые люди доверяли молитвам больше, чем врачам, и в 1700 г. Однако к этому времени большинство все-таки уже было готово довериться профессиональному медику. Если вы вспомните обо всех храмах, часовнях, церквях и святилищах, построенных в надежде поправить здоровье, обо всех совершенных паломничествах и обо всех святых и мощах, которым возносили молитвы за здравие болящих, то поймете, что этот «перенос» надежды на здоровье и благополучие людей с Бога на профессионалов-медиков стал одной из самых глубоких революций, когда-либо пережитых обществом[108]. Собственно, это стало одним из самых важных этапов превращения европейцев из религиозных, коллективно мыслящих членов общин, какими они были в Средние века, в сознательных современных индивидуумов.

Заселение мира

Посмотрев на карту мира, невозможно не заметить, сколько же мест вне Европы названо в честь английских, голландских, французских и испанских городов и регионов. Нью-Йорк (бывший Новый Амстердам), Нью-Гемпшир, Новая Англия, Нью-Лондон (ныне Сент-Джордж, Бермудские острова), Новая Голландия (ныне Австралия) и Новая Зеландия совершенно не похожи на своих тезок. То же можно сказать и о множестве поселений на восточном побережье Северной Америки: Бостон, Йорктаун, Плимут, Джерси, Дувр и Дарем (и это лишь малая часть списка). Нельзя забывать и о местах, названных в честь французских и английских правителей: Луизиана (в честь Людовика XIV), Джеймстаун (в честь Якова I), Каролина и Чарльзтаун в штате Массачусетс (в честь Карла I), Чарльстон в Южной Каролине (в честь Карла II), Уильямсберг (в честь Вильгельма III) и Мэриленд (в честь Марии II). Все вышеперечисленные города и регионы получили свои названия в XVII в. Если в XVI в. европейцы еще только открывали для себя североамериканский континент, то в XVII в. они дали ему имя, заселили, юридически заявили о своих правах на собственность, огородили и стали защищать длинноствольным оружием.

На момент смерти Елизаветы I Английской в 1603 г. под ее властью находились только Британские острова. Единственным исключением было поселение Роанок в Виргинии, обитатели которого либо все погибли, либо затерялись среди индейцев, и Ньюфаундленд, впервые объявленный собственностью короны в 1497 г., а затем снова объявленный ее собственностью в 1583 г., но до сих пор не заселенный. Ее наследник Яков I выдал хартию Лондонской Виргинской компании в 1606 г., которая на следующий год основала первое постоянное поселение, Джеймстаун. Флот с припасами, шедший в колонию, потерпел крушение в 1609 г. на Бермудских островах, и выжившие основали Сент-Джордж, вторую английскую колонию. В 1611 г. в Виргинии был основан город Энрико, названный по имени старшего сына Якова I, принца Генриха. Выращивание виргинского табака стало основным родом деятельности злополучного поселения начиная с 1616 г., и этому не помешала даже резня, устроенная индейцами в 1622 г. К тому времени купцы из Бристоля основали несколько поселений на Ньюфаундленде, а община английских беженцев-пуритан (сейчас ее называют «Отцы-пилигримы») основала Плимутскую колонию. Объем экспорта виргинского табака быстро рос: в 1628 г. в Англию отправили более 250 тонн. В том же году другая группа английских поселенцев основала Колонию Массачусетского залива. В регионе, конечно, не было золота, но на добыче пушнины, земледелии и выращивании табака все равно можно было сколотить неплохое состояние.

Кроме всего прочего, Новый Свет сулил определенную свободу от ограничений, существовавших в Европе. К 1650 г. на восточном побережье Америки в автономных колониях жило более 50 000 европейских поселенцев, включая 1600 черных рабов, купленных для сбора табака. К 1700 г. цифра выросла до 250 000 человек, в том числе 27 000 рабов[109]. Самым важным фактором для тех, кто стремился к свободе, конечно же, стало наличие огромных земельных угодий. Провинция Каролина, дарованная восьми английским дворянам, «Лордам-собственникам», в 1663 г., тянулась от Атлантического океана до Тихого, а ее площадь составляла более миллиона квадратных миль (2,5 млн кв. км, в 20 раз больше Англии). Бо́льшая часть этой территории не была заселена, но, тем не менее, английские поселенцы к 1700 г. контролировали почти 200 000 кв. км восточного побережья Северной Америки[110]. Еще более крупная территория была захвачена к югу от Гудзонова залива и Ньюфаундленда. К концу XVII в. в североамериканских колониях даже было два высших учебных заведения – Гарвард (основанный в 1636 г.) и Колледж Вильгельма и Марии (основанный в 1693 г.); столько же университетов было и в самой Англии.

Англичане, конечно, были не единственным европейским народом, увидевшим в Северной Америке землю свободы и возможностей. Новая Нидерландская компания, основанная в Амстердаме в 1614 г., получила хартию от Генеральных штатов Голландской республики, дававшую ей эксклюзивные права на торговлю на три года. Они надеялись заработать на торговле пушниной на территории современной Канады. Наследница этой компании, Голландская Вест-Индская компания, получившая хартию в 1621 г., продолжила торговлю пушниной, но, кроме этого, она получила право на эксплуатацию любых деловых интересов в Атлантическом океане, от западного берега Африки до Арктики. Вскоре она захватила в собственность территории вдоль реки Делавэр в Америке, на Золотом берегу в Африке и в самой Вест-Индии. Политические проблемы на родине не позволили голландцам вложить крупные средства в оборону своих североамериканских владений, и им пришлось уступить их англичанам в 1664 г. В это же время испанцы усилили хватку во Флориде и в Нью-Мексико и вошли в Техас. Несколько французских компаний захватили бо́льшую часть Восточной Канады, включая части Ньюфаундленда, область вокруг Великих озер и центральный пояс земель, который тянулся вплоть до реки Миссисипи и Луизианы. Если добавить к этому испанские и португальские владения в Центральной и Латинской Америке, то получится, что к 1700 г. европейские государства владели намного более обширной территорией в Америке, чем в самой Европе. Задолго до того, как Гораций Грили посоветовал другу «иди на Запад, молодой человек», принцип экспансии на Запад в поисках лучшей жизни уже стал неотъемлемой частью европейского мышления.

У молодых европейцев был выбор: они могли либо начать новую жизнь в Северной или Южной Америке, либо стать торговцами и отплыть на Восток. Наибольшую выгоду от восточного направления торговли получили голландцы. Население Объединенных провинций (включавших в себя Голландскую республику и еще шесть мелких государств) составляло всего 1,5 миллиона человек; тем не менее голландцы проделали несколько брешей в Португальской империи. Главным инструментом успеха стала Голландская Ост-Индская компания, основанная в 1602 г. На следующий год они основали первый свой постоянный порт на Дальнем Востоке, на острове Ява, в 1605 г. захватили Острова пряностей. Восточная штаб-квартира открылась в Батавии (ныне Джакарта) в 1611 г., и генерал-губернаторы постепенно добились полного доминирования на рынке шелка и пряностей. Португальцы сумели удержать Бразилию и некоторые африканские порты, но вот на Дальнем Востоке у них осталось лишь несколько торговых постов: Макао, Малые Зондские острова и Гоа. Захватывая португальские порты, голландцы открыли бо́льшую часть остававшегося тогда еще неоткрытым мира: Австралию в 1606 г. и Тасманию, Новую Зеландию, Тонга и Фиджи в 1642–1644 гг. Кроме того, в 1652 г. они основали колонию в Южной Африке, чтобы пополнять припасы своих кораблей. В 1668 г., на пике могущества Голландской империи, один французский наблюдатель писал, что у голландцев под парусом 6000 кораблей, не считая маленьких одномачтовых судов. Португальский иезуит в 1649 г. оценил их количество в 14 000 и добавил, что все эти корабли крупнее, чем в португальском флоте[111]. Современные историки оценивают суммарное водоизмещение голландского флота в 1660-х гг. в 600 000 тонн – столько же, сколько у всей остальной Европы вместе взятой.

Наконец, нужно рассмотреть и экспансию Англии на восток, которой занималась Ост-Индская компания, основанная в 1600 г. Девять прибыльных торговых экспедиций вернулись в Англию к 1612 г.; в том же году компания основала торговую базу в Сурате, к северу от Бомбея. Вскоре после этого обходительный английский дипломат сэр Томас Роу добился для компании права на торговлю во внутренних землях Индии, мудро решив не применять оружие для того, чтобы добиться торговых преимуществ. Кроме того, компания в довольно тревожной обстановке работала вместе с голландцами в Индонезии; все стало еще тревожнее после того, как нескольких англичан казнили за предательство Голландской республики в 1623 г. В 1661 г. компания пережила неожиданный взлет, когда Португалия принесла Бомбей в дар английской короне в качестве приданого Екатерины Брагансской. Благодаря этому англичане получили свою первую суверенную территорию в Индии, и Бомбей быстро превратился в штаб-квартиру Ост-Индской компании. Последовательные королевские хартии предоставили компании суверенные права в Индии: она получила право чеканить собственные монеты, вершить правосудие для английских подданных и заключать договоры с местными правителями. После потери торгового поста Бантам на Яве компания перестала пытаться конкурировать с голландцами в Индонезии и сосредоточилась на торговле в Индии, привозя оттуда ситец, пряности, шелк, индиго и селитру (для пороха). В 1684 г. Ост-Индская компания закупила в Индии товаров на 840 000 фунтов и продала их в Европе за 4 000 000 фунтов[112].

Современные читатели, возможно, предпочли бы забыть этот период колониального правления, но нельзя отрицать, что он преобразил весь мир, в том числе и саму Европу. Для начала испанские и португальские территории, объединенные под одной короной с 1580-х по 1640-е гг., стали первой в мире «империей, над которой никогда не заходит солнце» с колониями на пяти континентах. Благодаря этой широкой сети поселений технологические достижения распространились далеко за пределы Европы. Война между голландцами и португальцами, военные действия которой велись в Латинской Америке, Индии, Африке и на Дальнем Востоке, а также в Атлантическом, Тихом и Индийском океанах и в которую втянули испанцев, французов, британцев, датчан и местных правителей, стала первой в истории мировой войной. Колониальная экспансия в этом веке также заложила основу под более позднюю Британскую империю, особенно благодаря приобретению суверенных территорий в Индии, Вест-Индии и Канаде. Но, что не менее важно, колонии стали предохранительным клапаном, который помогал сбросить давление, вызванное ростом населения. В течение XVI в. население Европы выросло более чем на треть, примерно до 111 миллионов – континент был так же густонаселен, как и в 1300 г. У государств не было средств, чтобы прокормить лишние рты, так что ситуация в Европе дозрела до резкого роста насилия. Когда начались неурожаи, люди впали в отчаяние и рисковали угодить на виселицу, воруя скот и хлеб. Во Франции дворяне управляли поместьями с тиранической жестокостью. В Италии и Испании феодалы командовали армиями разбойников. Революции и восстания вспыхивали по всей Европе: восстание Болотникова в России (1606–1607), крестьянская война в Верхней Австрии (1626), гражданские войны в Англии (1643–1649), Неаполитанская революция (1647–1648), французская Фронда (1648–1653). Кроме того, во многих странах преследовали католические, протестантские и еврейские религиозные меньшинства. Таким образом, возможность уплыть в Новый Свет и жить там свободно, в самоуправляемой общине, без страха голода и религиозных преследований, привлекала многих. Эта идея оказала сильное воздействие на умы людей, несмотря на то, что количество эмигрантов оставалось еще небольшим. В следующие два столетия популяционный «предохранительный клапан» открылся шире: миллионы европейцев отправились в Новый Свет и начали строить страну, которая в один прекрасный день сравнилась с теми, которые они покинули.

Общественный договор

Существование с виду куда менее развитых туземных культур в Африке и Америке подняло значительные новые вопросы для европейских интеллектуалов. Общества, в которых не было формализованных браков, денег, письменности и собственности на землю, с виду являлись доказательством библейской истории о том, что человечество когда-то существовало в примитивной форме в некоем «саду Эдема». Европейцам достаточно было посмотреть на свою историю – огнестрельное оружие, печатные книги, научные и географические достижения последнего столетия, – чтобы понять, какими темпами развивается общество. И, прежде всего, противопоставление развитых и «диких» обществ заставило европейских философов снова задуматься о вопросах закона и морали. Какой естественный закон управляет всем человечеством? Как человечеству удалось вырасти из естественного состояния, в котором, как считалось, мужчины и женщины следуют лишь собственным желаниям, до состояния, в котором появились повсеместно принятые правила социального общения?

