Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Гуманизм эпохи Возрождения также стимулировал изучение внутренней жизни человека с помощью античных моделей образования. Падение влияния латыни в предыдущем столетии и появление университетских курсов, которые готовили молодых студентов исключительно к их будущим профессиям – преподаванию грамматики, изучению богословия, медицинской или юридической практике, – привели к реакции среди тех, кто понимал и ценил образовательные стандарты Древнего мира. Старый университетский тривиум сменился гуманитарными науками (studia humanitatis), в которых логика уже не играла большого значения, а ключевыми компонентами образования вместе с грамматикой и риторикой стали история, этика и поэзия. Возродился также греческий язык как средство изучения мудрости античного мира. Платоновская Академия стала образцом для нового образовательного учреждения во Флоренции, которое основал в 1440-х гг. Козимо де Медичи; во главе его встал гуманист Марсилио Фичино. Следующий толчок к изучению греческого языка случился в 1453 г. после падения Константинополя, когда многие грекоязычные ученые из этого города бежали в Италию. И, что важнее всего, отсутствие разделения на искусство и науку в гуманитарном образовании привело к тому, что оно расширяло горизонты, а не ограничивало их, навязывая догматическое послушание древним текстам. Таким образом, образование основывалось на ключевом достоинстве средневековой любознательности: ученые наблюдали за природными явлениями как аспектами Божьего творения – «возможно все, но ничто не происходит без причины» – и объясняли эти явления соответствующим образом.

Вы, возможно, зададите вопрос: действительно ли этот новый реализм и натурализм заслуживает эпитета «значительное изменение»? Это разве не просто замена одного способа восприятия мира другим? А что касается «внутреннего реализма», который интересовал гуманистов Возрождения, – это разве не просто смена приоритетов в образовании? В конце концов, даже очень глубокое понимание чего-либо не всегда ведет к столь же глубоким последствиям. Давайте посмотрим, например, на Леонардо да Винчи, которого часто называют величайшим человеком эпохи Возрождения и одним из самых гениальных людей, когда-либо родившихся на Западе. С точки зрения этой книги, он не имеет практически никакого значения. Крестьяне XV в., экспериментировавшие с плугами на конной тяге, и то оказали большее влияние на жизнь Европы, чем Леонардо. Его гений оставался по большей части спрятанным на страницах дневников, которые позабавили и изумили человечество в последующие столетия. Большинство его картин не сохранились, потому что он любил экспериментировать с новыми, непроверенными компонентами красок, многие из которых постепенно распались. Но вот явление, которое представляет собой Леонардо, с другой стороны, невероятно важно. У него не было университетского образования, но, тем не менее, он изучал самые разные темы – от того, как работают мышцы человека, до того, как летают птицы. И, хотя в XV в. жил лишь один Леонардо да Винчи, несколько сотен его современников, не таких гениальных, но не менее любознательных, тоже занимались исследованием окружающей их реальности. Важно даже то, что некоторые из них проводили эксперименты в весьма странных на первый взгляд областях, например, нумерологии, астрологических прогнозах, ангелологии или толковании снов. Мы считаем эти вещи антинаучными именно потому, что пытливые умы эпохи Возрождения в конечном итоге пришли к выводу, что они представляют собой тупиковые ветви науки. Таким образом, попытки обнаружить и изобразить природу всего сущего в XV в. сравнимы с путешествиями в Новый Свет: и то и другое помогло совершить открытия, разрушив прежние устоявшиеся мнения и исследуя неизвестное – будь то другой берег океана или движение крыла птицы в полете. Если выражаться кратко, то именно в XV в. жители Запада прекратили коллективное изучение абстрактной тайны Бога и пришли к выводу, что для того, чтобы понять Бога, нужно изучить Его творение.

Заключение

Некоторые читатели, возможно, удивятся, что я не включил книгопечатание в список значительных перемен, случившихся в XV в. Я не хочу принизить важность печатного станка: это, возможно, самое значительное из всех изобретений за последнюю тысячу лет. Но это еще один пример изобретения, которое появилось в одном веке, но наибольшее влияние оказало в другом. Все дело в том, что Библия, напечатанная Иоганном Гутенбергом в Майнце в 1455 г., была на латыни и, соответственно, осталась непонятной большинству людей[70]. Кроме того, большинство книг, опубликованных до 1500 г., были дороги; по стандартам производства они конкурировали с лучшими манускриптами – широкие поля, тщательно сверстанный текст. Не все, у кого были деньги на эти книги, умели читать, а многие из тех, кто умели читать, не могли их купить. Неграмотное большинство ими и вовсе не интересовалось. Таким образом, Иоганн Гутенберг изменил мир не больше, чем изобретатель компаса. Великие перемены, произошедшие благодаря книгопечатанию, запустили в действие другие люди, широко распространившие его изобретение в следующем столетии.

Самая значительная перемена XV в. описывается словом «открытие» – открытие мира и открытие себя. Тонкие изменения в самовосприятии могли остаться незамеченными, но вот открытие Колумбом Нового Света было вполне осязаемым и широко обсуждаемым явлением. Кажется невероятным, что всего за восемь лет, между 1492 и 1500 гг., европейские мореплаватели открыли два новых континента (Северную и Южную Америку) и морской путь в Азию, причем все это произошло вскоре после исследования южного побережья Африки. Представьте, что вы включаете радио, и в новостях объявляют, что путешественники обнаружили три новых баснословно богатых континента. Сравнение не так смехотворно, как может показаться на первый взгляд, ибо мы так же уверены, что этих континентов не существует, как были уверены ученые советники королей Португалии, Кастилии и Англии, отказавшие Колумбу. Как неправы они были – и как быстро исправили свою ошибку. Самый первый глобус, на котором нашу планету впервые изобразили в трех измерениях, датирован 1492 г. – тем же самым годом, когда Колумб отплыл на запад[71].

Главный агент изменений

Из всего вышесказанного, полагаю, совершенно ясно, кто из людей, живших в XV в., оказал наибольшее влияние на цивилизацию Запада. Однако вместе с тем нужно отметить, что Колумб был лишь одним из многих мореплавателей, совершавшим географические открытия. Английские моряки в первые десятилетия XV в. регулярно заходили в воды Исландии, ловя треску. Гренландия оставалась частью христианского мира вплоть до 1409 г., так что некоторые мореходы знали, как пересекать огромные просторы Атлантического океана. Моряки из Бристоля в 1480 и 1481 гг. устроили две экспедиции в поисках мифического острова Хай-Бразил. И, судя по всему, одной из главных причин, по которой Джон Кэбот отплывал из Бристоля в 1496 и 1497 гг., стало то, что эти моряки действительно нашли какую-то землю на том берегу Атлантического океана, опередив тем самым Колумба[72]. Более того, весьма соблазнительно думать что Кэбот довольно долго шел вдоль американского побережья на юг и, соответственно, его венецианско-английская экспедиция, возможно, открыла Южную Америку раньше португальцев. Правда это или нет, неизвестно, но, так или иначе, в 1480-х и 1490-х гг. дух открытий витал в воздухе, и мы не должны раздувать роль Колумба как первопроходца благодаря его позднейшей славе и умению прославлять себя. И принц Генрих Мореплаватель, и король Португалии Жуан II были еще более настойчивыми и целеустремленными, чем Колумб, и можно сказать, что они стали главными политическими и экономическими вдохновителями европейской экспансии. Колумб семь лет обивал пороги европейских государей в поисках финансирования своей экспедиции, но Генрих Мореплаватель потратил пятнадцать лет лишь на то, чтобы наконец убедить своих моряков обогнуть мыс Бохадор. Идея Жуана II о морской торговой империи, связанной сетью укрепленных факторий, помогла маленькой Португалии основать плацдарм в Индии, не неся при этом расходов на управление территориальной империей. Большим искушением будет сказать, что именно один из этих двух португальцев стал главным агентом изменений.

Но в конце концов именно открытие Колумба стало тем громом среди ясного неба, что потряс Европу сильнее всего после «Черной смерти». Именно его желание самому стать правителем новых земель помогло Испании создать огромную заморскую империю. Именно благодаря Колумбу испанский язык сейчас – второй по распространенности в мире после китайского. А благодаря таланту к саморекламе имя Колумба узнала вся Европа. Именно после его путешествий людям пришлось задать себе очень глубокий вопрос: если великие ученые Древнего мира не знали о двух огромных континентах, что еще они упустили из виду?

1501–1600

Шестнадцатый век

По современному счету, XVI в. начался 1 января 1501 г. Тогда, впрочем, это было не так – если вы, конечно, жили не в Генуе, Венгрии, Норвегии или Польше. В Венеции новый год начался 1 марта 1501 г. В Англии, Флоренции, Неаполе и Пизе – 25 марта. Во Фландрии новый год начинался на Пасху и, соответственно, каждый год приходился на разные дни. В России Новый год отмечали 1 сентября, а в Милане, Падуе, Риме и многих германских княжествах – 25 декабря. Веселее всего было во Франции: новый год там начинался в четыре разных дня – на Рождество, 1 марта, 25 марта или на Пасху – в зависимости от того, в какой епархии вы жили. Лишь после издания Русильонского эдикта в 1564 г. французский год был стандартизирован и стал начинаться 1 января – изменения вступили в силу с 1567 г. Если вы когда-либо думали, что в прошлом жить было проще, чем сейчас, посмотрите хотя бы на эту путаницу с календарем и подумайте снова.

Трудностями с определением даты Нового года, впрочем, все не ограничивалось. Все вышеперечисленные традиции основывались на древнеримском юлианском календаре. Согласно этому календарю каждый двенадцатимесячный период был на десять минут короче астрономического года – периода обращения Земли вокруг Солнца. Десять минут в год – вроде бы не бог весть какая разница, но к XVI в. 25 декабря на десять дней отклонилось от дня Рождества в год, когда, как считалось, родился Христос. В 1582 г. папа Григорий XIII предложил радикальную меру: выбросить из календаря десять дней и не делать високосными годы, которые делятся на 100, если они одновременно не делятся еще и на 400; таким образом, каждые 400 лет становились короче на три дня (этой системой мы пользуемся и по сей день). Почти все страны католической церкви перешли на григорианский календарь с четверга, 4 октября 1582 г.; следующий день стал пятницей, 15 октября. После этого, естественно, возник целый новый слой разночтений в датах: большинство протестантских стран продолжали придерживаться юлианского календаря вплоть до XVIII в. Хотя и в Англии, и во Флоренции отметили новый 1583 г. 25 марта, празднества во Флоренции состоялись на десять дней раньше, чем в Англии. Подобные вещи показывают нам, насколько же разнообразной была Европа раннего Нового времени – даже с точки зрения повседневной рутины, которую мы принимаем как должное.

Введение григорианского календаря стало лишь одной из тысяч перемен в повседневной жизни, произошедших в XVI в. В 1500 г. в каретах ездили лишь самые богатые; к 1600 г. уже говорили, что «весь мир ездит на колесах», и люди стали жаловаться на опасности дорожных аварий – причем довольно-таки оправданно. В отличие от средневековых домов, которые были обставлены довольно скромно – стол на козлах, пара скамеек, постели, сундуки, столовые приборы, – в домах XVI в. появилось множество предметов обихода из дерева и ткани: занавески, балдахины, ковры, подушки, буфеты, кресла. Что же касается приема пищи – в 1501 г. в Северной Европе завтракали очень немногие. Там сохранялся средневековый ритм из двух приемов пищи: обед около 11 часов утра и ужин около 5 часов вечера. Но когда люди начали массово переселяться в города и зарабатывать деньги, работая до позднего вечера на других горожан, время ужина смещалось все дальше и дальше. Соответственно, обед, главное блюдо дня, тоже нужно было есть на несколько часов позже – именно так он превратился в «ланч». А из этого следовало, что нужно было еще и поесть что-нибудь рано утром, чтобы дожить до ланча. Этим переменам также поспособствовало школьное образование: все больше и больше мальчиков ходили в школы, и, чтобы выдержать долгие уроки, им приходилось завтракать. К 1600 г. завтрак стал в городах обычным делом.

Еще в XVI в. после долгого застоя снова начался рост населения. Люди даже начали жаловаться на перенаселение. Сдвиг к индивидуализму быстро продолжался: зеркало в 1600 г. стоило всего половину дневного жалования обычного работника. Оформился жанр, известный нам как личный дневник: люди все чаще писали хроники событий, происходивших в их городах и деревнях, переплетая со своим личным опытом и размышлениями. Все больше и больше богатых людей стали заказывать свои портреты, так что узнать, как выглядели леди и джентльмены XVI в., для нас довольно просто, а вот облик их средневековых предков практически полностью утерян. Зажиточные люди все чаще стали застеклять окна домов, что позволяло им наслаждаться дневным светом в помещении куда дольше, чем их предшественникам. Они начали строить и поддерживать развлекательные сады с продуманным устройством, фонтанами и античными скульптурами; до этого садоводство было почти исключительно прикладным занятием, связанным с выращиванием овощей, трав и лекарственных растений. Для многих горожан жизнь уже не была такой тяжелой борьбой, как для их предшественников. Образ жизни стал темой для разговоров на пирушках и консультаций в специальных руководствах.

Жизнь низов общества, конечно, была другой. Не стоит забывать, что в 1594–1597 гг., одновременно с первыми постановками ранних пьес Шекспира, в Англии свирепствовал великий голод, от которого умерли тысячи людей. Но даже жизнь менее богатых людей изменилась. Согласно «Описанию Англии» Вильяма Гаррисона (1577), качество жизни простых людей изменилось к лучшему благодаря трем факторам. Во-первых, в городах появилось множество печных труб. Вам это вряд ли покажется чем-то из ряда вон выходящим, но вот тем, кому раньше приходилось греться у открытого огня в центре большого зала, жить стало значительно комфортнее. Дым от открытого огня постоянно витает вокруг вас; ваша одежда покрыта копотью, глаза слезятся, а внутренняя поверхность легких чернеет – так же, как и балки, стропила и стены вашего дома. Во-вторых, даже простые люди теперь спали на постелях с шерстяными матрасами, подушками и льняными покрывалами; до этого им приходилось обходиться соломенным матрасом, расстеленным прямо на полу, и одеялом, а вместо подушки использовать чурбачки. Наконец, очень многие стали есть оловянными ложками с оловянных тарелок и пить из оловянных кружек, тогда как до этого почти вся посуда делалась из дерева.

К 1600 г. большинство людей уже следовали знакомой нам ежедневной рутине: ни умывались, мыли руки и чистили зубы, вставая по утрам. В восемь часов утра завтракали и шли в школу или на работу. Ближе к полудню они обедали, потом возвращались домой и ели ужин металлическими ложками и ножами с тарелок, греясь у камина. Они ложились спать под одеялом на настоящей кровати с матрасом и клали голову на мягкую подушку. Если вас в первую очередь интересует как раз повседневная жизнь, то вы можете прийти к выводу, что сильнее всего за прошедшее тысячелетие она изменилась в XVI в. Но в тот же период произошли и куда более глубокие изменения.

Печатные книги и грамотность

В начале XVI в. в Европе было около 250 печатных станков; к 1500 г. на них было уже напечатано 27 000 наименований книг. Если предположить, что печаталось хотя бы по 500 копий каждой книги, то получается, что среди населения в 84 миллиона человек циркулировало целых 13 миллионов книг[73]. Цифра, конечно, впечатляющая, но требует определенного контекста. Из нее, конечно же, не следует, что у 15 процентов населения была хотя бы одна книга. Даже подавляющее большинство грамотных людей не владели никакими печатными книгами, не говоря уж о 90 процентах тех, кто не умел ни читать, ни писать. Большинство книг было напечатано на латыни и посвящено богословской тематике, что значительно снижало их привлекательность. С другой стороны, у богатых людей, коллекционировавших книги, было по несколько печатных фолиантов. Если в 1500 г. из 13 миллионов книг сохранилось около 10 миллионов, то они были распределены среди примерно полумиллиона владельцев, причем многими из этих владельцев были учреждения. В целом можно сказать, что печатные книги в Европе были менее чем у 1 процента населения. Популярными средствами массовой информации в 1500 г. по-прежнему оставались кафедра проповедника и рыночная площадь, а не печатное слово.

Ключевым событием, изменившим все, стала публикация Библии на языках наций. Не было ни одной другой книги, которую люди с таким нетерпением хотели бы прочитать сами. Они хотели изучить слово Божие лично, без вмешательства священника, чтобы улучшить свое положение на земле в глазах и окружающих, и Бога и повысить тем самым шансы на попадание в рай после смерти. Кроме того, они хотели помочь своим родным и друзьям, давая советы о том, как вести праведную жизнь. Таким образом, Библию можно назвать величайшей книгой о самопомощи. Библии на родных языках существовали и в средневековый период, и некоторые из них – например, французская «Историческая Библия» Гиара де Мулена, «Прованская Библия», приписываемая Петеру Вальдо, и «Английская Библия» Джона Уиклифа – оказались весьма влиятельны. Но они были доступны лишь в рукописных вариантах, то есть очень редки и дороги. Благодаря книгопечатанию Библии стали доступны в больших количествах и по куда более низкой цене. Тем не менее главной переменой стали не печатные издания Библии сами по себе, а печатные издания на родном языке. Научиться читать на латыни было почти нереально без специального образования, которое получали очень немногие, так что Библии на родном языке помогли простым людям научиться читать и самостоятельно изучать слово Божие. Таким образом, именно сочетание трех факторов – книгопечатания, использования родного языка и духовного значения Библии – бросило вызов доминированию церковной кафедры и в конце концов сделало общество Европы грамотным.

В разных странах Библию на родном языке напечатали в разное время. Первыми ее получили немецкоговорящие страны: Иоганн Ментелин перевел Библию на немецкий в 1466 г. Первая Библия на итальянском была напечатана в Венеции Никколо Малеми в 1471 г., за ней последовала первая чешская Библия в 1488 г. Новый Завет на французском языке напечатали в Лионе в 1476 г., а в 1487 г. Жан де Рели издал печатную версию «Исторической Библии» де Мулена. Эти ранние версии были переведены с латинской Вульгаты; переводы с греческого последовали лишь после того, как ученый-гуманист Дезидерий Эразм Роттердамский издал греческую версию Нового Завета в 1516 г. Мартин Лютер завершил перевод немецкой версии Нового Завета в 1522 г., основываясь на греческой версии Эразма, и поучаствовал в переводе Ветхого Завета, вышедшего на немецком в 1534 г. Новые версии Библии на французском вышли в 1523 (Новый Завет) и 1528 (Ветхий Завет) годах. Уильям Тиндейл перевел Новый Завет Эразма на английский язык и напечатал его в Вормсе в 1526 г., но попал в немилость властей из-за неудачного выбора слов и был сожжен на костре в 1536 г. за якобы еретические ошибки перевода. К тому времени он успел выпустить лишь половину Ветхого Завета; его работа была завершена Джоном Роджерсом в 1537 г., вскоре после того, как Майлз Ковердейл напечатал первую полную английскую Библию. В 1539 г. английское правительство одобрило издание Библии на родном языке, «Великой Библии», и позаботилось о том, чтобы ее копии разослали в каждый приход. Датчане и норвежцы получили Новый Завет на своем языке в 1524 г., а всю Библию – в 1550; шведы получили Новый и Ветхий Завет в 1526 и 1541 гг. соответственно, испанцы – в 1543 и 1569, поляки – в 1554 и 1563, а валлийцы в 1563 и 1588 гг. Первым памятником письменной финской литературы стал перевод Нового Завета от Микаэля Агриколы в 1548 г. Очень немногие европейские страны не получили Библию на родном языке к 1600 г., хотя в Португалии и России полные Библии на родном языке были напечатаны лишь в XVIII в.[74]

Важность того, что огромное число людей стало учиться читать, изучая Библию на родном языке, невозможно переоценить. До примерно 1530 г. почти половина книг, издаваемых в Англии, была на английском языке, а половина на латыни, но в 1530-х гг. доля книг, издаваемых на английском языке, резко возросла до 76 процентов. После публикации «Великой Библии» в 1539 г. и вовсе превысила 80 процентов. Эффект вышел лавинообразным: чем больше книг выходило на родном языке – особенно Библий, – тем больше людей учились читать и, соответственно, тем больше становился спрос на новые книги. В Англии производство книг увеличилось всего с 400 наименований в первое десятилетие века до более 4000 наименований в последнее десятилетие. Итальянский писатель в 1550 г. пожаловался, что книг стало уже столько, что у него нет времени даже читать все их названия[75]. Помимо всего прочего, отдельные книги тоже стали читать больше. Когда-то у каждой книги на латыни был всего один богатый владелец, который держал ее под замком в своей библиотеке и показывал лишь самым близким и хорошо образованным друзьям, теперь же тексты на родном языке шли по рукам, и одну книгу вполне могли прочитать человек десять.

Из-за того, что знания стали доступны в книжной форме, ценность умения читать стала очевидной для всех. Количество открываемых школ резко возросло. Университеты процветали. Книгопечатание стало естественным способом передачи и приема информации. Особенно полезным оно было для тех, кто хотел узнать или распространить новейшие научные теории. До изобретения книгопечатания научные труды копировались от руки переписчиками, которые зачастую даже не понимали описанных там концепций, из-за чего делали много ошибок. Таким образом, распространение научных идей было неполным и медленным. Печать позволила научным идеям распространяться намного быстрее и точнее, в результате чего научное сообщество в Европе, по сути, превратилось в единую организацию, рассматривавшую и критиковавшую новаторские идеи друг друга. Благодаря этому ученые стали намного влиятельнее, чем раньше. Когда в 1543 г. был опубликован труд Николая Коперника «Об обращении небесных сфер», многие астрономы получили его копии и это вызвало широкое обсуждение. Кроме того, текст не смогли скрыть церковные власти, хотя они и продолжали настаивать на том, что в центре Вселенной находится Земля.

Наука сделала несколько огромных шагов вперед не только благодаря печати наборным шрифтом. Не менее важной стала возможность печатать изображения. В 1542 г. Леонарт Фукс издал великолепный и замечательно иллюстрированный труд «Достопамятные комментарии к описанию растений». Команда профессиональных художников гравировала печатные клише, а затем раскрасила гравюры от руки по указаниям автора. Травники существовали уже много столетий, но еще никогда в них не было настолько научных описаний и таких замечательных иллюстраций, и уж точно не было другого научного труда, который был бы столь качественно и одновременно массово издан. Еще важнее печатные изображения стали для книги Андреаса Везалия «О строении человеческого тела», опубликованной в следующем году. В 1300 г. папа Бонифаций VIII запретил вскрытие трупов; соответственно, «Анатомия» Мондино де Луцци, написанная в Болонье около 1315 г. и во многом основанная на трудах Галена и арабских ученых, оставалась главным учебником по анатомии на протяжении всего позднего Средневековья. В 1478 г. появилась печатная версия, пережившая 40 переизданий и сохранившая галеновские анатомические идеи[76]. Эти идеи, конечно, были далеки от совершенства, ибо к вскрытию человеческих тел плохо относились и в античном мире – выводы Галена были по большей части основаны на вскрытии животных. Таким образом, серьезные ошибки в понимании анатомии сохранялись на протяжении веков. Большинство медицинских школ получало лишь по паре трупов повешенных преступников в год, а их вскрытия были скорее ритуальными, чем экспериментальными. В тех редких случаях, когда все-таки осуществлялось медицинское вскрытие, врач читал нужные главы галеновского текста в изложении Мондино, а хирург осуществлял необходимые надрезы. Студентам-медикам, которые наблюдали за вскрытиями, говорили, что у сердца три желудочка, а у печени – пять долей; в анатомических театрах того времени их не подпускали достаточно близко, чтобы они не могли увидеть все своими глазами и усомниться в том, что им говорят. Таким образом, вскрытие в присутствии учеников проводилось только для того, чтобы укрепить авторитет учителей, которые, по сути, обманывали их. Книга Везалия покончила со всем этим и положила начало научному изучению анатомии. Множество тщательно отрисованных и гравированных иллюстраций показывали вскрытые тела в разных позах, демонстрируя форму костей и мышц. Подобные изображения изменили отношение и к анатомии как таковой – хирурги занялись самостоятельными анатомическими исследованиями, несмотря на все запреты церкви.