Первым, кто выступил на эту тему, стал Томас Гоббс. В «Левиафане» (1651) он утверждал, что общество появилось исключительно благодаря человеческому взаимодействию, а не божественному вмешательству. Он выдвинул теорию, что люди в естественном состоянии обладали естественными правами, но жили в состоянии дикарства. Со временем они поступались некоторыми из этих прав, договариваясь с другими людьми для взаимной выгоды. Например, группа людей отказывалась от права убивать друг друга и вместо этого договаривалась защищать друг друга от внешнего нападения. Их понимание этого согласия является общественным договором, а общественный договор, в свою очередь, стал философской основой для государства, или «политического тела». Гоббс утверждал, что существуют лишь три типа государства – монархия, демократия и аристократия, – и что из этих трех монархия является наилучшим. Только сильное централизованное правительство, «Левиафан», может поддерживать порядок и гражданское единство и защищать отдельных граждан и их собственность. По этой причине восстание против монарха не может быть оправданным, даже если правитель действует против интересов народа. Более того, никакие аспекты религии не могут иметь большей власти, чем государство, так что никакие личные духовные взгляды не должны стоять наравне с позицией монарха или гражданскими законами.

Современники Гоббса смотрели на вещи слегка иначе, в особенности с точки зрения того, какая форма государственного устройства является идеальной и насколько далеко подданные могут заходить в деле привлечения монарха к ответственности. Но почти все были согласны с тем, что естественные права существуют. Эта концепция понравилась радикалам, которые стали жаловаться на государственных чиновников и землевладельцев, нарушавших естественные права простолюдинов. Понравилась она и другим философам. Самым значительным из них был Джон Локк, который развил идеи Гоббса в «Двух трактатах о правлении» (1689–1690). Локк утверждал, что все люди в естественном состоянии равны и имеют три естественных права: первое и самое главное – право на жизнь, второе – право быть свободным, делать все, что захочется, до тех пор, пока оно не конфликтует с первым правом, и третье – право пользоваться своим имуществом до тех пор, пока оно не посягает на первые два права. Локк не был согласен, что монархия – лучшая форма государственного устройства, и даже утверждал, что если монарх не защищает прав своих подданных, они имеют право низложить его. Он поддержал Славную революцию в Англии (1688), выразившую собой именно этот принцип. Кроме того, он поддержал и последовавший за этим Билль о правах, ограничивавший власть короля. С тех самых пор монарх больше не мог вмешиваться в законодательство и работу Парламента. Он не имел права формировать личную армию или лично собирать налоги без одобрения Парламента, а также применять или одобрять применение «жестоких и необычных наказаний». Однако Локк согласился с Гоббсом в том, что никакие личные духовные взгляды не могут стоять выше общественного договора. С его точки зрения, религиозная нетерпимость есть нарушение человеческой свободы. Никто не может доказать, что одна вера истинна, а другая ложна, так что причины религиозной нетерпимости лежат в заблуждениях.

Таким образом, открытие Нового Света заставило европейцев рассуждать вне понятий одобренной Богом иерархии и задуматься о свободе всех людей – богатых и бедных, католиков и протестантов. По иронии судьбы, одновременно с разработкой этих идей европейцы в Африке и Америке активно порабощали коренное население. Несмотря на эту трагедию, истории о богатой жизни в Новом Свете стали вдохновением для свежего, более либертарианского видения жизни в Европе. Это, в свою очередь, породило идеи, которые просочились в Северную и Южную Америку в XVIII и XIX вв., после чего началась борьба колонистов за свободу от колониальных хозяев из Великобритании и Испании.

Появление среднего класса

В 1709 г. венецианский художник Марко Риччи зарисовал с натуры три прогона оперы в репетиционном зале театра Ее Величества на улице Хеймаркет в Лондоне. Эти картины показывают, как поразительно изменилась жизнь в Лондоне за столетие. Ничего из того, что вы видите, не могло быть изображено в 1600 г. Певцы одеты по последней моде, в том числе носят длинные кудрявые парики, а не кружевные воротники, как век назад. На стенах репетиционной комнаты висят портреты и пейзажи; до Клода Лоррена (1600–1682) художники не писали пейзажей, кроме как в качестве иллюстраций к религиозным сценам, и почти никто не вешал картин на стены. Что же касается оперы, то самого жанра в Лондоне в 1600 г. еще не существовало: самую первую оперу поставили во Флоренции в 1597 г., и лишь в 1680-х Генри Пёрселл написал первую английскую оперу. На одной из трех картин Риччи изображен самый знаменитый кастрат той эпохи, Никколини, что говорит нам и о других новых явлениях: в 1600 г. певцы не ездили на зарубежные гастроли, и никто еще не кастрировал мальчиков с целью развить у них высокий голос, когда они вырастут. Аудитория, сидящая в креслах, тоже сама по себе была в новинку – индивидуальные места сто лет назад были сравнительной редкостью. Стоящий зритель на одной из картин даже держит фарфоровую чашку и блюдце и пьет чай. Наконец, картин на тему, которую изобразил Риччи, – сцена в помещении, при этом не связанная ни с религией, ни с мифологией, – в 1600 г. просто не существовало. Мир изменился – а вместе с ним изменились люди, вкусы и идеи.

Главной причиной этих изменений стало появление буржуазии. Все эти шелка и пряности, которые привозили в Европу с Дальнего Востока, покупали не бедняки, а новые арбитры вкуса, обогатившиеся представители среднего класса. В течение столетий их численность росла – в основном благодаря тому, что городские купцы удачно торговали и много зарабатывали. Но раньше не существовало «верхнего среднего класса» как отдельной социальной группы. Когда купцы становились такими же богатыми, как дворяне и аристократы, они продавали дело и покупали поместье за городом, по сути, растворяясь среди высшего класса. В Англии XVI в. самые большие состояния зарабатывали юристы и государственные служащие, но и они вкладывали полученные средства в приобретение поместья и земли. После 1600 г., однако, городской средний класс и его богатство заметно увеличились в размерах. Грегори Кинг, статистик-первопроходец, примерно подсчитал, что в 1695 г., не считая аристократии, высшего духовенства и гербового дворянства (джентльменов, имевших собственный герб), в Англии жило около 10 000 человек, зарабатывавших благодаря высокой должности (из этого количества исключены священнослужители и военные), и их коллективные доходы составляли около 1,8 миллиона фунтов. Кроме того, в Англии жило 10 000 международных торговцев, чей суммарный доход составлял 2,4 миллиона фунтов, 10 000 юристов, имевших 1,4 миллиона, и 12 000 дворян без гербов, имевших 2,9 миллиона. В то время, когда общий доход всей страны составлял 43,5 миллиона фунтов, верхний средний класс обладал почти пятой его частью – у них было примерно в три раза больше денег, чем у аристократов и гербовых дворян вместе взятых[113].

Конечно же, не все эти люди могли притворяться аристократами. Тем не менее большинство из них пытались каким-то образом продемонстрировать свое высокое положение в обществе. Они одевались по последней моде и делали все, что могли, чтобы показываться на публике – ходили в театры и в оперу, ездили на встречи и свидания в каретах. Они украшали дома всеми атрибутами современности, которые могли найти: огромными стеклянными окнами, картинами, музыкальными инструментами, настольными играми с фигурами из резного дерева или слоновой кости, книгами, зеркалами с позолоченными рамами, коврами, подушками, занавесками и балдахинами, вышитыми скатертями, серебряными канделябрами, часами с маятником, венецианскими винными бокалами, завезенной с Дальнего Востока керамикой, полированной оловянной посудой с семейным гербом и резной мебелью. Еще они гордились полученным образованием и путешествовали, чтобы расширить свои горизонты. Многие держали «шкафчики с диковинками»: предметами странного происхождения, обычно изображающими жизнь в древних или далеких странах вроде Древнего Египта и Нового Света. Кроме того, они наслаждались хорошей едой и напитками. В XVII в. в Европе появились чай, кофе, шоколад, лимонад, апельсиновый сок и крепкие напитки – бренди, аквавит, голландский джин. Популярность приобрели новые французские вина: «Шато Латур», «Шато Лафит», «Шато Марго», «Шато От-Брион». Последнее из вин пробовал лондонский хроникер Сэмюэл Пипс в 1663 г. Игристое шампанское появилось в Лондоне и Париже примерно в то же время[114].

Во многих отношениях именно этот класс горожан создал модель современной жизни. Они жили не в огромных дворцах, а в домах более скромных пропорций. Трехэтажные кирпичные дома с террасами, построенные в Лондоне после Великого пожара 1666 г., задали шаблон для градостроительства в последующие 250 лет. Эти дома делились на гостиную, столовую и спальни. Использовались маленькие, более эффективные камины, которые все чаще топили углем. Кухни, которые в прежние века нередко были отдельным помещением, тоже стали частью дома и располагались неподалеку от столовой, с отдельной буфетной для грязной работы вроде мытья тарелок и мисок, оттирания кастрюль и готовки мяса, рыбы и овощей. Идеалом был полный порядок. Жанровые картины голландских художников демонстрируют поразительную разницу между обиталищами простолюдинов – с их темными интерьерами, покосившимися досками, разваливающимися каминами, лужами на полу, разбитыми горшками и людьми в рваной, изношенной одежде, и светлыми, чистыми и аккуратными домами успешных семей среднего класса.

На всех этих голландских картинах невозможно не заметить, как часто буржуа изображают серьезными и обеспокоенными, а большинство смеющихся лиц принадлежит красноносым пьяным беднякам. Может быть, они беспокоятся из-за торговли или с трудом выдерживают тяготы работы. Или, может быть, хотят выглядеть ответственными. В конце концов, подниматься по социальной лестнице – дело трудное. А лестница, по которой они собирались лезть, в самом деле весьма высока. Хотя буржуа Англии, Голландии и Франции XVII в. уже не стремились подражать аристократам, которые держали в домах по 40 слуг, во всех остальных отношениях они стремились быть похожими на тех, кто стоял выше них. Все больше и больше семей заявляли о том, что имеют право на герб. Все чаще они отправляли сыновей в университеты для получения образования. Требовали они и других внешних атрибутов уважения. В 1650 г. один французский наблюдатель писал: «До этого столетия нельзя было и помыслить, чтобы жены секретарей, юристов, нотариусов и торговцев требовали называть себя мадам»[115]. В Англии мужчины требовали обращаться к себе «мистер», а женщины – «миссис» или, примерно с 1660-х гг., «мисс», если были не замужем. Следование моде становилось обязательным. Когда Людовик XIV в 1669 г. принял посла Османской империи, люди стали буквально одержимы всем турецким – пили кофе, читали турецкую литературу, носили тюрбаны, лежали на коврах и кучах подушек. Серьезное стремление, как говорится в поговорке, «не отстать от Джонсов» началось именно в этом столетии. Французский драматург Мольер написал язвительную сатиру на амбициозный средний класс в 1670 г. «Мещанин во дворянстве» – это история месье Журдена, сына торговца тканью, который готов на все, чтобы его признали аристократом – и постоянно выставляет себя на посмешище.

Не стоит, конечно, считать, что средний класс появился полностью оформившимся и за одну ночь. Во многих отношениях потребительство конца XVII в. стало лишь прелюдией для более мощных волн социальной мобильности в XVIII и XIX вв. Но в XVII в. структура европейского общества распухла посередине и заметно нависла над жестким поясом общественного контроля.

Заключение

Можно было бы сказать, что именно этот век по-настоящему отделил Древний мир от современного, в котором люди стали уповать на помощь других людей, а не на Бога. В нем произошел сдвиг к светскому материализму, который заметен везде – от общественного договора Гоббса до методов ведения войны. В прежние столетия результат битвы считался показателем воли Божьей; в XVII в. его стали считать следствием того, как хорошо (или плохо) командир распорядился доступными ему ресурсами. Во многих других отношениях тоже кажется, что XVII в. породил современный мир: количество суеверий стремительно пошло на убыль, научный рационализм, напротив, находился на подъеме, а уровень насилия продолжал падать.