Архитектура, география и астрономия тоже получили огромную пользу от печати изображений. Несмотря на то что «Четыре книги по архитектуре» Андреа Палладио (1570) вышли только на итальянском языке, они оказали огромное влияние на всю Европу благодаря изображениям архитектурных принципов Витрувия и других античных архитекторов. В том же году благодаря новейшим достижениям в печати изображений Абрахам Ортелий выпустил первый современный географический атлас, использовав проекцию Меркатора. В книге Тихо Браге «О новой звезде» (1573) содержались звездные карты того места, где годом ранее наблюдалась вспышка сверхновой. В «Механике обновленной астрономии» того же автора (1598) подробнейшим образом описывалось оборудование его обсерватории; он рассказывал, как ему удалось добиться такого высокого уровня точности при изменении неба и как другие могут улучшить его труды. Таким образом, книгопечатание не просто распространяло знание, но и служило катализатором для новых научных достижений.

Все вышеупомянутые следствия печатной революции, скорее всего, очевидны. Менее очевидны, однако, ее последствия для общества. Распространение печатного слова увеличило количество грамотных людей и одновременно повысило значимость письменного слова. Это, в свою очередь, изменило отношения между королями и их подданными. Государства стали собирать информацию обо всех, кто живет в их границах. Почти все страны Европы начали хранить информацию о крещениях, браках и похоронах. Англия начала вести подобные записи с 1538 г. Во Франции записи обо всех крещениях велись с 1539 г., а обо всех браках и похоронах – с 1579 г. В Германии, где некоторые приходы вели собственные реестры еще в 1520-х, большинство государств начали систематический сбор информации с 1540-х. В Португалии каждый двенадцатый приход вел свои реестры еще с 1520-х. На Трентском соборе в 1563 г. порекомендовали вести записи о крещениях, браках и похоронах во всех приходах, и большинство католических стран, которые еще этого не делали, подчинились рекомендации в течение 30 лет. В Италии, например, приходские реестры получили повсеместное распространение к 1595 г.

Регистрация была лишь вершиной айсберга. В Англии государство стало требовать колоссального количества письменных материалов. Каждый графский суд обязан был вести протоколы своих ежеквартальных заседаний. Церковные суды обязали вести реестр завещаний, а также хранить копии миллионов завещаний, описей имущества и отчетов, на которых основывали свои решения. Церковь экзаменовала и лицензировала школьных учителей, хирургов, врачей и акушерок. С 1552 г. чиновники стали выдавать лицензии трактирщикам и рестораторам. В каждом приходе от дорожников теперь требовали вести учет денег, собранных и потраченных на ремонт дорог. Церковные старосты вели учет приходских средств, а попечители – учет выданной милостыни. Организаторы местного ополчения записывали людей, прошедших курс военной подготовки, и вели учет налогов, взимаемых с поселений на оплату этой подготовки и военных припасов.

Государство отказалось от средневековых архивных свитков и сформировало отдельные департаменты для работы с разными аспектами управления страной. К концу века эти департаменты начали собирать статистику, оценивая такие параметры, как количество жертв каждой эпидемии чумы или количество гостиниц и трактиров, работающих в каждом графстве, а также централизованно учитывать все индивидуальные налоги. А еще правительство мешало публикации определенных книг. Книгопечатание вне Лондона разрешалось только в двух университетских издательствах, а все их публикации нужно было регистрировать в Почтенной компании торговцев канцелярскими принадлежностями в столице, так что официальные лица могли следить за всем, что выходило в печати, и запрещать любую литературу, противоречившую их интересам. Участие государства и в контроле над новой литературной культурой, и в слежке за населением благодаря этой культуре стало беспрецедентным явлением. Сегодня мы принимаем такое вмешательство как должное, но переход от фактического отсутствия записей о подданных в 1500 г. к подробному государственному наблюдению в 1600 г. стал огромным скачком.

Еще одним менее очевидным социальным последствием распространения печатных книг на родном языке стало изменение положения женщин в обществе. В Средние века очень немногих девочек учили читать. Даже если женщина умела писать, она знала, что подавляющим большинством ее читателей будут мужчины, и, если им не понравится написанное, они смогут легко заставить ее замолчать, уничтожив рукописи. Книгопечатание покончило с этим: если книга выходила достаточным тиражом, то полностью уничтожить его было практически невозможно. Кроме того, книгам все равно, кто их читает: многие учителя, конечно, даже не задумывались о том, чтобы брать девочек в обучение, но вот книга может оказаться в руках как у мужчины, так и у женщины. Умные женщины быстро поняли, что могут учиться по книгам с таким же успехом, как и мужчины. Более того, у женщин был еще и совершенно конкретный повод научиться читать. В течение столетий им твердили, что они с юридической, биологической, духовной и социальной точек зрения стоят ниже мужчин, а причина этому – яблоко, которое Ева предложила Адаму в Эдемском саду. Теперь же, когда появилась возможность научиться читать самостоятельно, они могли сами истолковать для себя библейскую историю и сформировать собственные взгляды на неравенство полов. Более того, они могли выразить эти взгляды в печати, будучи уверенными, что их слова прочитают другие грамотные женщины. Соответственно, не стоит удивляться, что в Англии, где доля грамотных мужчин за век увеличилась более чем вдвое, примерно с 10 до 25 процентов, доля грамотных женщин увеличилась еще значительнее: менее чем с 1 до 10 процентов[77].

Не удовлетворившись простым пониманием «почему существует предрассудок», многие женщины попытались исправить дисбаланс между полами. В Италии Туллия д'Арагона написала «Диалоги о бесконечности любви» (1547), заявляя, что в сексуальном влечении нет ничего безнравственного, а ассоциация женщин и полового акта с грехом – это женоненавистничество и само по себе аморально. Гаспара Стампа (ум. 1554) написала серию страстных и трогательных лирических поэм после того, как ее бросил возлюбленный, продемонстрировав литературный талант и аргументационное остроумие, каким могли похвастаться очень немногие мужчины. Отношения полов стали горячей темой в Италии в последнее десятилетие века, и на аргументы писателей-мужчин ответили несколько одаренных женщин. Лукреция Маринелла жестко выступила против писателей-женоненавистников прошлого в трактате «О благородстве и совершенстве женщин и недостатках и пороках мужчин» (1600). В диалоге Модераты Фонте «Женское правосудие, в котором ясно демонстрируется их благородство и превосходство над мужчинами» (1600) семь венецианок обсуждают, почему мужчины и брак приносят женщинам одни несчастья и насколько лучше сложилась бы их жизнь, если бы они остались незамужними.

В Англии тоже шли похожие дебаты. Изабелла Уитни стала первой английской поэтессой, издавшей свою книгу, выразив искреннюю горечь, пусть и довольно простыми языковыми средствами, в «Копии письма, написанного в стихотворном размере благородной женщиной своему непостоянному любовнику» (1567). Джейн Энгер в 1589 г. опубликовала весьма желчную «Апологию женщин», в которой спрашивала: «Был ли когда-либо [кто-то], кого так же обижали, оговаривали, ругали или с кем так же незаслуженно ужасно обращались, как с женщинами?» Замечательная Эмилия Леньер выразила мысли весьма многих, утверждая в поэме «Апология Евы в защиту женщин» (1611), что главную вину за вкушение яблока в Эдемском саду должен нести Адам. Бог сделал его сильнее, чтобы он взял ответственность за Еву, а он этот долг не выполнил – почему тогда виновата только она? И в Англии, и в Италии образованные женщины начали издавать переводы античных текстов. В 1613 г. Элизабет Кэри, леди Фолкленд, издала первую оригинальную пьесу на английском языке, написанную женщиной, – «Трагедию Мариам».

Все вышеперечисленные произведения – всего лишь вершина огромной волны женских произведений, опубликованных и неопубликованных: писем, религиозных трактатов, дневников, мемуаров, рецептов. К концу века тысячными тиражами печатались и перепечатывались книги по самопомощи, написанные женщинами для женщин – а стоили они не дороже, чем ежедневное жалование умелого работника. Они помогли женщинам сформировать свою идентичность и подкрепить растущее чувство индивидуальности. Таким образом, книгопечатание стало катализатором совершенно новых отношений между женщинами и знаниями – и, соответственно, между женщинами и мужчинами.

Реформация

Не стоит удивляться, что Реформация началась в немецкоговорящем княжестве – Саксонии. К 1517 г. Библия была доступна на немецком языке уже более пятидесяти лет, и благодаря ее различным редакциям многие люди стали читать и обсуждать слово Божье в приватной обстановке. И прочитанное их обеспокоило. Они увидели, насколько большая пропасть лежит между ранней церковью, какой ее изображала Библия, и современной им римской католической церковью. Например, в начале XVI в. вы могли купить индульгенцию – листок бумаги, который якобы отпускал некоторые или вообще все ваши грехи. Чем больше денег вы платили церкви, тем больше грехов вам отпускали. Но обоснования подобной процедуры в Библии не было. Действительно ли грехи будут отпущены, если купить листочек бумаги? Кое-кто начал подозревать, что недобросовестные священники просто выбирали те стихи из Библии, которые подходили для их целей – и скрывали те, которые им не подходили. А что насчет тех аспектов церкви, о которых в Библии вообще ни слова? В библейских текстах ничего не говорится о выплатах приходским священникам, не считая расплывчатых упоминаний десятины. Не говорится там ни о монастырях, ни о священниках-землевладельцах. В учении Христа нет ничего о какой-либо иерархической структуре церкви. Что же касается четок, обручальных колец, гимнов и священных одеяний – откуда вообще взялась эта религиозная атрибутика? К вящему недовольству многих, все эти вещи казались ненужными для настоящего предназначения религии – помогать людям жить сообразно слову Божьему на Земле.

В этой обстановке духовного недовольства на историческую сцену вышел Мартин Лютер, монах и доктор богословия из Виттенбергского университета, возмущенный поведением продавца индульгенций, который требовал огромных денег с горожан за листки бумаги. Деньги в итоге шли на строительство собора Св. Петра в Риме. Лютер решил поставить под сомнение законность действий папы. 31 октября 1517 г., по преданию, он прибил гвоздями список из 95 тезисов к дверям церкви Виттенбергского замка. В этих 95 пунктах, по сути, говорилось, что торговля индульгенциями – это просто уловка папы, который хочет получить больше денег. Лютер настаивал, что папа римский не имеет права освобождать людей от наказаний, кроме тех, что наложил сам: прощать грехи и решать, что произойдет с душами в чистилище, может только Бог. Он задал несколько острых вопросов по поводу власти папы. Если папа действительно имеет власть спасать души из чистилища, почему же он тогда просто не выпустит все души грешников вместо того, чтобы оставлять их там мучиться? Почему люди должны оплачивать мессы и за своих умерших родственников? И, прежде всего, если папа так богат, почему бы ему просто не построить новую церковь на собственные деньги?

Авторитет католической церкви пытались поставить под сомнение и до 1517 г. – катары в XIII в., лолларды в конце XIV, Ян Гус в начале XV, – но натиск Лютера оказался эффективным, потому что он точно выразил мысли многих людей по всей Европе. Более того, в отличие от средневековых еретиков, он мог широко распространить свои мысли благодаря книгопечатанию. К тому времени, как в 1520 г. его объявили еретиком, Лютер стал уважаемой и популярной фигурой, и люди даже начали адаптировать свою веру и церковные службы под его учения. То, что началось как попытка реформы католической церкви изнутри, очень быстро раскололо всю церковную структуру и единство христианского мира. Реформаторы самых разных взглядов стремились переделать церковь под свои духовные (и не очень духовные) цели. Ульрих Цвингли, Жан Кальвин, Филипп Меланхтон и Томас Мюнцер привлекли немало последователей; их учения различались, например, в таких вопросах, как «допустимо ли крещение младенцев» или «является ли причастие во время мессы подлинной манифестацией Христа или же всего лишь ритуалом в память о нем». Филипп I Гессенский, первый политический лидер, сделавший лютеранство государственной религией в 1524 г., даже обратился к Лютеру за поддержкой разрешения многоженства – хотя бы просто потому, что он сам хотел взять вторую жену. К 1530 г. Реформация распространилась за пределы германских стран – на Британские острова, в Нидерланды, Скандинавию и Восточную Европу. Последовали и другие отречения от папской власти. В Англии Генрих VIII окончательно оформил отпадение от Рима своим Актом о супрематии 1534 г., а датчане отказались от католицизма в пользу лютеранства в 1536 г. Даже в странах, где правители не отрекались от католической церкви, количество протестантов быстро росло.

Почему это так важно? Ответ во многом зависел от того, кем вы были и где жили. Сами протестанты позитивно восприняли освобождение от гнета католической церкви. Ограничивающие обычаи, старые законы и правила оказались отброшены. Граждане протестантских стран радовались, что им больше не нужно платить огромные деньги Риму за индульгенции и прочие подобные папские налоги. У кого-то камень с души падал благодаря тому, что не нужно было больше притворяться, что облатка во время мессы превращается в настоящее Тело Христово; другие радовались, что не нужно больше бояться после смерти попасть в чистилище. Но были, конечно, и недостатки. Многие церковные налоги больше не отправлялись в Рим, но это не означало, что их вообще отменили: их просто теперь получали светские землевладельцы. Это подняло новые нравственные вопросы: правильно ли платить церковную десятину помещику или ректору университета? Многие потеряли средства к существованию из-за отмены старинных ритуалов – например, владельцы гостиниц, в которых останавливались паломники, или гробовщики, которые до Реформации устраивали пышные похороны богачам. На более глубоком уровне тоже возникли определенное смятение и дезориентация. Религия была тесно переплетена с натурфилософией, или, если пользоваться современным термином, наукой; соответственно, религиозное сомнение неизбежно приводило к сомнению научному. Давайте рассмотрим эту проблему с точки зрения вашей собственной веры. Во что бы вы ни верили, вы все равно во что-то верите – будь то существование Бога или другой творящей силы или же случайное сочетание химических реакций. Вы примерно представляете себе, как появился мир и все, что с ним связано. Это не то, во что вы верите добровольно – ваши личные религиозные взгляды вполне могут сильно отличаться от того, что вы говорите публично, – а то, что вы считаете наиболее вероятным, основываясь на таких факторах, как ваше культурное воспитание, ваше понимание чужих идей и высказываний и личный опыт. А теперь представьте, что то, во что вы верите, половина известного мира просто отрицает, и готова взяться за оружие, чтобы не дать вам выражать свои взгляды. У вас, скорее всего, останется лишь два варианта: вы либо начнете сомневаться в том, правильно ли понимаете мир, либо начнете с удвоенной силой защищать то, что считаете истиной.

Не стоит сомневаться, что Реформация разделила мир. Но важно понимать и то, что она разделила мир не просто на протестантов и католиков. Понять, что именно означает термин «протестант», было довольно сложно. Тем не менее люди были искренне уверены, что взгляды, выражаемые ими на Земле, как-то повлияют на судьбу их бессмертной души. Одни наслаждались иконоборческой яростью, охватившей Цюрих в 1524 г., Копенгаген в 1530, Англию в 1540 и 1559 и Нидерланды в 1566 гг., когда радикальные протестанты с большим энтузиазмом разбивали статуи святых, сжигали кресты и замазывали побелкой изображения конца света и Страшного суда, украшавшие церкви, – других же она пугала. Даже если вам не нравилось платить деньги папе за сомнительные индульгенции, из этого вовсе не следовало, что вы хотите крушить усыпальницы святых и пускать по ветру их мощи. Особенно проблемным оказался вопрос о чистилище. В прошлом люди послушно молились за души предков и родственников; теперь же им заявили, что эти души уже отправились в рай или ад, и с этим ничего не сделать. В протестантских странах все монастыри и часовни, построенные для спасения души спонсоров строительства, были закрыты и пущены государством с молотка. Очень многие возмутились, когда усыпальницы их семей были конфискованы королем и проданы богатым купцам под снос или переделку в удобные загородные дома. Их предки не для этого завещали свои земли и богатства церкви, а не передавали их по наследству детям (и в конечном итоге им самим).

В XI в. церковь очень много сделала, чтобы обеспечить мир в Европе, сейчас же она сама разрывалась на куски. Одни страны выступали против других просто потому, что одни были католиками, а другие протестантами, а религиозные фракции внутри стран вели гражданские войны. Пожалуй, нет лучшей иллюстрации для старой пословицы «благими намерениями вымощена дорога в ад». Лютер всего лишь хотел искоренить коррупцию в церкви – это похвальное желание, с какой стороны ни посмотри, – но с него началось почти столетие непрерывных войн, преследование религиозных меньшинств по всей Европе в течение последующих трехсот лет и религиозная нетерпимость, которая в некоторых местах сохранилась и по сей день. Даже сам по себе список конфликтов XVI в. уже шокирует и отрезвляет. Первые бои начались во время Крестьянской войны в Германии (1524–1525), широкомасштабного народного восстания, вдохновленного учениями Лютера и Томаса Мюнцера. Оно было жестоко подавлено немецкими князьями – как католиками, так и протестантами, – а свирепые преследования, последовавшие за этим, предвосхитили кровавые расправы с католиками во время Благодатного паломничества (1536) и восстания Книги Молитв (1549) в Англии и протестантами в Нидерландах (с 1566 г.) и во время Варфоломеевской ночи в Париже (1572).

Напряженные отношения между национальными государствами во второй половине века лишь усугублялись религиозной подозрительностью. Появился страх перед иностранными шпионами, и государства начали следить даже за собственными подданными. В городах, которые когда-то радушно принимали любых новичков, беженцев отправляли в протестантские или католические гетто. С религиозных меньшинств брали огромные налоги и ограничивали их свободы. Когда английские и испанские корабли встречались в открытом море, они на основании религиозных разногласий считались врагами, имеющими право открыть друг по другу огонь. В Англии, где до этого редко использовались пытки в политических целях, правительство начало жестоко пытать католиков, чтобы выведать их тайны. В Испании на борьбу с протестантизмом отправили инквизицию. Трентский собор подтвердил легитимность и ортодоксию католической церкви, и было решено придать ей новых сил с помощью внутренних реформ, включавших в себя ужесточение дисциплины среди священников и запрет на еретическую литературу. Перед новым орденом иезуитов поставили задачу проповедовать, более эффективно управлять церковью и искоренить ересь. Напряженность между католиками и протестантами в XVI в. только росла; религиозные и политические разногласия объединились во взрывоопасную смесь, которая угрожала и благополучию людей на земле, и их возможности попасть в рай.

Реформация нанесла страшный удар по политической власти церкви. Высшее духовенство веками служило своеобразной неофициальной оппозицией для государей, не только давая им советы, но и ограничивая их власть. Самый известный пример в Англии – это Фома (Томас) Бекет, архиепископ Кентерберийский, который в XII в. противостоял Генриху II Английскому и в конце концов поплатился за это жизнью[78]. В большинстве стран прелаты считались одним из «сословий», наряду с аристократией и простолюдинами, и, соответственно, занимали важное место во власти. В средневековой Германии трое из семи курфюрстов, избиравших короля Германии (который после этого часто получал титул императора Священной Римской империи), были архиепископами. Теперь же во многих странах власть лидеров церкви рухнула вместе с гегемонией самой церкви. В 1559 г. все английские епископы, которых назначила покойная королева-католичка Мария I, отказались признать «елизаветинский договор», по которому им запрещалось проводить мессы и клясться в верности папе римскому. Елизавета I в ответ просто сняла их с должностей и отдала вакантные епархии священникам, которые согласились не только слушаться ее, но и отдать ей ценные церковные земли сразу после вступления в должность. Такие люди уже никак не могли ограничивать власть монарха. До 1529 г. почти все канцлеры Англии (самая высокая должность в правительстве) были епископами или архиепископами. Мария I за свое короткое правление (1553–1558) последовательно назначила на эту должность трех прелатов, но после ее смерти великую печать больше ни разу не держал в руках священник. В католических странах вроде Франции высшее духовенство по-прежнему занимало высокие должности во власти – достаточно хотя бы вспомнить знаменитых кардиналов Ришелье и Мазарини, которые в XVII в. совмещали церковную деятельность с государственной) – но теперь они стали просто государственными служащими, а не независимыми людьми, перед которыми отчитывался государь. Таким образом, Реформация уничтожила важный сдерживающий фактор королевской власти. Более того, она объединила светскую власть с духовной, сделав королей и королев одновременно главами национальных церквей в соответствии с максимой cujus regio, ejus religio (буквально «чья страна, того и вера»). Именно это стало итогом Аугсбургского соглашения 1555 г., покончившего с враждой между лютеранскими княжествами Германии и императором Священной Римской империи, королем Испании Карлом V. По этому соглашению государственной религией страны объявлялась религия ее правителя. Лютер не мог этого предвидеть или тем более стремиться к этому; сам того не желая, он запустил цепную реакцию, которая даровала королям абсолютную власть, – а сомневаясь в этой власти, вы навлекали на себя обвинения не только в государственной измене, но и в ереси.

Огнестрельное оружие

Когда Фрэнсис Бэкон объявил в 1620 г., что огнестрельное оружие «изменило облик и состояние всего мира», он говорил не о пушках XV в. Эти орудия предназначались в первую очередь для разрушения стен замков и городов. Они представляли собой технически продвинутые версии средневековых осадных орудий и, соответственно, играли роль в первую очередь в крупномасштабных конфликтах, а не мелких стычках. Их важность была отражена в развитии оборонной архитектуры. Около 1500 г. итальянские военные инженеры начали экспериментировать с trace italienne (бастионами), многоугольными звездообразными укреплениями с очень толстыми наклонными стенами, которые не только выдерживали вражеские ядра, но и позволяли защитникам прикрыть все имеющиеся подходы к крепости собственной артиллерией. Тем не менее большие пушки и бастионы в «итальянском» стиле по-прежнему представляли собой средневековое соревнование стен и стенобитных орудий. По-настоящему большой переменой стало появление ручного огнестрельного оружия. В 1500 г. даже более-менее переносное огнестрельное оружие представляло собой тяжелые мини-пушки, которые один человек едва мог даже поднять, не говоря уж о том, чтобы вести быструю и прицельную стрельбу. Нет, вы, конечно, могли держать и даже стрелять из таких пушек в одиночку, но к тому времени, как вы зарядите ее, прицелитесь и подожжете порох, враг уже вас сметет. Таким образом, старая технология по-прежнему имела заметное преимущество. Эскадрон арбалетчиков был более дешев в обслуживании, подготовке и транспортировке, чем эскадрон стрелков, экипированных первыми моделями аркебуз. Кроме того, арбалетные стрелы еще и точнее били в цель. Что же касается английских длинных луков – аркебузы не могли сравниться с ними ни в дешевизне производства, ни в мощности выстрела, ни в транспортабельности. Если бы в 1500 г. сто лучников сошлись в бою с сотней стрелков, то никакого сомнения в исходе боя не было бы. После того как первый, не очень точный залп из аркебуз убьет нескольких лучников, оставшиеся лучники перебьют всю сотню стрелков за секунды. В XVI в. баланс сил изменился. В 1600 г. при встрече сотни лучников с сотней стрелков уже первые обратились бы в бегство.

Баланс сил изменился благодаря новым технологическим прорывам. Стандартизация пуль для стволов определенного калибра позволила отливать пули дешево и в больших количествах, а солдаты могли передавать их друг другу. Колесцовый замок, пусть механизм и был весьма дорогим, позволял стрелять из пистолетов и длинноствольных ружей, не сжигая при этом километры фитиля. В 1584 г. Вильгельм I Оранский стал первым главой государства, убитым из пистолета; к концу века более половины солдат с обеих сторон конфликта Испании и Голландии были вооружены переносными длинноствольными ружьями[79]. Швейцарским наемникам, которые доминировали в европейских наземных баталиях в начале XVI в., пришлось осваивать мушкеты после серии поражений, кульминацией которых стал бой при Павии (1525). Еще одним показателем растущей важности огнестрельного оружия стало то, что полный доспех практически исчез с полей сражений: европейские солдаты по большей части теперь носили только нагрудники, наспинники и шлемы. Тяжелые пластинчатые доспехи приносили больше вреда, чем пользы, затрудняя движение и ограничивая зрение и слух. Кроме того, командиров-аристократов, которые могли себе позволить дорогие доспехи, было легко выделить из толпы и застрелить. С близкого расстояния пуля из аркебузы пробивала даже лучший пластинчатый доспех.