Впрочем, не все нововведения этого века можно назвать прогрессивным движением в сторону современности. Пуританство в Англии и Америке, которое началось со стремления к моральным и богословским реформам, приняло чудовищные формы. В 1636 г. пуританский проповедник из колонии Массачусетского залива Джон Коттон составил свод законов; согласно ему семейную пару, которая занималась сексом, когда у женщины была менструация, нужно было казнить[116]. В мае 1650 г. в Англии был принят Акт о прелюбодеянии, по которому за внебрачный секс полагалась смертная казнь. Рассказ о женщине из Девона по имени Сьюзен Баунти, обвиненной в прелюбодеянии, просто шокирует. Когда родился ее сын, ей дали на несколько мгновений подержать его, после чего отобрали, а ее отвели на виселицу. А всего через шесть лет на трон взошел Карл II – женатый, но имевший не менее восьми незаконнорожденных детей от шести любовниц. Просто голова кругом идет. А еще больше она идет кругом, когда читаешь о процессе Салемских ведьм 1692–1693 гг.: девятнадцать человек повесили, а еще одного раздавили насмерть за то, что он отказался выступать в суде. А потом мы вспоминаем все гражданские войны, революции и восстания, вызванные голодом и социальной несправедливостью. Несмотря на научное мышление, естественные права и буржуазную утонченность, современный мир рождался в муках. Он появлялся с трудом, крича, как младенец, окровавленный и голодный. Если нам сейчас кажется, что главное достижение XVII в. – рациональный подход к миру, то нужно вместе с этим и вспомнить, что десятки тысяч людей в это же самое время лишились жизни в «домах ведьм», на кострах и виселицах Европы.

Главный агент изменений

Конкурентов за этот титул в XVII в. у нас трое: Галилео Галилей, Исаак Ньютон и Джон Локк. Но нельзя забывать и о менее известных именах, в частности, Уильяме Гарвее, Христиане Гюйгенсе и Антони ван Левенгуке. Из этих шестерых наибольшую заслугу в формировании современного мира обычно приписывают Ньютону. Но мы уже увидели, что людям понадобилось немало времени, чтобы осознать ценность его работ. Смысл выбора главного агента изменений в каждом веке состоит не в том, чтобы назвать человека, влияние которого проявилось через много лет после его смерти. По этому критерию главным агентом изменений в XII в. следовало бы назвать Аристотеля, а не Пьера Абеляра. Так что я поставлю на первое место Галилея. Он не только популяризировал научный метод, но и был ведущим производителем научных инструментов, а также специалистом в основах физики, хронометраже и астрономии. Он сделал больше, чем любой другой человек, живший в его или другое время, чтобы поставить под сомнение претензии церкви на обладание абсолютной истиной. Глубоко веря в свои научные открытия, ценой собственной свободы он защищал не просто набор научных знаний. Он защищал саму истину.

1701–1800

Восемнадцатый век

В 1738 г. разбойник, мерзавец и пройдоха по имени Бампфилд Мур Карью, самопровозглашенный «король цыган», был арестован за бродяжничество. Его схватили, когда он выпрашивал деньги у путешественников, притворяясь потерпевшим кораблекрушение моряком. На суде от него потребовали рассказать, где он был; услышав ответ «в Дании, Швеции, России, Франции, Испании, Португалии, Канаде и Ирландии», судья приговорил его к депортации в Мэриленд в Америке. Карью поблагодарил его за то, что его отправили в «Веселую землю»[117], и очень просто отреагировал на перспективу провести оставшуюся жизнь в рабстве: сразу после прибытия в Новый Свет он сбежал. Вскоре его схватили и надели на шею тяжелый железный ошейник. Это его не смутило: он сбежал снова, подружился с индейцами, которые и спилили ошейник. Потом «король цыган» отправился в Нью-Йорк пешком, выпрашивая на пути подаяние, и сумел инкогнито пробраться обратно в Англию. Вскоре после возвращения, прогуливаясь по набережной Эксетера под руку с немало настрадавшейся женой, он столкнулся с капитаном того самого корабля, который отвез его в Новый Свет. Момент вышел неловкий: по закону сбежавших после депортации нужно было вешать. Предаст ли его капитан? Да, черт возьми, так и вышло. Но Карью повезло: вместо того чтобы повесить, его снова отправили в «Веселую землю». Не стоит и говорить, что он опять сбежал и по пути домой пережил немало приключений. В 1745 г., в почтенном возрасте 52 лет, он надиктовал мемуары, и они стали бестселлером по всей стране. Даже через сто лет англичане еще рассказывали друг другу о «знаменитом девонширском разбойнике и похитителе собак», сравнивая его с Робином Гудом.

Карью входит в ту же категорию персонажей XVIII в., что и пират Эдвард Тич, известный как Черная Борода, и Генри Эвери, «король пиратов», чьи подвиги пересказывались вместе с приключениями многих других преступников из книги Чарльза Джонсона «Общая история ограблений и убийств самых знаменитых пиратов» (1724). Примерно к той же категории «героических злодеев» можно отнести и разбойника Дика Тёрпина; его биография была опубликована сразу после казни в 1739 г. Сотни подобных преступников прославлялись в дешевой литературе той эпохи и в драматических произведениях вроде невероятно популярной сатиры Джона Гея «Опера нищего» (1720). Все это прославление криминала может вас удивить. В конце концов, это же был век Просвещения, политической экономии и научных экспериментов. Еще это был век элегантности, гармонии и порядка: музыки Вивальди, Баха, Генделя, Гайдна и Моцарта, архитектуры рококо, мебели Джорджа Хепплуайта, Томаса Чиппендейла и Томаса Шератона, пейзажных парков Ланселота Брауна и Хамфри Рептона, изысканных скульптур Кановы, венецианских картин Каналетто и Гуарди и французских шедевров Ватто, Фрагонара и Буше. Даже в Англии наконец-то появились художники международного значения – Джошуа Рейнольдс, Томас Гейнсборо, Джозеф Райт, Джордж Стаббс, Джордж Ромни и Уильям Хогарт. Прежде всего это была эпоха революций – Американской, Промышленной, Французской. Но то, что эти преступники XVIII в. стали так знамениты, на самом деле не так и нелогично. Современное общество точно так же превозносит изгоев, маргиналов, подлецов и иконоборцев. Да и у Джона Гея нашлись последователи: криминальный детектив – один из самых популярных жанров, а фильмы о реально существующих преступных организациях вроде мафии смотрят миллионы. Рассказы о Карью, Черной Бороде, Эвери и Тёрпине нравились публике XVIII в. – она могла только мечтать о свободе и азарте, которые символизировали собой эти люди. Собственно, есть что-то очень современное в противоречиях XVIII в.: сочетание порядка и регулирования с романтическим импульсом, желанием сбежать. Это относится к большинству аспектов жизни, от секса и преступности до религии и оперы. По сравнению со вкусом предыдущих столетий, которые бывали солеными, кислыми, горько-сладкими или просто горькими в зависимости от ситуации, вкус XVIII в. был шипучим – похожим на фейерверки и струнные квартеты, вздымавшиеся над грязью человеческих трагедий.

Транспорт и связь

До изобретения семафорных сигналов военными в конце века скорость распространения информации полностью зависела от того, как быстро люди могли передвигаться. На это влияло много факторов: сколько длился световой день в это время года, состояние дорог (которое тоже зависело от времени года), насколько богат человек, отправляющий сообщение (это влияло на количество свежих лошадей, которых можно было нанять по пути), и, наконец, от того, насколько далеко от больших дорог находится пункт назначения. Если до самой двери адресата вели хорошие дороги, гонец, переменяя лошадей, мог ехать с очень приличной скоростью – до 190 километров в день летом. Но в 1700 г. хорошие дороги были редкостью. Если пунктом назначения была сельская глубинка вроде Мортона, то зимняя трясина и усыпанные булыжниками дороги могли сильно замедлить скорость передвижения – гонец мог потратить целый день, чтобы проехать всего 30 километров. Самое большое расстояние, которое удалось преодолеть гонцу за день до 1800 г. (по крайней мере, по тем свидетельствам, что мне удалось найти) – поездка сэра Роберта Кэри, который должен был сообщить Якову VI Шотландскому о смерти Елизаветы I Английской в марте 1603 г. Сэр Роберт проехал 640 километров из Ричмонда до Эдинбурга менее чем за три дня, преодолев 260 километров в первый день и 220 во второй. Годом ранее Ричард Бойл добрался из Корка в Лондон всего за два дня (включая морское путешествие между Дублином и Бристолем), несмотря на состояние дорог в январе[118]. Должен, впрочем, сказать, что большинству путешественников на длинные расстояния и близко не удавалось достичь такой скорости – им очень везло, если удавалось преодолеть хотя бы 50 километров за один летний день.

В конце XVII в. были сделаны первые серьезные попытки улучшить европейскую транспортную систему. Началось все с разработки карет с подвесками и производства новых, не таких тяжелых экипажей. И, что еще важнее, государства улучшили состояние дорог. В Англии старое законодательство, согласно которому содержание дорог в надлежащем состоянии было обязанностью местных жителей, было отменено, сменившись другим принципом: за содержание дороги должны платить те, кто по ней ездят. Строительство новой дороги и основание соответствующего дорожного треста должно было получить одобрение Парламента в форме Акта о заставах, но после получения этого разрешения трест имел монополию на сбор денег за проезд по своей части дороги и мог тратить эти ресурсы на ремонт. К 1750 г. в Англии было уже около 150 подобных дорожных трестов, благодаря которым доступ к юго-восточным регионам и центру страны заметно улучшился. Примерно в середине столетия строительство дорог внезапно пережило взрывной рост. Между 1750 и 1800 гг. было основано более 550 дорожных трестов, и остальная часть страны тоже стала доступна колесному транспорту. В 1770 г. очередным Актом о заставе было одобрено строительство дороги из Эксетера в Мортонхэмпстед, и вскоре после этого на улицах города впервые появились колесные средства передвижения. Через десять лет построили дорогу через Дартмур. К 1799 г. мортонская гостиница «Уайт-Харт» уже предоставляла услугу найма однолошадных карет, на которых туристы могли устраивать увеселительные экскурсии по Дартмуру. Какой контраст с 1646 г., когда во время Гражданской войны в Англии армия генерала Фэрфакса так и не смогла доставить пушку на колесах в этот далекий город!

Самый важный аспект этого явления – увеличившаяся скорость распространения информации. Почтовая система в Англии существовала еще с XVI в., но у нее было всего четыре маршрута: из Лондона в Ирландию, Плимут, Дувр и Эдинбург. В 1696 г. добавили маршрут из Эксетера в Бристоль, затем, в 1735, из Ланкашира на юго-запад, и, наконец, в 1740 г. – из Бристоля в Солсбери[119]. Хордовые маршруты соединили между собой радиальные пути из Лондона, так что письма уже не обязательно было посылать через столицу, и они доходили до адресатов быстрее. Гравийные платные дороги помогали доставлять информацию до Лондона еще быстрее. Новый рекорд скорости был установлен лейтенантом Джоном Ричардсом Лапенотье, который высадился в Фалмуте 4 ноября 1805 г. с новостью, что английский флот победил французов в грандиозной битве при Трафальгаре. Он преодолел 271 милю до лондонского Адмиралтейства за 37 часов, сменив лошадей 21 раз и потратив на это 46 фунтов 19 шиллингов 1 пенс.

Обычные люди тоже ощутили на себе улучшение качества дорог. В XVI в. иной раз требовалась неделя, чтобы преодолеть 346 километров от Плимута до Лондона. В начале XIX в. конкурирующие транспортные компании размещали рекламу в местных газетах, обещая доставить вас туда за 32 часа: средняя скорость составляла 10,8 километра в час – лишь немногим меньше 11,7 километра в час, которых удалось добиться лейтенанту Лапенотье[120]. Помимо всего прочего, поездка в экипаже еще и стоила меньше, чем сто лет назад. Йомену, который отправлялся из Плимута в Лондон до 1750 г., приходилось платить за проживание и питание, а также конюшни и фураж для лошадей. За неделю набегала очень приличная сумма. В следующие пятьдесят лет цены снизились, комфорт повысился, а скорость увеличилась. Транспортные компании, возившие путешественников в Лондон в 1800 г., хвастались своей «невероятной дешевизной». Конструкция карет тоже улучшилась – особенно после того, как Джон Безант запатентовал в 1787 г. почтовый дилижанс. Дилижансы ехали и днем, и ночью, так что пассажирам не приходилось каждую ночь снимать комнаты в гостиницах, а затраты на лошадей они делили между собой.

Во Франции путешествия тоже заметно изменились. Инженер Пьер-Мари-Жером Трезаге разработал метод строительства вогнутых самоосушающихся дорог, покрытых небольшими камнями, благодаря чему качество поездок на дилижансах сильно возросло. Прогрессивный французский министр Анн Робер Жак Тюрго реорганизовал службу почтовых дилижансов в 1775 г., заметно увеличив скорость распространения информации по стране. В 1765 г. требовалось двенадцать дней, чтобы отправить сообщение из Парижа в Марсель, и пятнадцать, чтобы добраться до Тулузы; к 1780 г. для связи с обоими городами нужно было уже всего восемь дней[121]. Это было очень важно для управления такой большой страной, как Франция. Если требовалось восемь дней для того, чтобы сообщение о проблемах добралось до столицы, то потом требовалось еще восемь дней, чтобы отправить приказ, что нужно делать. Уменьшив вдвое время связи с Тулузой в обоих направлениях, удалось сократить время ожидания на целых две недели.

Распространение информации ускорилось и благодаря еще одному изобретению XVIII в. – газетам. Несколько газет выходили и в предыдущем столетии, но очень немногие из них – регулярно. Французская «Газетт де Франс» впервые вышла в 1631 г., испанская «Ла Гасета» – в 1661, итальянская «Гадзетта ди Мантова» – в 1664, а английская «Лондон Газетт» (ранее «Оксфорд Газетт») – в 1665, но все это были еженедельные издания. Первая британская провинциальная газета, «Норидж Пост», вышла в 1701 г., а первая ежедневная газета, «Дейли Курант», появилась на лондонских прилавках в следующем году. После этого количество газет по обе стороны Атлантики стало быстро расти. «Бостон Ньюслеттер», первая регулярно издаваемая газета Нового Света, появилась в 1704 г. К 1775 г. в американских колониях продавались 42 газеты. Несколько из них – в частности, «Нью-Йорк Джорнал» и «Филадельфия Ивнинг Пост» – резко выступили против британцев в борьбе за независимость: один французский визитер в Соединенных Штатах отметил, что «без газет Американская революция никогда бы не стала успешной». К 1800 г. в США выходили 178 еженедельных изданий и 24 ежедневных газеты. Еще важнее пресса оказалась для Французской революции: в последние шесть месяцев 1789 г. основали более 250 новых газет[122]. Конечно же, эти газеты доходили до читателей по улучшенным дорожным системам. Благодаря печати и транспорту медленная, нерегулярная струйка новостей, какой она была в прошлые века, превратилась в бурный поток. С этого начались массовые коммуникации между государством и народом – даже в самых отдаленных уголках. Новость о Трафальгарской битве, например, дошла до Мортонхэмпстеда 7 ноября 1805 г. из Крокернвелла, деревеньки, через которую Лапенотье проехал 4 ноября. Лапенотье добрался до Лондона так быстро, что новость успела выйти в «Лондон Газетт» от 6 ноября – и копии этой газеты добрались до Мортона 9 числа. Соответственно, через три-четыре дня после правительственного объявления оно уже было известно по всем Британским островам. Скорость распространения информации значительно увеличилась по сравнению с предыдущими столетиями, когда даже о смерти короля в какой-нибудь глубинке могли узнать лишь спустя несколько недель[123].

То, что новые дороги сделали для путешествий, водные пути сделали для транспортировки товаров. В 1600 г. самым простым способом безопасной перевозки грузов по Франции были большие реки – Луара, Сена, Сона и Рона. Проблема состояла в том, что в какой-то момент грузы все-таки нужно было транспортировать от одной реки к другой, а это задача непростая. 56-километровый Бриарский канал, соединивший Сену и Луару, с 40 шлюзами, поднимающимися на 39 метров и затем опускающимися на 81 метр, был построен в 1642 г. Еще более амбициозный 24-километровый Южный канал, соединяющий Атлантический океан со Средиземным морем, был построен в 1666–1681 гг. В Германии в начале XVIII в. каналы связали Одер, Эльбу и Везер. В Англии под руководством Джеймса Бриндли был сооружен Бриджуотерский канал, открытый в 1761 г. Заказал его герцог Бриджуотер, вдохновленный Южным каналом; он понял, насколько выгодно будет перевозить водным путем уголь из Уорсли в Манчестер. Проект оказался настолько успешным, что в следующие 50 лет в Англии построили еще 6500 километров каналов. Подобные дешевые методы транспортировки топлива, необходимого для растущей промышленности, оказались жизненно важными для экономического развития Европы. После открытия Центрального канала в 1784 г. речные системы Сены и Соны – и, соответственно, Роны – оказались объединены, сделав возможной непосредственную транспортировку тяжелых грузов из Руана, Парижа и Ла-Манша в Средиземное море.

Возможно, вас это удивит, но корни авиации тоже лежат в восемнадцатом столетии. В течение тысяч лет люди пытались подняться в воздух, и им наконец это удалось. 21 ноября 1783 г. братья Жозеф-Мишель и Жак-Этьенн Монгольфье запустили в Париже первый в мире летательный аппарат с людьми на борту. Смельчаками, решившимися сесть в гондолу воздушного шара, сделанного из мешковины и бумаги и наполненного горячим воздухом, стали Пилатр де Розье и маркиз д'Арланд. Через десять дней Жак-Шарль и Николя-Луи Роберы взлетели на воздушном шаре, наполненном водородом. Все те люди, которые бросались со средневековых церковных башен, отчаянно размахивая надетыми крыльями, прежде чем разбиться насмерть; все натурфилософы, начиная еще с Роджера Бэкона в XIII в., проектировавшие устройства, которые позволяли бы человеку летать, как птице, – все они наконец-то были оправданы в своем убеждении, что люди смогут летать, пусть и совсем не так, как им представлялось.

В Европе началась настоящая мания воздушных шаров. Имена храбрых авиаторов быстро распространялись по всему континенту. В Британии Джеймс Титлер из Эдинбурга впервые поднялся в воздух в августе 1784 г.; Винченцо Лунарди через месяц взлетел на шаре в Лондоне. В октябре Жан-Пьер Бланшар проделал 112 километров в воздушном шаре, наполненном водородом, по Южной Англии. Редактор «Лондон Мэгэзин», писавший репортажи об этих полетах, весьма скептически относился к этой мании и пришел к следующему выводу:

Насколько бы [сильно] подобные демонстрации ни радовали ленивую, бездельничающую часть общества, они приводят к очень серьезным потерям для деловых людей. Трудно даже представить, сколько же времени оказалось растрачено на разнообразные демонстрации этих крутящихся, бесформенных дымовых мешков[124].

Вскоре после этого, 7 января 1785 г., Бланшар вместе со своим американским покровителем, доктором Джоном Джеффрисом, перелетел через Ла-Манш, поднявшись на высоту около 1400 метров. Через два с половиной часа, выбросив из гондолы буквально все, кроме самих себя, они пролетели над Кале. Это было потрясающее достижение. Когда Бланшар 11 января явился в Париж, уже никто не говорил о «крутящихся, бесформенных дымовых мешках». Вместо этого сообщалось:

Явление [Бланшара] весьма напоминало триумф. Вывесили флаги, стреляли из пушек, звонили в колокола, а городские чиновники устроили для него приветственную процессию и вручили ему и его спутнику ключ от города в золотой коробочке. Вскоре после этого в Версале его представили королю, который… [вручил] нашему стойкому искателю приключений премию в 12 000 ливров (525 фунтов) и пожаловал ежегодное содержание в 1200 ливров (52 фунта 10 шиллингов)[125].

В Европе и Америке прошли сотни выставок воздушных шаров. В 1797 г. Андре Гарнерен впервые представил складной шелковый парашют для экстренной эвакуации с воздушного шара, тем самым положив начало новому повальному увлечению. Но на самом деле редактор «Лондон Мэгэзин» был не так и далек от истины. Полеты на воздушных шарах так и остались развлечением для зрителей, не имевшим почти никакого практического применения. По иронии судьбы, после стольких столетий мечтаний о полетах человечество, научившись подниматься в небо, просто любовалось своим изобретением.

Сельскохозяйственная революция

Любой читатель, добравшийся до этого места в книге, уже, думаю, понял, что самой большой трудностью, с которой приходилось сталкиваться нашим предкам, было ненадежное и недостаточное обеспечение пищей. XVIII в. тоже не решил эту проблему, но, тем не менее, в нем случилось несколько сельскохозяйственных достижений, которые привели к повышению урожайности зерновых и плодовитости скота и, соответственно, помогли значительно смягчить страх голода.

Принято считать, что Сельскохозяйственная революция началась в Англии с нескольких умных изобретателей. Первым был Джетро Талл, изобретатель сельскохозяйственного оборудования, в частности, рядовой сеялки, впервые описанной в его книге «Конно-мотыжное земледелие» (1733). Его современник лорд Тауншенд разработал систему «Норфолкской ротации», при которой в разные сезоны на полях последовательно сажали репу, клевер, пшеницу и ячмень – и заработал себе прозвище «Репа Тауншенд». Еще известны имена Роберта Бейквелла и братьев Чарльза и Роберта Коллингсов, которые выступали за селективное разведение крупного рогатого скота. Все это на первый взгляд складывается в довольно красивую картинку – прогрессивные землевладельцы изобретают новые способы возделывания земли; только вот их современникам историкам эта картинка показалась слишком красивой. По словам одного из них, это «ужасно обманчивая карикатура». От Бейквелла отмахиваются, потому что одна из выведенных им пород полностью вымерла, а от лорда Тауншенда – потому что он явно не лично начал сажать репу для обогащения почвы. Тот же самый историк принижает значение и другого знаменитого реформатора сельского хозяйства, Томаса Кока, графа Лестерского, заявляя, что он был просто «хорошим публицистом (особенно в том, что касается своих достижений)»[126].

Сельскохозяйственных реформаторов, возможно, действительно слишком расхвалили в прошлом, но они все-таки заслуживают большей благодарности, чем считают современные историки-ревизионисты. Во-первых, «хорошие публицисты» как раз были необходимы, чтобы изменить давно устоявшиеся сельскохозяйственные традиции страны. И, хотя книга Джетро Талла не заставила фермеров наперегонки заказывать машины для посевной – даже редакторы признали это в предисловии к четвертому изданию, вышедшему в 1762 г., – из нее люди хотя бы узнали, что механические улучшения возможны. Тауншенд, возможно, и преувеличивал, заявляя, что первым стал выращивать репу в Норфолке, но сам факт того, что имя пэра стало ассоциироваться с таким скромным способом улучшения плодородия почвы, стал отличной рекламой, которая помогла распространить практику среди землевладельцев и фермеров-арендаторов. Короче говоря, Сельскохозяйственная революция состоялась только потому, что целый ряд реформаторов сумел изменить понимание того, насколько доходным может быть земледелие. Если рассматривать призовых овец Роберта Бейквелла и призовых коров Коллингсов с этой точки зрения, то даже неважно, что одна из их пород вымерла. Дело не в том, что именно их достижения в селекции оказались особенно важны, а в том, что фермеры начали понимать, что животные вовсе не обязаны быть такого же размера и веса, какими оставались с тех пор, как Ноев ковчег пристал к суше. Зачем выращивать тощих овец, у которых и мяса-то почти нет, когда можно выращивать больших и жирных и продавать их задорого? Когда Бейквелл стал требовать 80 гиней (84 фунта) или даже больше за одну вязку со своим призовым бараном, об этом заговорило все фермерское сообщество. Какой замечательной рекламой это стало для улучшившихся сельскохозяйственных процессов!