Некоторые историки говорят о «военной революции» в период 1560–1660 гг. Они утверждают, что в этом веке появилось налогообложение и парламентская представительная власть, необходимая для поддержки крупных армий пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, а это, в свою очередь, поспособствовало развитию современных национальных государств[80]. На самом деле военная технология и стратегия находились в постоянном развитии в течение многих столетий – по крайней мере, со времени изобретения стремян для рыцарских лошадей в начале VIII в. Соответственно, период, длящийся последние 1200 лет, лучше называть эволюцией, а не несколькими разрозненными революциями[81]. Кроме того, концепция «военной революции» того времени была выведена из изучения истории Швеции и Дании; точно такое же новаторское сочетание налогообложения, представительного парламента и больших армий пехоты, вооруженных стрелковым оружием, сложилось в Англии еще за двести лет до этого[82]. Тем не менее не стоит сомневаться, что развитие огнестрельного оружия в XVI в. действительно стало большой переменой, оставившей в прошлом рыцарский мир, в котором доминировала аристократия.

Вы можете оценить это преображение, представив себя короля на поле битвы в 1500 и 1600 гг. И в начале, и в конце века его жизнь имеет огромное значение: если король погиб, значит, битва проиграна, и, скорее всего, вместе с ней проиграна и война. Несмотря на все это, для средневекового человека было очень важно, чтобы король лично вел армию в бой – хотя бы потому, что его присутствие наиболее убедительно демонстрировало, что победа была обеспечена самим Богом. В 1500 г., если король хотел снизить риск своей гибели на поле боя, он надевал доспехи и держался подальше от вражеских лучников. Даже если он лично вступал в рукопашный бой, вероятность того, что арбалетчик разглядит его и сможет пробить доспех на большом расстоянии, была довольно мала, а телохранитель не давал слишком близко подобраться вражеским рыцарям. А вот если король отправлялся в битву в 1600 г., существовал совершенно реальный риск, что кто-то просто выхватит пистолет и застрелит его с близкого расстояния. Даже если он не выдвинется в первые ряды, его все равно может застрелить какой-нибудь смелый мушкетер. В этом столетии поле боя стало намного более опасным местом. Огнестрельное оружие превратило поля сражений в задымленные и невероятно шумные места, полные ужаса и смятения, где обычный порядок вещей мог быть перевернут с ног на голову. Простолюдин мог застрелить аристократа и короля, даже не понимая этого. Таким образом, появление огнестрельного оружия заставило королей покинуть поля битвы и передать командование опытным профессиональным солдатам. В 1500 г. король, лично командующий армией, был еще обычным делом: Ричард III Английский сражался и погиб при Босворте в 1485 г.; Людовик XII и Франциск I попали в плен, соответственно, в 1498 и 1525 гг.; Яков IV Шотландский погиб, командуя армией в битве при Флоддене в 1513 г., а король Португалии Себастьян без вести пропал в бою при Эль-Ксар-эль-Кебире (нынешнее Марокко) в 1578 г., – но вот после 1600 г. правящий монарх очень редко появлялся даже на дальних подступах к полю битвы. Это привело к определенным последствиям. Когда средневековый король вел армию в бой, он не мог никого обвинить, если что-то пошло не так. Поражение – это наказание от Бога. Если же король просто доверял армию генералу, то поражение не обязательно означало, что он больше не пользуется божественной поддержкой: он мог просто обвинить генерала в некомпетентности. Люди постепенно перестали считать, что военное поражение – наказание Божье. Конфликты окончательно приобрели светский характер.

Огнестрельное оружие преобразило и общество. Когда Эдуард III первым стал применять отряды лучников, он получил уникальное преимущество над всеми своими врагами. А огнестрельное оружие разнесло это преимущество в пыль. Солдат не обязательно было тренировать с детства, чтобы стрелять из аркебузы или мушкета: этому можно было научиться за несколько недель. Таким образом, крупные и лучше оснащенные армии снова стали доминировать на поле боя, и старое правило войны – чем больше армия, тем она сильнее – снова стало действовать. В 1470-х гг. численность армий Франции и Испании составляла соответственно 40 000 и 20 000 человек. К 1590-м во французской армии уже служило 80 000 человек, а в испанской – 200 000[83]. В начале XVII в. армии стали еще крупнее: голландцы держали под ружьем 100 000 человек, испанцы – 300 000, а французы – 150 000[84]. По всей Европе королям и князьям приходилось обкладывать население огромными налогами, чтобы оплачивать оружие, подготовку и жалование солдат для армии, достаточно многочисленной, чтобы выполнять поставленные задачи. Государства, перед которыми стояла угроза вторжения, поняли, что им нужна более эффективная система гражданской обороны, чем старинная практика «деревенские жители слышат набат, вооружаются старыми мечами или топорами и спешат в бой». Новое ополчение вооружали уже пистолетами, а для снабжения организовывались пороховые склады. У входов в заливы строили порты с низкими, широкими стенами, в стиле итальянских бастионов. Крупные страны, которые могли собирать налоги с большого числа подданных и ставить под ружье огромные армии, получили возможность просто стереть с лица земли маленькие страны, так что этим маленьким странам тоже пришлось готовиться к войне. В результате по всему континенту развернулась гонка вооружений. Война больше не была чем-то, что происходит временами: подготовка к войне стала неотъемлемой частью жизни для сотен тысяч людей, а государства использовали передышки мирного времени, чтобы укрепить оборону и подготовиться к следующему конфликту.

Появление огнестрельного оружия изменило многое и за пределами континента: оно позволило европейским странам доминировать в мировых океанах, а позже, под конец века, начать захват новых территорий. Здесь мы должны говорить точно: испанцы завоевали Южную Америку вовсе не благодаря огнестрельному оружию – им помогла целая совокупность факторов, включая пророчества аборигенов, суеверия, местные гражданские войны, оспу, а также тот простой факт, что дубины с каменными наконечниками и маленькие луки и стрелы значительно уступали толедским стальным клинкам и доспехам. Однако для защиты кораблей, идущих в Новый Свет и обратно, испанцы, конечно, использовали пушки. Английские и марокканские моряки с большим удовольствием нападали на плохо защищенные суда, груженные золотом и серебром. Это вызвало гонку морских вооружений, сравнимую с гонкой разработок стрелкового оружия. Португальская морская империя зависела от огнестрельного оружия даже больше, чем испанская. Диогу ду Коуту, португальский писатель XVI в., говорил, что его соотечественники в Индийском океане и на Дальнем Востоке вынуждены были сражаться с врагами, оснащенными почти таким же продвинутым оружием[85]. Везде, где португальцы устраивали торговые посты или «фактории», им приходилось защищать их укреплениями, пушками и стрелковым оружием. Благодаря всему этому европейские страны, которые не контролировали ни одного мирового океана к 1500 г., захватили их все к 1600. Таким образом, они стали доминировать в международной торговле на больших расстояниях, пусть и враждуя при этом между собой. А благодаря превосходству в огневой мощи они продолжали править морями вплоть до XX в.

Спад насилия среди частных лиц

Вы, наверное, подумали, что появление пистолетов привело к росту количества убийств; на самом же деле произошло нечто прямо противоположное. В Средние века жестокость была неотъемлемой частью повседневной жизни. Количество убийств обычно составляло примерно 40–45 на 100 000 человек, но иногда значительно превышало эту цифру. В университетском городе Оксфорде в 1340-х гг. оно достигло 110 на 100 000 человек – лишь немногим меньше, чем в Додж-Сити, одном из самых опасных городов американского Дикого Запада[86]. Часто насилие бывало совершенно незапланированным. Драки то и дело завязывались из-за женщин или споров в тавернах. Историк Мануэль Эйснер, специально изучавший тему, писал, что два из 145 убийств, дела о которых рассматривались в суде Лондона в 1278 г., состоялись после игры в шахматы[87]. Но в XV в. количество убийств стало снижаться, а в XVI внезапно уменьшилось вдвое. Как показывает график ниже, с 1500 по 1900 г. наблюдался четко заметный спад среднего числа убийств примерно на 50 процентов каждые сто лет.

Количество убийств (на 100 000 человек) [88]

Возникает логичный вопрос: почему? С чего вдруг люди по всей Европе перестали друг друга убивать? Есть два традиционных объяснения. Первое основано на работе немецкого историка и социолога Норберта Элиаса, который в книге «О процессе цивилизации» (1939) утверждал, что более «дикие» модели поведения людей были укрощены в начале Нового времени благодаря принятию новых социальных правил и более внимательному отношению к этикету. Насилие среди аристократов, когда-то намного более распространенное, чем агрессия среди простолюдинов, сдерживалось дуэлями и похожими кодексами поведения, которые сейчас ассоциируются с «джентльменами». Растущий класс горожан цивилизовал себя, гордясь религиозной жизнью, презиравшей насилие, и начал контролировать рабочий класс через проповеди в церквях. Постепенно все стали придерживаться одного и того же кодекса цивилизованного поведения. Второе традиционное объяснение еще проще: государства стали эффективнее наказывать преступников, так что люди перестали нападать друг на друга, боясь виселицы.

Несколько лет назад психолог Стивен Пинкер попытался разобраться в этом вопросе в книге «Лучшее в нас» (2011). Он в основном придерживался теории «процесса цивилизации» и предположил, что он был запущен двумя фундаментальными причинами: «экономической революцией» (людям стало выгодно торговать друг с другом) и усилением власти государств[89]. О первом он говорит так: «Если вы обмениваетесь с кем-то услугами или излишками продуктов, то ваш партнер по торговле внезапно становится для вас ценнее живым, чем мертвым»[90]. В книге Пинкера много интересных утверждений, но если приглядеться пристальнее, то его объяснение спада насилия в начале Нового времени не очень верно. Самое близкое к «экономической революции», о которой он говорит, произошло еще в XIII в. Более того, в XVI и XVII вв., когда количество убийств в Англии и Германии наиболее резко снизилось, подушные доходы в обеих странах остановились в росте или даже начали падать. Валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения в Англии упал на 6 процентов, а в Германии вообще рухнул на треть[91]. Английский спад особенно сильно ощутил на себе рабочий класс, доходы которого в реальном отношении упали почти наполовину[92]. Между экономикой и насилием среди частных лиц в XVI и XVII вв. корреляции просто нет.

Пинкер указывает и на другое традиционное объяснение: усиление власти государств. Впрочем, вместо того чтобы просто сказать, что государство начало с большей готовностью вешать людей, он утверждает, что сильные централизованные государства остановили вражду между аристократами и рыцарями и запустили процесс цивилизации. По его словам, «теперь лучшим способом разбогатеть стало не быть самым суровым рыцарем в округе, а отправиться к королевскому двору и втереться в доверие к королю и его окружению»[93]. Но феодалы веками втирались в доверие к королям, что вовсе не мешало им терроризировать крестьян в своих поместьях: одно вовсе не подразумевало прекращения другого. Более того, как видно на графике выше, в Италии эпохи Возрождения, на родине галантного поведения, количество убийств в это время выросло. Пинкер прав в том, что растущая власть государства привела к спаду насилия, но вот механизм, которым он это объясняет, неверен. Чтобы понять, что происходит, мы должны выйти за пределы традиционных объяснений и спросить, как и почему люди начали подчиняться государственной власти.

Давайте предположим, что у вас замечательный сад, в котором растут лучшие яблоки – настолько хорошие, что ваши соседи их регулярно воруют. Вскоре вы решаете, что воровство больше терпеть не намерены, и начинаете избивать палкой каждого пойманного вора. Большинство соседей после этого прекращают свои вылазки, но некоторые продолжают таскать яблоки, так что вы решаете сесть в засаду и размозжить следующему вору голову кирпичом. Воры как-то прознают об этом и перестают таскать яблоки, боясь встречи с вами и вашим кирпичом. Что это говорит нам о насилии? Когда вы просто терпели воровство, в саду была преступность, но не было насилия. Когда вы начали бороться с ворами, были и преступность, и насилие. А угроза кирпича на первый взгляд покончила и с преступностью, и с насилием. Если следовать Пинкеру, то последний этап нужно назвать ненасильственным, потому что никто никого ничем не бьет. Но если бы не было угрозы насилия, то воры бы вернулись. Насилие по-прежнему существует, только в латентной форме. Примерно это и случилось в XVI в.: прямого насилия стало меньше, а вот потенциального – больше.