Подобно путешественникам XVI в. и натурфилософам XVII, реформаторы сельского хозяйства делились своими открытиями с другими. Более того, ими даже хвастались. Зачем они раскрывали свои ремесленные секреты? Многие из них считали себя учеными; кое-кто даже был избран членом Королевского общества. Можно предположить, что некоторые из землевладельцев, которые купили поместья на средства, заработанные торговлей, посвятили себя улучшению методов земледелия, чтобы легче вписаться в ряды землевладельцев-дворян. Одним из таких бизнесменов, ставших землевладельцами и внесших немалый вклад в улучшение сельского хозяйства, стал Джон Мортимер (не родственник автора), который купил поместье в Эссексе и плотно занялся там работой. Его избрали членом Королевского общества в декабре 1705 г., за пять месяцев до лорда Тауншенда. Двухтомник Мортимера «Искусство земледелия, или Способы возделывания и улучшения земли» вышел в 1707 г., а к 1716 был переиздан трижды. Среди многих своих наблюдений он упоминает пользу репы как зимнего корма для скота и клевера – для почвы, а также рассуждает об общей эффективности смешанного земледелия[127]. Он рекомендует картофель как легкую в выращивании культуру, в особенности полезную для откорма свиней, а также очень подробно описывает лучшие способы повышения плодородности земли в каждом графстве с помощью навоза, клевера и райграса. Именно землевладельцы вроде Мортимера, применявшие системный, научный подход, способствовали успеху Сельскохозяйственной революции, сообщая о своих личных достижениях многим другим землевладельцам и фермерам.

Еще одна причина, по которой реформаторы заслуживают большей благодарности, – они заставили смотреть на земледелие как на бизнес. До этого земля обеспечивала стабильный доход, но вот большого богатства от нее было не добиться: земля была скорее способом консолидации богатства, накопленного иными способами. Землевладельцы-реформаторы хотели получать со своей земли прибыль – и готовы были делать ради этой прибыли инвестиции. Они были не просто дилетантами. Достаточно посмотреть, например, на низинные болота Ромни на юго-востоке Англии. В течение веков они служили рассадником комаров, и местные жители постоянно страдали от малярии. Землевладельцы этого региона в XVIII в. начали превращать промозглую, мрачную местность в едва ли не самые богатые пастбища Англии. Они делали это не ради спасения местных жителей от малярии, а ради прибыли. В надежде на повышение урожаев многие землевладельцы решили попробовать четырехпольную норфолкскую ротационную систему «Репы» Тауншенда. Применяя этот метод, не обязательно было оставлять поле под паром, чтобы оно восстановило утраченные питательные вещества, как раньше. Клевер возвращал в почву нитраты и одновременно являлся отличным кормом для скота; репа тоже служила зимним кормом для животных. Именно ради прибыли к концу века йомены-фермеры стали применять плуги новой конструкции[128]. Деньги не всегда являются лучшим стимулом сделать что-то, но в XVIII в. они стали весьма приятным последствием роста производства пищи.

Для фермеров, арендовавших землю, прибыль была не просто фунтами, шиллингами и пенсами: она еще и обеспечивала безопасность. С этой точки зрения, все более значительную роль начал играть скромный картофель. Он стал основной пищей для рабочих Северо-Западной Англии в конце XVII в. и начал медленно распространяться к югу, пока не набрал настоящую популярность в конце XVIII. В полях вокруг Мортона его использовали для разрыхления почвы, подготавливая ее к посадке зерновых, а также, естественно, в качестве пищевого продукта. Картофель оказался великолепной страховкой на случай неурожая злаков. Он был не только дешев и прост для выращивания, но и давал в два с половиной раза больше калорий, чем пшеница. Если вы живете у черты бедности и пытаетесь прокормить большую семью, картофель – очень даже стоящее нововведение[129].

Значение новых методов, введенных в оборот реформаторами, нужно оценивать не по репутации этих самых реформаторов, а по урожаям, которые они обеспечили. В средневековой Англии с 10,5 млн акров (4,25 млн га) ежегодно собирали 49,5 млн. бушелей (около 1,4 млн т) пшеницы; в 1800 г. 11,5 млн акров (4,65 млн. га) дали 140 млн бушелей (3,81 млн т)[130]. Кроме того, с этой земли удавалось прокормить на 133 процента больше коров, на 33 процента больше овец и на 50 процентов больше свиней. Все эти животные были еще и намного крупнее, чем их средневековые предки. Средняя корова, которая когда-то давала всего 76 кг мяса, теперь давала 272 кг; средняя овца, дававшая 10 кг мяса, теперь давала 32, а количество мяса со свиней выросло с 29 до 45 кг[131]. Побочными продуктами стали дополнительная шерсть и кожа, а также навоз, который возвращали в почву, чтобы поддерживать сельскохозяйственный цикл. Животные, выведенные с помощью селекции, быстрее достигали зрелости и, соответственно, больше и быстрее давали мясо. На каждой ярмарке графства теперь давали призы за самых крупных коров, свиней и овец. Картины, которые заказывали землевладельцы, показывают, насколько они гордились своими призовыми животными – результатами их программ выведения. Огораживания полей сделали земледелие еще эффективнее, когда за дело брался землевладелец, стремящийся улучшить производительность. Благодаря значительно улучшившемуся пищевому снабжению население Англии в XVIII в. выросло с 5,21 до 8,67 миллиона человек – почти на 80 процентов.

Сельскохозяйственная революция, конечно, не была ограничена только пределами Англии. Реформаторы-земледельцы появились по всей Европе, и население начало расти невиданными темпами. Дело было не только в том, что увеличившиеся запасы еды помогали людям переживать суровые зимы. Многим женщинам улучшенное питание пошло на пользу: возраст менархе начал уменьшаться, и, соответственно, каждая женщина могла родить больше детей[132]. Население Франции, Италии, Испании, Португалии и Дании выросло примерно на треть, Швеции и Норвегии – на две трети, а Ирландии – почти на 90 процентов. Население всего континента увеличилось более чем на 50 процентов, с 125 до 195 миллионов человек, и стало намного больше, чем когда-либо раньше. Это лишь подчеркивает важность общего комплекса идей и ценностей, которые направили и землевладельцев, и арендаторов по общему пути – к богатству для первых и к спасению от голода для вторых.

Либерализм эпохи Просвещения

Иммануил Кант называл Просвещение способностью думать самостоятельно, не завися от условностей и догм. Учитывая такое широкое определение, трудно удивляться, что термин действительно использовали весьма широко. Часто Просвещение считают синонимом всех изменений, которые отличают беззаботный, элегантный мир романов Джейн Остин от темных глубин XVII в., в котором еще жгли ведьм. Это интеллектуальная «корзина», в которую без разбора бросают научные идеи и рационалистские теории, появление политической экономии и спад суеверий. Если пользоваться таким общим определением, то эпоха Просвещения началась с Фрэнсиса Бэкона и Галилея в начале XVII в., включила в себя всю Научную революцию и закончилась лишь после падения Наполеона в 1815 г. Но это определение явно слишком расплывчато, а временной период слишком длителен. Таким образом, для целей этой книги я рассматриваю две интеллектуальные перемены, часто считающиеся важными чертами эпохи Просвещения, – либерализм и экономическую теорию – по отдельности.

В сердце эпохи Просвещения лежала 28-томная «Энциклопедия», вышедшая в Париже под редакцией Дени Дидро и Жана Лерона д'Аламбера. Это произведение, печатавшееся почти двадцать лет (1752–1771), напоминало вечный огонь, вокруг которого, словно мотыльки, собирались гении – среди них Монтескьё, Вольтер, Жан-Жак Руссо, Тюрго и Луи де Жокур (который собственноручно написал четверть всей «Энциклопедии»). Но весь проект представлял собой нечто намного большее, чем просто сумму своих частей: то была попытка поставить отношения человечества с природой на чисто рациональные рельсы, без обращения к магии, суевериям или религии. Разделив все знания на три ветви – память, рассуждение и воображение, – редакторы создали таксономию, в которой не осталось места для таких вопросов, как божественная воля или духовное заступничество. Их цель можно описать одним термином, которому посвящался весь этот титанический труд, – понимание.

В основе стремлений редакторов и авторов лежала самовоспроизводящаяся концепция общественного прогресса. Тюрго объяснил это в своем «Философском обзоре последовательного развития человеческого разума» (1750). Он начал с предпосылки деизма – что Бог являлся «первым движущимся» во Вселенной; эту концепцию впервые предложил Фома Аквинский в XIII в. в качестве доказательства существования Бога. На языке Просвещения Бог – это великий часовщик, который однажды «завел» мир, а затем оставил его в покое. Человечество постепенно вышло из естественного состояния и прошло три этапа – охотников-собирателей, скотоводов и земледельцев, – прежде чем наконец добраться до четвертого и последнего этапа – торговцев. Переходы от одного этапа к другому осуществлялись благодаря возможности накапливать все больше сельскохозяйственных и производственных излишков. Для Тюрго доказательством того, что это именно «прогресс», стал тот факт, что человечество постоянно пополняет свои запасы знаний. Таким образом, человечество будет продвигаться дальше вечно, рассуждал он, потому что любопытство заложено в нашей природе.

Прогресс можно было применить и к политической теории. Монтескьё, Вольтер и Руссо были впечатлены конституционной монархией, установившейся в Англии в 1688–1689 гг. Вольтер провел три года в Англии в политической ссылке, за это время изучил английский язык и очень полюбил страну. «Как мне нравится английская смелость! – писал он в письме о “Сказке бочки” Джонатана Свифта (1704). – Как мне нравятся те, кто говорят то, что думают![133]» К сожалению для него, он еще и очень любил английскую теорию государственного устройства и был настолько против французской абсолютной монархии, что после его возвращения во Францию королевский палач сжег экземпляр его «Философских писем» (1734). Вольтер понял намек и снова покинул Париж. После этого он получил репутацию вольнодумца и бунтаря – несмотря на то, что в 1740-х гг. работал официальным королевским историографом. В 1760-х он стал интересоваться делами различных жертв государственного притеснения, публикуя эссе и трактаты в защиту тех, кого несправедливо пытало и убивало государство. Эти акты морального возмущения вкупе с феноменальным успехом его повести «Кандид» (1759), в которой он насмехался над оптимистической философией «Теодицеи» Лейбница и жестко критиковал церковь и правительство, превратили его в заступника свободы и знаменитость национального уровня.

Еще жестче критиковал общественное неравенство современник Вольтера Жан-Жак Руссо. Как и у Гоббса и Локка в предыдущем столетии, отправной точкой для Руссо в его труде «О происхождении неравенства между людьми и о том, согласно ли оно с естественным законом» (1754) стало человечество в естественном состоянии. В отличие от Гоббса, который считал, что «естественный человек» не знал о морали и, соответственно, не мог не быть грешен, Руссо заявлял, что в естественном состоянии человек не является ни нравственным, ни безнравственным, но по сути своей добрым, потому что зла, порожденного обществом, не существовало, и оно не могло искушать его. У «естественного человека» Руссо не было языка, которым он мог выразить ненависть. «Дикаря» интересовало только самосохранение и обеспечение себя едой, сном и женским обществом. Он не понимал, что такое смерть. Соответственно, современному читателю «естественный человек» Руссо кажется довольно-таки беззаботным товарищем. Но ему приходилось бороться с плохой погодой и угрозой со стороны диких зверей – не только ради себя, но и ради других людей. Руссо сделал из этого следующий вывод:

Но с той минуты, как один человек стал нуждаться в помощи другого, как только люди заметили, что одному полезно иметь запас пищи на двоих, – исчезло равенство, появилась собственность, труд стал необходимостью, и обширные леса превратились в радующие глаз нивы, которые надо было орошать человеческим потом и на которых вскоре были посеяны и выросли вместе с урожаем рабство и нищета[134].

В своем самом влиятельном труде, «Общественный договор» (1762), Руссо попытался понять границы свободы внутри общества. Книга начинается со знаменитых слов: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах. Иной мнит себя повелителем других, что не мешает ему быть рабом в большей еще мере, чем они». Затем Руссо утверждает, что государство несправедливо, если неоправданно подавляет свободу личности. Чтобы государство было легитимным, оно должно состоять из двух элементов: суверенной власти, представляющей всех людей, выражающей их общее желание и составляющей законы, и правительства как отдельной организации, которая следит за выполнением этих законов и воли народа. Для Руссо было важно, чтобы люди участвовали в управлении страной, а не просто были в нем представлены. Все, что государство требует от человека, должно исполняться немедленно и без вопросов, но любое требование, не отвечающее воле народа, будет несправедливо. Государство обеспечивает владельцу собственности право владения. Книга оказала огромное влияние. Труды Руссо и Вольтера содержали интеллектуальную аргументацию в пользу либерализма и демократии и, таким образом, стали сильнейшим теоретическим обоснованием для Французской революции. Что интересно, оба философа умерли в 1778 г. буквально в течение нескольких недель: Вольтер – 30 мая, Руссо – 2 июля.