Пинкер не рассматривает потенциального насилия. Его аргумент состоит в том, что насилия во всех его формах становилось меньше с течением человеческой истории. Это мнение в последние годы получило немалую поддержку. В недавней обзорной статье говорится, что «многие ученые одновременно и независимо друг от друга [пришли к общему согласию], что войны и насилие в целом пошли на спад в последнее время… и даже на протяжении всей истории»[94]. Эта оценка верна, если рассматривать только прямое насилие, изолированное от любых других форм применения силы. Но, как показывает моя история о саде, прямое насилие – всего лишь часть общей картины. Мы должны рассматривать силу во всех ее проявлениях, если хотим понять, что происходит, когда люди воздерживаются от нападения друг на друга.

В своем потенциальном состоянии сила может быть передана из одной компетенции в другую – например, от обиженной жертвы к судебной системе. Агрессивный человек воздерживается от насилия потому, что опасается, что его жертва может передать свое право на возмездие более влиятельной организации, например, государству, а его месть окажется куда более суровой. Если государства, способного исполнять наказание, не существует, то потенциальному преступнику нечего бояться: он может быть насколько угодно жестоким – и мы видим это по уровню насилия в примитивных обществах или крушению системы правопорядка во Флоренции во время «Черной смерти», когда беккини безнаказанно грабили и насиловали. Однако если государство готово потребовать с преступника «долг насилия», оно вполне может сокрушить его – даже если это будет богатый и влиятельный человек. Вот почему феодалы постепенно перестали терроризировать арендаторов своей земли: это было связано не с тем, что они не бывали в поместье и проводили время при дворе, добиваясь королевской благосклонности, как утверждает Пинкер, а с растущим страхом, что и их накажет государство, если они нарушат закон. То же самое можно сказать и об остальном обществе. Когда люди увидели, что государство готово жестоко наказывать убийц, им пришлось хорошенько задумываться, прежде чем прибегнуть к насилию.

Почему же государства в XVI в. оказались готовы к жестоким наказаниям? Это связано не просто с большей готовностью вешать преступников, как часто говорится в традиционных объяснениях. Еще с XII в. за воровство и другие тяжкие преступления казнили множество преступников. Изменения в первую очередь были вызваны явлением, которое мы уже обсудили, – ростом общей грамотности. Письменность улучшила коммуникацию между централизованным государством и местными чиновниками. Как мы уже видели, государство стало вести обширную документацию. И, что важнее всего, записи велись обо всех местных жителях. С течением десятилетий жертвы преступлений все больше стали доверять государству, считая, что оно разберется с преступниками по закону. Раньше узы чести заставили бы обиженного человека схватиться за кинжал, но теперь он все чаще думал примерно так: «Я не хочу рисковать головой, пытаясь отомстить самостоятельно; я позову констебля и буду добиваться справедливости через суд». Это решение объяснялось тремя главными причинами. Во-первых, наш истец больше доверял судебной системе, потому что она стала более эффективной; во-вторых, он знал, что судебная система более влиятельна, чем он сам, и лучше способна отомстить обидчику; в-третьих, он и сам боялся нарушить закон, убив обидчика из мести. С другой стороны, повышение эффективности судебной системы стало сдерживающим фактором и для преступника: вероятнее всего его бы задержали. Потенциальный разбойник с большой дороги теперь думал: «Если меня поймают, то мстить мне будет уже не моя жалкая жертва, а государство». Таким образом, улучшение передачи информации в обществе и более эффективная судебная система стали сдерживающим механизмом и для жертвы, желающей отомстить, и для потенциального преступника, замышляющего убийство.

Будет, конечно, большим упрощением сказать, что это стало единственной причиной спада насилия среди частных лиц. Еще один важный фактор – повышенное чувство индивидуальности, которое было неотъемлемой частью «процесса цивилизации». Индивидуализм, особенно во второй половине столетия, заметен в склонности людей вести личные дневники. Повышенное внимание к себе и своим страданиям явно помогло людям понять и страдания других: мы видим намного больше сочувствия в произведениях Шекспира и других писателей конца XVI в., чем в текстах их средневековых предшественников. В то же время индивидуализм и самосознание медленно меняли понятие самоуважения в обществе. Вспомните ту невероятную статистику убийств в Оксфорде в 1340 г.: одной из причин было то, что, как и в Додж-Сити, там жило много молодых амбициозных мужчин с ножами на поясах и друзьями-подстрекателями. Ножи никуда не делись и в 1577 г., когда Вильям Гаррисон в своем «Описании Англии» отметил, что почти любой молодой человек в Лондоне носит при себе кинжал. Но Гаррисон относился к этой практике с большим неодобрением. Хорошо воспитанные люди теперь выражали недовольство через суд. Весьма пуританское общество ранней елизаветинской Англии, где насилие не приветствовалось по религиозным причинам, несомненно, еще сильнее подрывало самоуверенность молодых мужчин, которые разгуливали по городу, вооруженные кинжалами. Когда-то достойным считался человек, который мстил за обиду самостоятельно, теперь же – тот, который считал подобное насилие ниже своего достоинства.

Наконец, стоит отметить, что государство продолжало бороться с насилием и непосредственным образом, перенаправляя его в общественно полезное русло, – например, на войну. Средневековые короли контролировали фракции в своих королевствах, сосредоточивая насилие на внешних врагах: они организовывали крестовые походы или шли войной на соседей. То же самое явление наблюдается и в современную эпоху: во время Второй мировой войны в середине XX в. в США резко снизилось количество убийств внутри страны[95]. Таким образом, государства помогали уменьшить уровень убийств, давая, в частности, молодым мужчинам более «респектабельные» поводы выплеснуть свою разрушительную энергию. Соответственно, на самом деле не так уж и парадоксально, что в столетии, в котором появились пистолеты и огромные армии, одновременно уменьшился уровень насилия среди частных лиц. Государство оказывало своеобразное цивилизующее влияние, направляя личные силы на общественное благо.

Основание европейских империй

За десятилетия, последовавшие за первым плаванием Колумба, европейские путешественники нанесли на карту невероятное количество новых земель. Тордесильясский договор поделил неизвестный мир между Испанией и Португалией, и обе страны, не теряя времени, воспользовались этим преимуществом. Колумб в своем четвертом путешествии в 1502 г. исследовал восточное побережье Центральной Америки. В том же 1502, а также в 1504 г. Америго Веспуччи, флорентийский банкир, и Гонсало Коэльо провели две экспедиции по исследованию Бразилии от имени португальской короны, доплыв вдоль побережья до нынешнего Рио-де-Жанейро. Васко Нуньес де Бальбоа пересек Центральную Америку и в 1513 г. открыл Тихий океан. В то же время португальцы продолжили и исследование Востока, добравшись в 1507 г. до Маврикия, в 1511 – до Малайского полуострова, а в 1513 – до Китая. Не желая проигрывать глобальную гонку, испанцы наняли португальского капитана Фернана Магеллана, и 270 человек на пяти кораблях под его командованием отправились на поиски западного пути в Китай в 1519 г. Они добрались до южной оконечности Южной Америки, обогнули ее и по Тихому океану добрались до Филиппин. Магеллан и почти вся его команда умерли в путешествии, но 18 человек на одном трещащем по швам корабле под командованием Хуана Себастьяна Элькано в 1522 г. вернулись на родину, совершив кругосветное путешествие. Всего за 30 лет европейские моряки прошли путь от полного незнания о том, что лежит на той стороне Атлантического океана, до кругосветного путешествия.

Скорость открытий не уменьшалась. Собственно, одно открытие вело к другому. Еще до того, как Элькано вернулся в Испанию, Эрнандо Кортес успел покончить с империей ацтеков. Вскоре ее судьбу разделила и империя инков. В 1536 г. испанцы основали Буэнос-Айрес. «Уже все пересечено и все известно», – объявил испанский историк Франсиско Лопес де Гомара в 1552 г.[96] К 1570 г., когда Абрахам Ортелий издал первый современный атлас, очертания Северной и Южной Америк в самом деле были известны, в том числе и немалая часть внутренних земель южного континента, а также восточное побережье Северной Америки. Европа, Азия и Африка на картах изображались практически так же, как и сегодня. Австралия и Антарктика оставались единственными еще не открытыми землями. На карте Ортелия есть континент, названный «Австралией» (он основывался на предположении, что Огненная Земля – северная оконечность антарктических земель), но довольно быстро, в 1606 г., обнаружили и «настоящую» Австралию. Таким образом, в XVI в. Европа открыла для себя почти весь неизвестный до этого мир.

Это невероятным образом изменило всю жизнь на Западе. Начнем с того, что географические границы христианского мира сильно расширились. До этого существовали довольно жесткие границы, за пределами которых католическая церковь не имела вообще никакого влияния, а путешественникам приходилось отдаваться на милость властителей, которые, в отличие от христианских королей, не имели перед ними никаких обязанностей. Атлантический океан пересекли в конце XV в., но понадобились десятилетия, чтобы новооткрытые земли стали частью христианского мира. К 1600 г., однако, Латинская Америка управлялась из Европы. На континенте были европейские губернаторы, административная работа велась на европейских языках, а золото и товары перевозились напрямую в Европу. В Африке и на Дальнем Востоке португальцы торговали с множеством разных народов (хотя там власть оставалась в руках местных правителей). Испанцы тоже создали международную торговую империю, перевозя серебро прямо из Латинской Америки в Китай через Филиппины – для этого в 1571 г. они основали там Манилу. Когда-то Венеция была рынком, где собирался весь мир; теперь испанцы и португальцы превратили весь мир в свой рынок.

Последовавшие за этим социальные и экономические перемены затронули не только Испанию и Португалию. Европа впервые столкнулась с последствиями долгосрочной инфляции: тонны золота и серебра хлынули из Латинской Америки в казну Испании, а из нее попали в европейскую экономику. Рассказы о сказочной стране Эльдорадо воплотились в реальность, когда испанцы открыли в 1545 г. серебряные рудники Потоси. Конечно, подобные рассказы и открытия побуждали к поиску приключений новых путешественников и завоевателей. Английские авантюристы последовали за своими испанскими соперниками. Джон Хокинс из Плимута возглавил три «треугольные» экспедиции: купив или захватив черных рабов в Африке, он обменивал их на золото и серебро у испанцев на Эспаньоле, а потом возвращался в Англию. Фрэнсис Дрейк, плававший с Хокинсом в его третьей экспедиции, совершил второе кругосветное путешествие в 1577–1580 гг., а Томас Кавендиш в 1585–1588 гг. возглавил третье; оба вернулись с невероятными богатствами. Но они были лишь самыми успешными из огромного числа охотников за фортуной, среди которых были как пользовавшиеся полуофициальным статусом каперы, так и откровенные разбойники. К концу века к португальцам, испанцам и англичанам в гонке за мировыми ресурсами присоединились французы и голландцы.

Путешественники привезли с собой не только золото и серебро: они вернулись со множеством образцов флоры и фауны, найденных в посещенных странах. Индейка, картофель, перец, помидоры, кукуруза и какао – это, пожалуй, самые очевидные из пищевых новинок того времени, но вместе с ними появились и новые вкусовые добавки: ваниль, душистый перец, чили. В Европу попали каучук и хлопок, а также красители, которые раньше достать было очень трудно или невозможно, – например, цезальпиния и кошениль. Появление табака подарило не курившим до этого европейцам совершенно новый способ употребления культурного растения. Пряности, которые в Средние века завозились в Европу с Востока по немыслимым ценам, – гвоздику, корицу, перец, мускатный орех, сахар – теперь привозили в таких огромных количествах, что цена на них резко снизилась. То же можно сказать и о других товарах с Востока – шелке, кокосах, баклажанах. В 1577 г. Вильям Гаррисон изумлялся тому, «сколько незнакомых трав, растений и фруктов привозят к нам из Индий, Америк, Тапробаны [Шри-Ланка], Канарских островов и всего мира». Короли, аристократы и богатые купцы коллекционировали экзотические вещи из самых отдаленных регионов, выставляя их в своих домах для развлечения гостей: индейские каноэ, индийские кинжалы, китайский фарфор, арабские музыкальные инструменты. Торговцы привозили в Европу и представителей других рас. Американских индейцев обычно выставляли как диковинки. Жителей Африки южнее Сахары продавали как рабов. Главным центром работорговли была Португалия, но Англия и Испания тоже принимали живое участие. Королева Елизавета I лично финансировала одну из работорговых экспедиций Джона Хокинса в 1560-х. Какая ирония: работорговля, которую в XI в. запретил, объявив варварской, Вильгельм Завоеватель, в XVI в. получила поддержку его наследницы.