Неотъемлемой частью социальной теории Просвещения являлся вывод, что общество должно быть менее нетерпимым к несогласию. Не стоит забывать, что в начале этого столетия преследование религиозных меньшинств лишь усилилось. Нантский эдикт (1598), позволявший французским протестантам открыто проводить богослужения, был отменен Людовиком XIV в 1685 г. Все гугенотские церкви были разрушены, а школы закрыты; сотням тысяч людей пришлось отправиться в изгнание. За Актом о веротерпимости 1689 г., который позволял английским протестантам-нонконформистам проводить богослужения в своих часовнях, последовала целая серия жестких мер против католиков, запретившая им, в частности, селиться ближе десяти миль от Лондона. Дополнительные антикатолические меры были приняты в 1700 г. Но в середине XVIII в., когда аргументы Вольтера, Руссо и Тюрго получили поддержку во Франции и других странах, волна пошла на спад. Людовик XVI наконец даровал французам свободу вероисповедания в 1787 г. Через четыре года католикам позволили проводить богослужения в Великобритании. Им, конечно, все еще запрещали занимать государственные должности и поступать в университеты, но начало было положено.

Еще одним показателем того, что либерализм постепенно проникал в общество, стало меняющееся отношение к внебрачному сексу. Хотя после реставрации монархии в Англии в 1660 г. отменили закон, требовавший смертной казни за адюльтер, преследования за незаконные половые связи продолжались и в XVIII в. Прелюбодеев и проституток публично пороли в Лондоне, возили по городу на телегах и стыдили, расклеивая их имена на плакатах или внося в «черные списки» их приходских церквей. По воскресеньям священники читали имена «преступников» в церкви и заставляли их публично сознаться в сексуальных прегрешениях. Некоторых приговаривали к тяжкому физическому труду. В первом десятилетии XVIII в. общества, созданные для слежения за нравственностью города, выдвигали по тысяче обвинений в год[135]. Но постепенно ярость пошла на убыль. Лондонские общества не только не могли справиться с ростом столицы и ее все растущими сексуальными аппетитами: подобные преследования стали считаться несправедливыми, потому что за половые преступления наказывали только бедняков[136]. Идея свободы лишь подлила масла в огонь споров. Можно ли проститутку арестовать за поиск клиентов? Нет, поскольку предложение секса не является незаконным, ее арест противоречит Великой хартии вольностей. А как насчет адюльтера? Он противоречит естественному закону, и, соответственно, его нельзя терпеть ни в коем случае? Или же он всего лишь нарушает законы церкви и, соответственно, является тем, о чем просвещенные люди говорят lassez-faire («не вмешивайтесь»)? Сам Локк считал, что если у мужчины есть внебрачные дети от одной или нескольких женщин, это не противоречит естественному закону, но он был весьма осторожен и старался не говорить об этом на публике. Спор очень изящным образом разрешил шотландский философ Давид Юм в своем «Трактате о человеческой природе» (1739–1740): он отметил, что сексуальное желание является влечением, а «сдерживание влечения неестественно»[137]. Собственно, продолжение рода является самой основой любого общества.

К 1750 г. идея, что мужчины и женщины в приватной обстановке имеют право делать со своими телами что угодно, начала приобретать широкую поддержку. Литературное выражение этого принципа видно в романах, вышедших в Англии в 1748 и 1749 гг. Среди них – «Кларисса» Сэмюэла Ричардсона и «Том Джонс» Генри Филдинга, которые заигрывают с темой внебрачного секса. В том же году вышла «Фанни Хилл» Джона Клеланда, открыто порнографический роман, в котором описываются практически все сексуальные пороки, кроме скотоложства. Эквивалентные визуальные стимулы появились во Франции после 1740 г. на картинах Буше: он писал бесстыдно эротичные изображения обнаженных красивых молодых женщин в провокационных позах. Для тех, кто хотел непосредственно принять участие в увеселениях плоти, проституция стала намного более заметной, чем в предыдущие два столетия. С 1757 г. имена и услуги всех хороших, плохих и очень плохих проституток в модном лондонском Уэст-Энде стали указывать в справочнике – «Списке дам из Ковент-Гардена от Харриса». Королевская традиция брать фавориток, которой с таким усердием следовали Карл II и Людовик XIV, а также многие аристократы по обе стороны Ла-Манша, распространилась и среди растущего среднего класса, для которого секс был просто еще одним товаром. Южноевропейские страны всегда были немного более утонченными с точки зрения сексуального поведения. Католический город-государство Венеция всегда был сравнительно терпим к тайным любовным романам, но в XVIII в. он, пожалуй, стал даже слишком либеральным, породив Джакомо Казанову.

Либеральные идеи поспособствовали и распространению гуманизма. Елизавета, императрица России, отменила смертную казнь в 1744 г. к вящему неудовольствию большинства подданных[138]. В Италии Чезаре Беккариа издал трактат «О преступлениях и наказаниях» (1764), в котором заявил, что никаких оправданий для государства, решившего лишить своего подданного жизни, не существует; куда более эффективным сдерживающим фактором является пожизненное заключение, потому что оно длится долго. Император Леопольд II Тосканский, следуя этому совету, отменил смертную казнь в 1786 г. Вольтер перевел трактат Беккариа на французский язык в 1766 г., а английский перевод появился в 1767. Даже в тех странах, где смертная казнь сохранилась, казнить стали реже. В Амстердаме количество казней уменьшилось на одну шестую часть, а в Лондоне – на треть[139].

Влияние либерализма эпохи Просвещения еще заметнее, если посмотреть на легализованную жестокость. Мучительные наказания и официально одобренные пытки теперь больше говорили о тирании государства, чем о злокозненности преступника. В Англии запрет на «жестокие и необычные наказания» в Билле о правах 1689 г. привел к тому, что традиционные наказания вроде отрубания руки или ноги вышли из употребления. В колодки стали сажать куда реже после 1775 г., публичные порки женщин отменили примерно в то же время, а клеймение заменили штрафом в 1779 г. Последнее сожжение женщины за «малую измену» (убийство мужа или работодателя) состоялось в 1784 г., а за «большую» (государственную) измену – в 1789. Задолго до того, как сожжение на костре окончательно отменили в 1791 г., из соображений гуманности появилась неофициальная договоренность, что палач сразу после того, как разжигали костер, быстро душил казнимых женщин гарротой. Некоторых женщин оправдывали просто потому, что присяжным казалось, что такое ужасное наказание несопоставимо с их преступлением. То же самое можно сказать и о многих мужчинах, которых в ином случае повесили бы. Англичан все чаще стали депортировать в Америку (до 1776 г.) или Австралию (после 1787 г.) вместо того, чтобы вешать. В 1770 г. Джон Говард выступал за реформу британских тюрем, считая само по себе тюремное заключение жестоким и унизительным обращением. Во Франции жестокость тоже постепенно уменьшилась. Последнего француза сожгли за содомию по взаимному согласию в 1750 г., а за изнасилование мужчины – в 1783. Была даже попытка полностью отменить во Франции смертную казнь в 1791 г. К сожалению, все попытки революционной Франции стать гуманнее очень быстро сошли на нет. Впрочем, если рассматривать все в комплексе, то жестокость Французской революции была скорее исключением из общих тенденций гуманизма – она вовсе не покончила с ним.

Экономическая теория

До конца XVIII в. большинство европейских стран следовали комплексу экономических принципов, который называют меркантилизмом. В основе его лежит идея, что количество богатств в мире ограничено, и чем больше вы заберете себе, тем меньше останется соперникам. Соответственно, государства стремились ограничить количество доступных иностранным державам денег, поддерживая положительный торговый баланс; в то же самое время они обогащались, получая прибыль с торговой деятельности собственных граждан. Министры создавали монополии и франшизы – например, монополию на торговлю в Ост-Индии, – а потом выдавали или продавали эти монополии компаниям, которые получали прибыль с выделенных им эксклюзивных прав. Внутреннюю торговлю эксплуатировали подобным же образом с помощью тарифов и пошлин. Система достигла своего апогея во Франции, где до своей смерти в 1683 г. Жан-Батист Кольбер возглавлял огромный бюрократический аппарат, занимавшийся взиманием пошлин и штрафов – по сути, выдаивая досуха все отрасли торговли с помощью государственного регулирования. Вскоре после этого люди начали критиковать подобную ограничительную торговую политику. В 1690-х сеньор де Бельба предложил вместо того, чтобы тратить ценные ресурсы на войну с голландцами, пытаясь захватить их торговые монополии, конкурировать с ними в коммерции – радикальный новый подход, в котором платформой для успеха становились свобода и частные инвестиции, а не государственный контроль. Пьер ле Пезан, сир де Буагильбер, тоже выступал за свободную торговлю и ограничение государственного вмешательства. Но меркантилизм оставался тверд. Идея экономического роста, которого можно достичь через свободную торговлю, оставалась непонятной большинству политических лидеров.

Трещины в этой экономической каменной стене начали наконец-то появляться в начале XVIII в. Одной из них стала возможность увеличивать денежную массу с помощью эмиссии бумажных денег. Второй – инфляционистская теория: чем больше денег вращается в экономике, тем лучше для всех. Сочетание двух этих факторов приводило к драматическим результатам. Шотландский инфляционист Джон Ло стал главой центрального банка Франции в 1716 г.; на него возложили задачу выплатить государственный долг Франции. Воспользовавшись своим положением главы новой Миссисипской компании в Америке, он выпустил банкноты, обеспеченные огромными землями Нового Света, ожидавшими заселения. Благодаря этому ему удалось наводнить экономику наличными деньгами, которые, в свою очередь, должны были помочь правительству выплатить государственный долг. Суммы, которые держали инвесторы, оказались настолько огромными, что для их владельцев даже пришлось выдумать новое слово – «миллионер»[140]. К сожалению, схемы, основанные на нереализуемых активах, обречены, потому что опираются лишь на несокрушимую уверенность и бесконечную наивность. Схема Ло потерпела крах в 1720 г.; в том же году похожая финансовая пирамида, Компания Южных морей, рухнула и в Англии. Непосредственным следствием из этого, конечно, стал испуг спекулянтов, но другие поняли, что экономическая теория должна была сыграть какую-то роль в ограничении ущерба. Люди осознали, что без понимания происходящего в экономике далеко не уйти.

Рост интереса к экономике сопровождался развитием статистики. К 1600 г. правительство Англии начало собирать данные о количестве и причинах смертей в Лондоне и вокруг него, чтобы оценить последствия эпидемий чумы. Эти цифры публиковались ежегодно, и в 1662 г. Джон Гронт использовал их для первой в мире работы по статистическому анализу – «Естественные и политические наблюдения, сделанные на основе биллей о смертности». В то же время сэр Уильям Петти, министр и бывший личный секретарь Томаса Гоббса, написал несколько экономических трактатов, в которых говорил о «политической арифметике», или аргументах, основанных на «числах, весах и мерах». Он не только начал рассчитывать национальный доход, но и разработал примитивную версию количественной теории денег, в которой попытался объяснить отношение между денежной массой и ценами. Петти стремился описать экономический потенциал ограниченного количества наличных денег и решил, что эффективность денег зависит от того, насколько часто они переходят из рук в руки. Его статистические методы убедили не всех: Джонатан Свифт написал знаменитую сатиру «Скромное предложение» (1729), в котором, используя арифметический язык в стиле Петти, описал, как жители Ирландии смогут заработать достаточно денег, чтобы прокормить себя, ежегодно выращивая и продавая по 100 000 «лишних» детей для употребления в пищу богачами. Тем не менее Петти утверждал, что, воспользовавшись математическим подходом, проницательный экономист сможет рассчитать путь к национальному процветанию с такой же точностью, как астроном рассчитывает будущее положение планеты. В 1696 г. статистик Грегори Кинг сделал еще один шаг – составил подробное и на удивление точное описание богатства страны, разделенное по классам и регионам. Часть этого описания была опубликована в «Эссе о торговом балансе» Чарльза Давенанта (1699). Это стало первой серьезной попыткой описать капитал Британии.