Заключение

В XVI в. изменилось то, что и как ели люди. Изменилось то, что они читали. Многие переехали из деревень в города. В Северной Европе жить стало гораздо комфортнее, а вероятность насильственной смерти сильно сократилась. А еще шестнадцатое столетие вызвало интерес к глубочайшим вопросам человечества: как выглядит человеческое тело изнутри; какое место занимает Земля во Вселенной; насколько на самом деле огромно творение Божье; и, наконец, что делать, чтобы спасти свою душу. Впрочем, если определять самую значительную перемену столетия, то для меня основных кандидата два: рост грамотности общества и расширение границ мира. Пытаться как-то определить, какой именно из двух этих факторов больше отличает Запад 1600 г. от Запада 1500-го, почти невозможно. Сама эта дилемма показывает, насколько потрясающим выдался этот век.

Если посмотреть, что за это время изменилось в Мортонхэмпстеде, то мы поймем, что вышеупомянутые перемены были поистине повсеместными. Приходские документы считались чем-то само собой разумеющимся, а записи, связанные с Мортоном и его жителями, хранились в Эксетере и Лондоне. Весьма вероятно, что первые напечатанные книги появились в Мортоне именно в XVI в. Огнестрельное оружие, скорее всего, тоже попало туда в это время. Местное ополчение полностью реорганизовали, и в мобилизационных записях от 1569 г. говорится, что местные жители уже были вооружены длинноствольными ружьями. Что касается религии – страх, охвативший общество, когда Генрих VIII отобрал Англию у римско-католической церкви, в 1549 г. привел к восстанию Книги Молитв, которое началось в Сэмпфорд-Кортни в 14 милях от Мортона; кульминацией его стала серия сражений, в которых погибло более 5000 человек. Немало жителей Девона – графства с двумя побережьями – отправилось в Африку и Новый Свет под началом капитанов-девонцев вроде Джона Хокинса, Фрэнсиса Дрейка и Ричарда Гренвилла, вернувшись с экзотическими растениями и животными, а также черными рабами, которые стали слугами в домах богачей. Что касается домашней обстановки, в этой части Англии распространились оконные стекла и печные трубы. В доме, в котором я живу, семья Стоунингов сложила в холле огромный очаг с внешним дымоходом, чтобы похвастаться перед соседями. Следы окон-бифориев, в которых когда-то стояли стекла со свинцовыми решетками, тоже говорят нам о том, в каком комфорте они жили.

Несмотря на все это, возможно, самым значительным изменением стало само понимание того, что общество меняется. В предыдущие столетия люди знали, что Чума, Война, Голод и Смерть – это временные явления: они приходят и уходят. Но вот под конец XVI в. люди начали оглядываться назад и понимать, что жизнь изменилась фундаментальным образом и никогда больше не будет прежней. «Закрыть» Новый Свет уже не получится. Новые книги и новые открытия появлялись каждый год. На севере Европы люди видели вокруг разрушенные аббатства и понимали, что эпоха монастырей закончилась. Еще они видели заброшенные замки, ставшие ненужными после того, как пушки показали всю их уязвимость, и понимали, что эпоха рыцарства тоже ушла. Города и графства стали выпускать собственные исторические хроники, в которых описывали свои взлеты и падения. Собственно, именно тогда появилась история как наука: историки использовали множество документов, чтобы составить продуманный анализ прошлого, а не просто слово в слово переписывали цитаты из древних летописей. Таким образом, важнее было даже не то, что в XVI в. произошли невероятные перемены, а то, что люди впервые осознали, что эти перемены происходят. Понимание перемен – вот еще одна важная разница между средневековым и современным разумом.

Главный агент изменений

В XVI в. полно всем известных имен. Леонардо да Винчи написал самую знаменитую в мире картину, «Мону Лизу», в 1503 г. Через год Микеланджело создал «Давида», самую известную в мире скульптуру. Мы уже встречались с Магелланом, Кортесом, Коперником, Эразмом, Браге, Бэконом и Везалием, но еще это был век Нострадамуса, Макиавелли и Парацельса. Галилей и Шекспир родились в 1564 г. и, соответственно, прожили первые 36 лет своей жизни в этом веке. Но, хотя четыре из пяти описанных выше изменений нельзя свести только к одному человеку, пятое – все-таки можно. Раскол церкви прочно связан с именем Мартина Лютера. Более того, Лютер не просто запустил Реформацию: он непосредственно влиял на нее своими проповедями, гимнами, переводами, богословскими трудами и перепиской – а также личным примером; в частности, он стал одним из первых священников, кто женился и создал семью. Он был не единственным протестантским реформатором, но трудно сказать, могли ли идеи других стать такими же ясными, здравыми и всеобъемлющими, чтобы увлечь за собой значительную часть населения. Еще более сомнительно, что другие реформаторы смогли бы увлечь своими идеями столько светских правителей. Можно со всей определенностью сказать, что поступок Лютера в 1517 г. привел к самому драматичному религиозному перевороту за последнюю тысячу лет. По этой причине он заслуживает звания главного агента изменений в XVI в.

1601–1700

Семнадцатый век

Семнадцатый век представляет собой огромный парадокс. С одной стороны, это было худшее время для жизни со времен Черной Смерти. Голод убил миллионы людей. Многие страны раздирали внутренние конфликты. В некоторых регионах Германии смертность во время Тридцатилетней войны превысила 50 процентов. Франция потеряла миллион человек за время Фронды 1648–1653 гг. В Англии в 1643–1651 гг. бушевала гражданская война. Несколько стран вели между собой ожесточенные конфликты на море и на суше. Тем не менее, несмотря на все войны и разрушения, большинство европейских стран сейчас считают этот период своим золотым веком. Испанский золотой век начался с окончания Реконкисты (1492), и считается, что продлился вплоть до окончания Тридцатилетней войны в 1648 г. В Англии период между победой над Непобедимой армадой (1588) и смертью Шекспира (1616) тоже нередко называют золотым веком. Голландский и французский золотой век примерно совпадают с семнадцатым столетием. Во всех этих странах появились шедевры науки и искусства. Во Франции – Версальский дворец, картины Пуссена и Клода Лоррена, пьесы Мольера. Испания может похвастаться картинами Веласкеса, Мурильо и Эль Греко и литературными произведениями Сервантеса и Лопе де Веги. В Нидерландах мы находим Рембрандта, Франса Халса и Вермеера, а также множество жанровых художников. Рим пережил расцвет барокко, а Караваджо создал свои шедевры светотени. Это странное сочетание глобального кризиса и культурного процветания сразу напоминает о знаменитой фразе Орсона Уэллса из фильма «Третий человек»: «Когда Италией тридцать лет правили Борджиа, там были сплошные войны, террор, убийства и кровопролития, но при этом у них были Леонардо, Микеланджело и эпоха Возрождения. В Швейцарии царили братская любовь, пятьсот лет демократии и мира – и что они за это время создали? Часы с кукушкой». На самом деле, конечно, в Швейцарии не было никаких «пятисот лет демократии и мира», но вот идея Уэллса о прямой связи войн с культурными достижениями вполне применима к XVII в.

Возможно, мы поймем этот парадокс, если поразмыслим о контексте трудностей. Зажиточные граждане, конечно, жили в домах с печными трубами, застекленными окнами и удобной мебелью и, скорее всего, питались получше, чем недокормленные предки, но ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Париже конца XVII в. составляла всего 23 года. Если вы были сыном женевского буржуа, то могли ожидать, что проживете 30 лет, а если дочерью – 35. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Англии в среднем почти не менялась, составляя 30 лет – правда, были перепады с 24,7 в особенно плохой год (1650) до 35,3 в особенно хороший (1605). Это куда более низкий показатель, чем в предыдущем веке, когда ожидаемая продолжительность жизни иногда превышала 40 лет и очень редко падала ниже 30[97].

Фундаментальным фактором, ставшим причиной этой мрачной ситуации, стало изменение климата. Последние 40 лет историки называют XVII в. «малым ледниковым периодом», но лишь недавно воздействие погоды оценили по-настоящему. Как мы видели по XII в., падение среднегодовой температуры на 0,5 °C приводило к тому, что первые и последние заморозки случались соответственно на десять дней раньше и позже обычного, уничтожая весь урожай[98]. Риск последовательных неурожаев значительно вырастает даже при небольшом падении температуры, особенно на большой высоте. Кроме того, сильный дождь мог тоже повредить урожай, уменьшив его на треть, а то и наполовину. Как мы видели в главе о XIV в. крестьянину не обязательно было терять урожай полностью, чтобы лишиться возможности продать что-то на рынке: достаточно урожайности всего 3:1 вместо 5:1, чтобы остаться без излишков. А в чем была причина – недостатке азота в слишком активно возделываемой земле или холодном и дождливом лете, – в общем-то, неважно: если крестьянину нужно 70 процентов урожая, чтобы прокормить себя, семью и домашних животных, а также отложить зерно на посев для следующего года, то одного-единственного урожая на 30 процентов меньше обычного достаточно, чтобы ему больше нечего было продавать. Началась цепная реакция. Людям в ближайшем торговом городе стало не хватать зерна. Цена на хлеб повысилась – люди конкурировали между собой за уменьшающиеся запасы. А поскольку им приходилось больше тратиться на еду, оставалось меньше денег на необязательные вещи вроде предметов интерьера, инструментов и украшений. После падения спроса на эти вещи производившие их ремесленники стали меньше зарабатывать – а им-то как раз нужно было больше средств, чтобы тратить их на еду. В конце концов люди, находившиеся в самом низу пищевой цепочки, слабели, заболевали и умирали. И это последствия всего одного плохого урожая, половина которого погибла. Соответственно, последовательные неурожаи убивали тысячи людей, в том числе крестьян и их семьи, которым уже нечего было ни сажать, ни есть. Даже без суровых заморозков среднегодовое падение летних температур на 2 °C могло уничтожить от 30 до 50 процентов урожая – а именно это и произошло в Северной Европе в 1640-х гг.[99].

Последствия плохой погоды были ужасны. Французский историк в 1637 г. объявил, что «потомки нам не поверят: люди ели садовые и полевые растения, даже искали трупы животных. Дороги были усыпаны мертвецами… Наконец дело дошло до каннибализма». К сожалению, писатель оказался неправ: потомки ему очень даже поверили. Наблюдатель из Сент-Кентена писал в 1651 г.: «Из 450 больных, кому горожане были не в силах помочь, 200 были изгнаны [из города], и мы видели, как они умирают один за другим, лежа на обочине…» Через десять лет после этого другой француз написал, что «волчий корм стал пищей для христиан, ибо если они находят лошадей, ослов и другую падаль, то пожирают гниющее мясо»[100]. В 1692 г. во Франции случилась особенно суровая зима, за которой последовал Великий голод 1693–1694 гг.; умерло примерно 1,3 миллиона человек из общего населения в 22 миллиона. Зима 1695–1696 гг. убила 10 процентов норвежцев и около 15 процентов шотландцев. В 1696–1697 гг. от голода умерла треть населения Финляндии и десятая часть шведов.