На арену вышел первый крупный экономист эпохи Просвещения. Ричард Кантильон по рождению был ирландцем, а по природе – бродягой. В Париже он поучаствовал в финансовой схеме Джона Ло, покупая и продавая до смешного переоцененные акции Миссисипской компании. Но там, где Ло совершил ошибку, Кантильон провел очень хитрую игру. Он понял, к чему приведет инфляционизм, так что тайно обменял свои банкноты незадолго до неизбежного краха. Таким образом, он оказался одним из очень немногих «миллионеров», не потерявших свои деньги. Позже он переехал в Лондон и незадолго до своего убийства в 1734 г. написал «Эссе о природе торговли в общем плане», которое считается первым настоящим трактатом по экономике. Эссе много лет циркулировало в рукописной форме, прежде чем его наконец издали в 1755 г. Кантильон воспользовался методом абстракций Буагильбера, в котором экономист устанавливает серию критериев для эксперимента, после чего «при прочих равных условиях» проверяет единственный фактор в своеобразной теоретической лаборатории. Он разработал теорию определения цены на товар, утверждая, что ключевым фактором является не стоимость производства, а спрос на этот товар, – она стала предвестником наших современных «законов спроса и предложения». Он заявил о важности фигуры предпринимателя, который берет на себя рыночные риски, и предположил, что проценты прибыли – это награда за риск. Также Кантильон продолжил развивать теорию денег, которую разрабатывал Петти. С помощью всего этого он начал резать путы меркантилизма, которые так долго связывали экономику Европы.

Когда книга Кантильона наконец была опубликована (во Франции), она оказала значительное влияние на новое поколение французских мыслителей. Появилась первая «школа» теоретиков экономики, вошедшая в историю как физиократы. Эта школа, возглавляемая доктором Франсуа Кенэ, страстно проповедовала свободную торговлю и принцип невмешательства государства в бизнес. Связывая свои экономические теории с концепцией естественных прав Локка, они утверждали, что налог должен взиматься всего один – налог на землю, которая, как они считали, является источником всех богатств. Одним из их символов веры был сложный математический график, «Экономическая таблица», которую Кенэ составил в 1758 г., чтобы продемонстрировать, как работает экономика. Граф де Мирабо, ставший одной из ведущих фигур Великой Французской революции, объявил ее одним из трех величайших достижений в истории человечества вместе с изобретением письменности и денег. Большинству людей, впрочем, она показалась совершенно непонятной. Но, тем не менее, в то время «Экономическая таблица» подкрепила идею, что экономика – это то, что можно изучать систематически. Среди правителей, которые применяли принципы физиократии в управлении своими государствами, были Карл Фридрих, маркграф герцогства Баден, и Леопольд II, эрцгерцог Тосканы. Ушли те дни, когда государственные министры занимались экономикой – теперь профессиональные экономисты давали советы европейским государствам.

Адам Смит, написавший «библию» экономики свободного рынка, забил последние гвозди в гроб меркантилизма. Смит читал Кантильона и общался с физиократами. А еще он был другом Давида Юма, который и сам писал о количественной теории денег. Величайшее произведение Смита, «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776), стало кульминацией целого века экономических теорий. В книге обсуждается разделение труда и его достоинства, способы использования денег, уровни цен, процентные ставки и стоимость труда, природа экономического прогресса, экономические последствия колонизации Нового Света и различные системы политической экономики. Ключевым аргументом Смита стало то, что государству не нужно защищать себя от своекорыстия торговцев, потому что торговцы, обогащая себя, одновременно обогащают и страну. Он четко изложил аргументы в поддержку свободной торговли: высокие пошлины на импорт стимулируют контрабанду, а при низких пошлинах ввозить чай или спиртное в страну тайком просто невыгодно. Кроме того, он показал, что старые взгляды на накопление богатства просто неверны: страны не получают никакой выгоды, накапливая огромные количества драгоценных металлов и ничего с ними не делая. Его книга сразу же обрела огромный успех. И, что важнее всего, она привлекла внимание политиков. Лорд Норт, тогдашний премьер-министр, согласился с аргументами Смита о налогообложении и свободной торговле с Ирландией. Его преемник Уильям Питт-младший всей душой выступал за свободную торговлю и составил договор с Францией, воплотивший идеи Смита в реальность.

Новое экономическое мышление XVIII в. было связано не только с политической экономикой, но и с личной прибылью. Как мы уже видели в разделе о Сельскохозяйственной революции, люди начали вкладывать средства в землю, чтобы она приносила урожаи получше. Ключевым понятием в подобных инвестициях был капитал. Чтобы купить землю, оплатить ее осушение или какие-то другие улучшения, предпринимателям требовалось брать деньги в долг. Таким образом, в XVIII в. по-настоящему оформилась банковская отрасль. В 1750 г. в Англии было около дюжины частных банков, в 1784 г. – уже 120, а в 1793–280[141]. К 1800 г. в одном Эксетере было целых пять банков, которые одалживали деньги жителям Мортонхэмпстеда и прочих поселений – заметный контраст с началом книги, когда на юго-западе Англии наличные деньги вообще были практически не в ходу[142]. Кредиты, предлагаемые банками, оказали намного большее влияние на денежную массу, чем инфляционистская эмиссия банкнот, предпринятая Джоном Ло. Если несколько вкладчиков положили в банк 1000 фунтов, а банк держал в резерве 10 процентов своих депозитов, то он мог выдать кредитов на 900 фунтов. Если эти 900 фунтов были вложены, скажем, в строительство фабрики, и строитель вложил полученную сумму в другой банк, тоже держащий в резерве 10 процентов депозитов, то второй банк может выдать кредитов еще на 810 фунтов. Исходные 1000 фунтов теперь стоят на бумаге 2710 фунтов – и это всего после двух циклов «вклад-кредит». Благодаря этому механизму банки смогли приумножить капитал и помочь с финансированием огромного количества сельскохозяйственных и промышленных вложений, что весьма положительно сказалось на процветании страны.

Будет неправильным закончить раздел об экономической теории, не упомянув одного из важнейших мыслителей этого века. Томас Роберт Мальтус был английским священником, на которого заметно повлияли труды Адама Смита и Давида Юма. Реагируя на слепой с виду оптимизм таких философов эпохи Просвещения, как Тюрго и Уильям Годвин, которые считали, что прогресс не закончится никогда, Мальтус приложил принципы новой экономики к самому фундаментальному вопросу, лежащему в сердце любого общества: всем ли людям достаточно еды? Как он указал в первом издании своего самого значительного труда, «Опыт закона о народонаселении» (1798), на протяжении всей истории значительная часть общества не могла выбраться из глубокой нищеты, и в то время положение оставалось прежним – и, тем не менее, оптимисты эпохи Просвещения не могли объяснить, почему так вышло и как с этим можно бороться. Мальтус писал:

Я читал некоторые рассуждения о совершенствовании человека и общества с большим удовольствием. Очаровательная картина, которую они представляют, наполняет меня теплом и радостью. Я отчаянно желаю, чтобы мы действительно достигли такого счастливого совершенства. Но я вижу огромные и, по моему пониманию, непреодолимые препятствия на пути к нему.

Мальтус увидел, что численность человечества увеличивается в геометрической прогрессии, экспоненциально, а вот запасы пищи – в арифметической прогрессии. Таким образом, растущее население невозможно поддержать не только в голодные годы. Если страна, в которой живет семь миллионов человек, может легко себя прокормить, объяснял Мальтус, ее население продолжит увеличиваться до тех пор, пока тем же количеством еды, что раньше кормило семь миллионов, не придется кормить семь с половиной или восемь миллионов. Цены на еду поднимутся из-за спроса. Однако бедные рабочие обнаружат, что из-за того, что их число выросло, цена труда уменьшится из-за переизбытка. Таким образом, определенная часть общества лишается пищи из-за естественного процесса размножения. В реальности, однако, рост населения сдерживается определенными факторами. Оглядываясь назад, Мальтус отметил, что переизбыток населения обычно сокращается с помощью голода, болезней или насилия. Кроме того, люди могут принимать превентивные меры ограничения роста населения – с помощью откладывания брака на более поздний срок, контроля над рождаемостью, целибата или абортов. Так или иначе, прогрессисты Просвещения слишком благодушны. Мальтус утверждал, что нынешнее общество не только не способствует прогрессу, который, в свою очередь, улучшает качество жизни абсолютно всех его членов, но и совершает нечто прямо ему противоположное.

Слова Мальтуса не понравились как многим его современникам, так и их потомкам; даже сегодня скептики очень негативно реагируют даже на упоминание его имени. В свое время он пережил немало персональных нападок и обвинений в бессердечности. Те, кто верили в прогресс, считали (и были в том неправы) его препятствием на своем пути, проповедником верной гибели. Они, конечно же, просто стреляли в гонца, принесшего дурную весть: экономисты-пессимисты не виноваты в падении экономики, более того, они наносят меньше вреда, чем оптимисты. Что же касается бессердечности – Мальтус был каким угодно, но не бессердечным. Напротив, он представлял собой редкое явление – экономиста, искренне заинтересованного в участи бедняков, а не занятого исключительно вопросами прибыли. Он был совершенно прав, сказав, что нужно избавиться от ловушки бедности, если мы хотим, чтобы прогресс действительно помог всем, а не немногим. Его мрачные предсказания не сбылись не из-за того, что он был неправ в принципе, а потому, что изобретатели и предприниматели научились использовать ископаемое топливо и улучшили способы удобрения почв и транспортировки пищи, добавив, таким образом, к уравнению новые переменные. Так уж вышло, что факторы, которые не дают сбыться предсказаниям Мальтуса, по-прежнему зависят от стабильности поставок ископаемого топлива. Соответственно, он остается одним из самых важных писателей-экономистов. Его имя и концепция «мальтузианских сдерживающих факторов» часто упоминаются теми, кто пытается предсказать рост населения и экономические тенденции. Но здесь, в качестве экономиста XVIII в., которого в наименьшей степени интересовала прибыль и в наибольшей степени – беднейшие слои населения, он является символом того, насколько далеко ушла экономическая мысль со времен меркантилизма и королевских монополий.

Промышленная революция

Сейчас общепринятым считается мнение, что Промышленная революция началась в Англии в XVIII в. Так что вы наверняка удивитесь, узнав, что термин впервые был сформулирован в 1799 г. французским дипломатом в Берлине, чтобы описать процессы, происходящие во Франции. Объяснение этого парадокса простое: «революция» на самом деле была очень медленным процессом. Поначалу ее вообще не замечали; она медленно распространялась из множества разрозненных мест в Англии и не скоро еще оказала заметное влияние на Европу. Лишь в конце века ее революционный характер был признан. Как выразился историк Эрик Хобсбоун, Промышленная революция «не была эпизодом, у которого можно выделить начало и конец… ибо с этого самого времени революционные перемены превратились в норму»[143].

Сегодня мы обычно связываем Промышленную революцию с паровой энергией. Поначалу использование пара было лишь одним из многих изменений, причем далеко не самым важным. К 1800 г. в промышленности и горном деле использовалось всего около 1200 паровых машин; водяных колес было намного больше, и энергии они вырабатывали тоже значительно больше. Собственно, еще в 1838 г. вода обеспечивала энергией более трети всех промышленных мощностей Великобритании[144]. Настоящей причиной индустриализации стала коммерческая конкуренция. Если у вас есть фабрика, и вы хотите обойти конкурентов, то вам нужно уменьшить затраты на производство и сполна воспользоваться всеми доступными вам ресурсами. Вам нужно изменить методы работы, адаптироваться к новым задачам и инвестировать в людей, машины и здания, чтобы добиться максимальной прибыли. В этом отношении Промышленная и Сельскохозяйственная революции были двумя сторонами одной медали – желания обогатиться благодаря повышению эффективности методов работы.

В поисках первопричин Промышленной революции мы находим два отдельных развивающихся рынка. Первый появился из-за роста спроса на хлопковую и шерстяную ткани, а второй – на уголь и металлургию. То, что поначалу это были две отдельные «промышленные революции», позже поглощенные одной, более крупной, становится очевидно, если посмотреть на источники энергии. Первые фабрики по обработке хлопка были построены в 1740-х гг. и работали на конной или водяной тяге; паровые машины появились на них лишь в 1780 г. Почему же тогда в этом веке так выросло производство угля? Зачем потребовались паровые машины, чтобы откачивать воду из самых глубоких шахт, которые в 1730 г. достигли глубины 90 метров, а еще через тридцать лет – 180 метров?[145] Почему первый в мире железнодорожный мост (Коси-Арк) был построен для перевозки угля из графства Дарем в Тайнсайд уже в 1726 г.?

Ответ на эти вопросы состоит в том, что до 1780 г. на уголь был спрос не только в текстильной промышленности, пусть и в небольших масштабах. Кузнецам и литейщикам требовался уголь. Нужен он был и пивоварам, производителям джина и виски, соли, кирпичей, черепицы, стекла. Для всех этих ремесел требовались более высокие температуры, чем те, которые можно было получить с помощью дров. Традиционно там использовался древесный уголь, но высококачественный уголь подходил куда лучше. К тому же он был еще и дешевле: начиная с XVI в., Англия страдала от недостатка древесного топлива. Древесина требовалась для строительства домов и кораблей, производства мебели и большинства кухонной утвари, но немало лесов было вырублено в Средние века, а еще больше расчистили в XVI в., потому что для размещения стремительно растущего населения требовалась земля. Из-за недостатка древесины люди, что естественно, стали использовать в качестве топлива уголь. В домах с кирпичными дымоходами можно было жечь уголь вместо дров, чтобы подогревать воду для стирки и мытья. Задолго до 1700 г. уголь стал основным топливом в Лондоне, население которого в течение XVII в. выросло с 200 000 до 700 000. Бо́льшую часть столичного угля – 443 875 тонн – везли из Ньюкасла вдоль восточного побережья Англии; этот морской путь удовлетворял казавшиеся ненасытными потребности Лондона в топливе. К 1770 г. спрос увеличился еще вдвое. Город и его пригороды продолжали расти: к 1800 г. население превысило миллион человек. В то же время на уголь переходила и остальная страна. В 1700 г. в английских шахтах добывали около 2,6 миллиона тонн в год, а к 1800 г. – уже в четыре раза больше. Уголь еще и подешевел, потому что затраты снизились, когда добычей стали заниматься не во множестве маленьких шахт, а в нескольких крупных и глубоких. Собственники этих больших шахт сумели организовать эффективную систему поставок: стоимость доставки угля по морю, рекам и каналам составляла всего фартинг на тонно-милю[146]. Низкая стоимость стала дополнительным стимулом для использования угля, и цикл продолжился. К 1850 г. в Великобритании уже добывали более 50 миллионов тонн угля в год.

Причиной экспоненциального роста спроса на уголь в XIX в. стало широкомасштабное применение паровых машин, из-за которых он стал необходим в самых разнообразных отраслях. Но в течение почти всего XVIII в. паровой двигатель оставался всего лишь машиной для выкачивания воды из глубоких шахт – машиной, сжигающей уголь, чтобы добывать еще больше угля. Исходную идею, как считается, выдвинул Томас Севери из Модбери, Южный Девон, который запатентовал свое «изобретение для подъема воды и обеспечения движения для всякой фабричной работы с помощью двигательной силы огня» в 1698 г. Судя по этому описанию, Севери явно понимал, что его устройство окажется полезным не только для горного дела, но в своей книге «Друг шахтера» подчеркивал, что главным его способом применения будет откачивание воды из шахт. Продемонстрировав изобретение Королевскому обществу в 1699 г. и получив дополнительную защиту своей идеи, выразившуюся в парламентском Законе об огненном двигателе, он надеялся разбогатеть. К сожалению, его машина оказалась недостаточно эффективной. Более эффективным получилось другое устройство, созданное еще одним девонцем, Томасом Ньюкоменом. Два изобретателя решили работать вместе, и в 1712 г. в угольной шахте Конигри близ Дадли Ньюкомен установил первую в мире работающую и коммерчески успешную паровую машину.

Изобретение Ньюкомена не изменило мир мгновенно. Оно требовало значительных затрат на установку и расходовало огромные количества угля. Но, с другой стороны, больше всего в паровых машинах нуждались именно глубокие угольные шахты. Вопрос был только в том, что дешевле – паровая машина или упряжки лошадей. Поначалу паровые машины были лишь на 11 процентов дешевле в эксплуатации, но даже этого оказалось достаточно, чтобы убедить некоторых владельцев шахт вложиться в них[147]. Чем глубже становились шахты, тем больше становилась экономия. Машины Ньюкомена установили в сотнях шахт по всей Англии. А потом они пошли на экспорт: одну построили в Швеции в 1727 г., а к 1740 они уже стояли в Вене, Касселе (Германия), Шемнице (Словакия), Жемепп-сюр-Мёзе (близ Льежа) и Пасси (близ Парижа)[148]. К 1750 г. затраты на эксплуатацию паровых машин составляли 60 процентов от эксплуатации лошадей, а к 1770 – всего 40 процентов: экономия в 1 1/2 пенса на лошадиную силу в час. Паровые машины распространились по всей Европе, их устанавливали британские инженеры. Когда инженер Джон Смитон в 1767 г. объехал угольный бассейн на северо-востоке Англии, он обнаружил там 57 паровых машин Ньюкомена. Общая мощность, по его подсчетам, составляла всего 1200 лошадиных сил, так что он решил внести улучшения в конструкцию. Затем в 1775 г. Джеймс Уатт заключил партнерство с Мэттью Болтоном, чтобы максимально использовать потенциал изобретенной Уаттом еще более эффективной паровой машины. Благодаря изолированной камере для конденсации она потребляла на 75 процентов меньше топлива, чем машина Ньюкомена, так что привлекла внимание промышленников, у которых не валялись под ногами бесконечные запасы угля. Джон Уилкинсон заказал паровую машину Болтона и Уатта для своего сталелитейного завода. Ричард Аркрайт установил машину на хлопковой фабрике в Вирксворте, графство Дербишир, в начале 1780-х. Именно после этого паровая революция объединилась с системой фабрик, породив Промышленную революцию, какой мы ее знаем.

Хлопковые фабрики появились благодаря серии технических инноваций, с помощью которых производство ткани стало дешевле и качественнее. Челнок-самолет Джона Кэя, запатентованный в 1733 г., широко распространился среди ткачей в 1740-х и 1750-х гг., удвоив их производительность труда и повысив спрос на пряденую нить. Льюис Пол и Джон Вайетт открыли фабрику, на которой использовалась прядильная машина Пола, в Бирмингеме в 1741 г. Через четыре года фабрика закрылась, но идею Пола с барабанами позаимствовал Ричард Аркрайт для своей «ватермашины», запатентованной в 1769 г. Аркрайт, в отличие от Пола, был проницательным бизнесменом. Благодаря его деловой хватке прядильная машина для хлопка стала приносить прибыль, и к моменту его смерти в 1792 г. состояние Аркрайта составляло около 500 000 фунтов. Сравните это с 10 000 фунтами в год мистера Дарси и ежегодным доходом мистера Бингли в 5000 фунтов в «Гордости и предубеждении» Джейн Остин – неплохо для человека, у которого даже не было денег, чтобы заплатить пошлину за свой первый патент[149]. Источником дохода стали большие механизированные системы, размещенные на фабриках, которые Аркрайт открыл в Ноттингеме, Кромфорде, Бейквелле, Массоне, Вирксворте, Литтоне, Рочестере, Манчестере и других городах. Они работали двадцать четыре часа в сутки, освещая ночное небо индустриальным пламенем. Как часто говорят, Ричард Аркрайт создал конвейерное производство задолго до Генри Форда. Еще одним промышленником, сколотившим сравнимое состояние, стал Джозайя Уэджвуд, основатель фабрики высококачественных гончарных изделий, носящей его имя. Скрупулезный, осторожный человек, он составил план строительства своей усадьбы Этрурия в Стаффордшире таким образом, чтобы максимально использовать строящийся тогда канал для доставки готовой продукции. Он настаивал на самых лучших материалах и максимальной чистоте рабочего места, а также следил, чтобы все 278 сотрудников его фабрики соблюдали строгий рабочий режим[150]. Он построил для них дома на территории усадьбы и даже стал выплачивать пособие по болезни, чтобы они не ушли к конкурентам. В то же время он постоянно поднимал стандарты качества работы. Он принимал огромные заказы у королевы Шарлотты и русской императрицы Екатерины Великой; его личная промышленная революция вышла за пределы массового производства, в ней уделялось огромное внимание качеству конечного продукта.

С 1780-х гг. в Великобритании развернулась индустриализация, и она привлекла внимание бизнесменов всей Европы. В первой половине века ежегодный рост хлопковой промышленности составлял около 1,37 процента в год. В 1760–1770 гг. он уже был равен 4,59 процента, в 1770-х – 6,2 процента, а в 1780-х – 12,76 процента. Значительный рост производительности отмечался практически во всех отраслях промышленности. Производство чугуна в Британии выросло с 30 000 тонн в год в 1760 г. до 244 000 тонн в год в 1806. Началась гонка за изобретениями, которые могли принести состояние. В 1700–1709 гг. в Англии выдали всего 31 патент, а в 1800–1809 уже целых 924[151]. В следующем веке мы увидели еще больше промышленных перемен, экспоненциальный рост потребления угля и разнообразие изобретений: в 1890-х гг. в Британское патентное ведомство поступило более 238 000 заявок. Но промышленные революции XVIII в., вместе взятые, оказали «эффект Колумба»: они не только навсегда изменили мир, но и показали людям путь в будущее.

Политическая революция

Как мы уже видели, английская «Славная революция» 1688 г. оказала глубокое воздействие на политических мыслителей по всей Европе. Сама идея, что парламент, представляющий народ, может изгнать короля, выбрать другого и наложить на этого нового короля ряд ограничений, потрясла основы королевской власти. Однако «Славная революция» в основном была связана с отношениями между монархом и парламентом и между правительством и народом. Ее не интересовали отношения отдельных граждан друг с другом. Лишь после политических революций конца XVIII в. идея равенства людей была сформулирована и получила политическую силу.

Американская революция началась как попытка колонистов добиться большего представительства в правительстве. В Англии уже давно действовал принцип, что в обмен на повышенное налогообложение избранные члены парламента получают непосредственный доступ к королю и могут предлагать законопроекты. Американские колонисты не имели ни доступа к королю, ни какого-либо влияния на законодательство. У них не было представителей в Вестминстере, хотя они исправно платили налоги британскому государству. С точки зрения Билля о правах, принятого в 1776 г., это было неконституционно. Идея о том, что колонии будут избирать депутатов, заседающих в британском парламенте, часто обсуждалась, но ее всегда отбрасывали как непрактичную. Акт о гербовом сборе 1765 г., согласно которому колонии (и только они) обкладывались дополнительным налогом, встретил жесткий отпор со стороны колонистов, которые посчитали это нарушением их прав как подданных английского монарха. Чайный акт 1773 г., по которому предполагалось взимать налог с чая, доставляемого в Америку, несмотря на то, что он поступал туда прямо со складов Ост-Индской компании, минуя таможни, вызвал еще более ожесточенное сопротивление, закончившееся «Бостонским чаепитием». Попытка примирения провалилась, и Тринадцать колоний (Виргиния, Массачусетс, Мэриленд, Пенсильвания, Делавэр, Южная Каролина, Северная Каролина, Джорджия, Нью-Гемпшир, Нью-Джерси, Нью-Йорк, Коннектикут и Род-Айленд) организовали собственные правительства. Затем все колонии объявили себя государствами и сформировали Континентальный конгресс. Этот орган заявил об их независимости от Великобритании 4 июля 1776 г. Вот как начинался текст декларации:

Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Творца, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших его к такому отделению.

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье.

Британское правительство с этим не согласилось и отправило армию, чтобы еще яснее выразить свою позицию. Последовавшая война продолжалась до 3 сентября 1783 г., когда был подписан Парижский мир. По условиям этого договора британцы уступали своим бывшим колониям, назвавшими себя Соединенными Штатами Америки, всю землю к востоку от Миссисипи и к югу от Великих озер. По отдельному договору Восточная и Западная Флорида уходили Испании.

Эти события оказались невероятно важны для Америки и ее будущего развития, но в остальном мире наибольшее внимание обратили на республиканскую природу этой революции. В прошлом уже существовали недолговечные республики – например, Английское содружество (1649–1660) и Корсиканская республика (1755–1769), – но в основном европейские республики имели очень малые размеры: то были итальянские города-государства и швейцарские кантоны. Объявление Джорджа Вашингтона президентом страны, где жило более пяти миллионов человек, стало беспрецедентным событием. Это имело последствия для всего Запада – и особенно для Франции, которая поддержала стремление американцев к независимости.