К нехватке еды прибавились еще и изменившиеся эпидемии. В крупных европейских городах случилось несколько опасных эпидемий чумы: в Милане (1629), Венеции (1630), Севилье (1647), Осло (1654), Неаполе и Генуе (1656) и Вене (1679). Лондон пережил сразу несколько крупных эпидемий в 1603, 1625 и 1665 гг., а Амстердам – в 1624, 1636, 1655 и 1663–1664 гг. Оспа, ранее считавшаяся детской болезнью, стала куда более смертоносной примерно в 1630 г., превратившись во вторую по опасности болезнь и для взрослых, и для детей. Из-за голода и болезней смерть стала играть еще более значительную роль в жизни людей: отбирая младших братьев и сестер, родителей и детей, она заставила всех снова задуматься о Боге.

Катастрофичность отчасти объясняет парадокс этого столетия и его одновременно случившихся золотых веков. Люди ужасно страдали, но позже этот период вспоминали не по перенесенным страданиям, а по тому, что делали, чтобы их избежать. А они были готовы буквально на все. Мужчины, которые больше не могли обеспечить едой голодающие семьи, работая на земле, многие поколения кормившей их предков, бросали ее и уходили в город: количество приезжих в Лондоне ежегодно увеличивалось примерно на 6000 человек. Множество людей эмигрировали: к 1700 г. население американских колоний составляло более четверти миллиона. Пятая часть взрослых мужчин Шотландии оставила страну, причем многие из них отправились искать лучшей жизни в Польше. Примерно четверть миллиона португальцев покинула родину и отправилась искать счастья в других местах Португальской империи[101]. Многим французам и испанцам война была только на руку. Рост четверти миллиона солдат в армии Людовика XIV в 1690-х гг. едва достигал 170 сантиметров – из-за голода в детстве они росли с задержкой, – но, громя города Рейнской области, несомненно, радовались, что им не нужно возвращаться в Париж и страдать там от хронического недостатка хлеба[102]. Что же касается голландцев, то их золотой век связан не только с победой в Восьмидесятилетней войне с Испанией, но и с огромным богатством их империи.

Колоссальное неравенство в богатстве во всех этих странах тоже способствовало культурным достижениям, стимулируя конкуренцию среди всех – от бизнесменов и архитекторов до писателей и музыкантов – и благодаря ему появилось богатейшее наследие. Художники той эпохи, окруженные пустыми глазами голодной бедноты и чопорными улыбками нарождающейся буржуазии, не могли не чувствовать жалости и презрения. Последующим поколениям передалось в первую очередь чувство невероятной интенсивности жизни в тот период. В мире, где все пытаются выжить и продвинуться по карьерной лестнице, самым талантливым приходилось эксплуатировать свой талант на полную. Перефразируя знаменитые слова Эндрю Марвелла, английского поэта XVII в., люди отлично знали, что не «вечны наши жизни». Им нужно хвататься за каждую возможность, выдумывать, экспериментировать и помогать таким образом самим себе.

Научная революция

В XVI в. ученые начали понимать, что прославленные тексты древних авторов содержат ошибки. Расхождения между анатомией Галена и настоящим человеческим телом мы уже упоминали, равно как и пробелы в географии у античных географов. Обеим дисциплинам прошлось пройти через длительный процесс экспериментов, чтобы обнаружить границы древних знаний. Мореплаватели, путешествуя между континентами, поспособствовали научному прогрессу, потому что им требовались более продвинутые математические методы для определения своего положения, направления и скорости в море. Они привезли в Европу неизвестные ранее растения из Нового Света, что, в свою очередь, заставило ботаников провести новые исследования флоры. Кроме того, эти открытия поставили новые научные вопросы. Те, кто были действительно заинтересованы в понимании истинной природы вещей (а не просто ссылались на древние авторитеты), начали использовать подход, который сейчас называется научным методом: формулировали исследовательский вопрос и находили данные, которые позволяли выдвинуть гипотезу, а затем проверить эту гипотезу и отбросить ее в пользу новой, если прежняя оказалась неверной. Подобная модель исследований была изложена в Англии Фрэнсисом Бэконом в «Новом Органоне» (1620), но к тому времени ее уже применяло большинство натурфилософов по всему континенту. Историки обычно называют этот сдвиг Научной революцией.

Из всех наблюдаемых явлений, которые заставили людей мыслить по-новому, наибольшее внимание привлекли звезды, для исследования которых приходилось применять более продвинутые методы. «Новая звезда», или сверхновая 1572 г., описанная Тихо Браге, не вошла в атмосферу Земли. Из этого следовало, что она была новой, подвижной частью небесной тверди. Подобное явление прямо противоречило учению Аристотеля, согласно которому звезды формировали прозрачную сферу вокруг Земли и планет. Браге построил лабораторию и составил карту всех найденных им звезд, чтобы попытаться объяснить форму и состав небес. Незадолго до его смерти в 1601 г. к нему присоединился молодой немецкий астроном и математик Иоганн Кеплер, который и сам увидел «новую звезду» в 1604 г. Используя данные Браге, Кеплер сформулировал первые два знаменитых закона движения планет и опубликовал их в книге «Новая астрономия» (1609). Это были научно проверенные теории: данные Кеплера о движении планеты Марс помогли ему определить, что она движется по эллиптической орбите; что, в свою очередь, дало ему возможность предсказать ее дальнейшее движение. Когда-то движение планет было объектом изумления и веры, теперь же стало делом научных знаний и понимания.

Пока Кеплер работал над «Новой астрономией», Иоганн Липперсгей, изготовитель линз из голландского Мидделберга, создал подзорную трубу, которая увеличивала изображение втрое. В 1608 г. он запатентовал идею. Очень скоро слухи о его изобретении разнеслись за пределы страны. Годом позже в Англии Томас Хэрриот собрал телескоп, с помощью которого смог наблюдать поверхность Луны. В Италии Галилей сконструировал телескоп, который увеличивал в 33 раза, и с его помощью разглядел четыре крупнейших спутника Юпитера. Результаты он опубликовал в 1610 г. в книге Sidereus Nuncius («Звездный вестник»). Название очень подходящее: телескопы, подобно кораблям, дарили новые виды и знания, о которых ранее люди и мечтать не могли. Кеплер присоединился к Галилею в изучении спутников Юпитера, построив улучшенный телескоп в 1611 г. и тогда же опубликовав результаты своих исследований. В 1627 г. он издал сборник измерений более тысячи небесных тел, сделанных им и Браге, под названием «Рудольфинские таблицы». Они позволили другим астрономам самим убедиться, действительно ли планеты обращаются вокруг Солнца по орбитам, описанным Кеплером.

После этого в XVII в. начался настоящий бум астрономических изобретений и экспериментов. Обсерватории построили в Лейдене (1633), Гданьске (1641), Копенгагене (1637–1642)), Париже (1667–1671)) и Гринвиче (1675–1676). Экспериментируя с телескопами-рефракторами, Ян Гевелий понял, что чем длиннее инструмент, тем больше мелких деталей можно увидеть с его помощью. В 1647 г. он построил телескоп длиной 3,5 метра, который увеличивал изображение в 50 раз. В 1673 – 45-метровый, заключенный в деревянную трубку. Новое чудесное изобретение оказалось не слишком практичным, потому что использовать его можно было только на открытом воздухе (он свисал на веревках с 27-метрового столба), а от малейшего ветра начинал дрожать, но этот телескоп дает нам представление, на что были готовы астрономы того времени. Но для настоящего научного прорыва понадобился гений, и этим гением стал Исаак Ньютон, изобретший в 1668 г. телескоп-рефлектор: он увеличивал в 40 раз, хотя имел длину всего лишь 30 см. Имея в своем распоряжении такие инструменты, астрономы начали систематическое изучение космоса. Имена многих из них известны нам до сих пор: Джованни Кассини из Генуи, который помог оборудовать Парижскую обсерваторию и открыл спутники Сатурна; Джон Флемстид, первый английский королевский астроном, который внес в каталог втрое больше звезд, чем Браге; и Христиан Гюйгенс. Последний работал во многих отраслях, но конкретно в астрономии благодаря своей работе с линзами и телескопами первым увидел кольца Сатурна, а также измерил расстояние от Земли до Солнца, которое получилось равным 24 000 земным радиусам (ошибка составила всего 2,3 процента).

Ну и что из этого? Космос не влиял на жизнь на Земле, так что в чем была реальная ценность всех этих открытий? На самом деле, в начале XVII в. многие считали, что звезды вполне реально влияют на жизнь на Земле. Астрология была не просто суеверием тех, кто любит читать гороскопы: считалось, что звезды связаны со всем, что есть в природе. Если вы заболевали, то врач спрашивал, когда начались симптомы, чтобы проверить, какие планеты восходили в этот момент. Хирург советовал вам пустить кровь, если звезды располагались особенно удачно. При дворах европейских монархов официально работали астрологи. Даже натурфилософы относились к астрологии серьезно: Кеплер поначалу занялся изучением звезд в том числе потому, что хотел составлять более точные гороскопы. Таким образом, когда старый мир гадания по звездам столкнулся с новой наукой астрономических наблюдений, удар получился невиданной силы. Люди увидели, что звезды – это сферы, которые передвигаются по предсказуемым орбитам, а не магические вершители человеческих судеб. А еще они увидели, что Луна – большой безжизненный кусок камня. И как такие объекты могут влиять на здоровье и благополучие людей? Кто-то даже начал задавать вопрос, не живут ли на других планетах такие же люди. Распространяется ли творение Божье на другие миры? А если звезды не находятся на прозрачной сфере, то в чем еще ошибся Аристотель? Где находится рай, который вроде как располагается над звездами? Само то, что мы вообще задаем вопрос «Ну и что из этого?» в отношении астрономии, уже говорит о важном развитии научной мысли по сравнению с 1600 г.

Астрономия стимулировала научные исследования и в других областях. Изучение планет привело английского физика и врача Уильяма Гилберта к написанию труда «О магните» (1600), в котором он заявил, что космос – это вакуум, электричество – сила, а Земля – гигантский магнит с железным ядром, который ежедневно совершает оборот вокруг своей оси. Итальянца Галилея физические законы Земли интересовали в не меньшей степени, чем ночное небо. В молодости он, наблюдая за покачиванием люстры в Пизанском соборе, заметил, что маятник тратит одинаковое время на одно качание, даже когда амплитуда колебания уменьшается. Позже его исследования свойств маятника помогли ему разработать часы с маятником. Однако проект так и не был реализован, но идея дошла до Христиана Гюйгенса, который сконструировал первые подобные часы в 1656 г. Эти часы, намного более точные, чем все предыдущие, стали образцом для хронометров на ближайшие триста лет. В 1675 г. английский натурфилософ Роберт Гук предположил, что с помощью часов с маятником можно измерить силу притяжения; к тому времени эксперимент, доказывающий это, был проведен Жаном Рише в 1671 г. Гюйгенс также сотрудничал с немецким математиком и философом Готфридом Вильгельмом Лейбницем, который сконструировал первый механический калькулятор и независимо от Ньютона создал математический анализ.

Все эти люди были эрудитами. Их интересовали не только оптика, физика или математика: многие из них занимались также химией, биологией и ботаникой. Роберт Бойль в 1675 г. дополнил работу Гилберта об электричестве, показав, что электрические силы действуют в вакууме, экспериментировал с газами и сформулировал закон Бойля: объем газа меняется обратно пропорционально давлению. Достижения в конструкции телескопов сопровождались созданием микроскопов. Галилей позаимствовал идею микроскопа у Липперсгея и его коллеги Захария Янсена и разработал собственную версию, которую назвал своим «маленьким глазом». Роберт Гук привел увеличенные изображения растительных «клеток» (именно он их так назвал) и насекомых в «Микрографии» (1665). Голландец Антони ван Левенгук превзошел всех остальных в своих микробиологических исследованиях. Используя микроскопы с увеличением до 200 раз, он открыл бактерии, сперматозоиды, клетки крови, нематод, одноклеточные водоросли и паразитов. Ранее считалось, что очень маленькие существа размножаются простым делением, но теперь стало ясно, что даже самые мелкие формы жизни способны размножаться половым путем. Использование увеличительных линз коренным образом изменило восприятие природы человеком.

Все эти прорывные научные работы достигли апогея в «Математических началах натуральной философии» Исаака Ньютона (1687). Для признания понадобилось некоторое время, но позже книгу назвали одним из величайших научных достижений всех времен. В ней излагалась ньютоновская теория тяготения – которая, как гласит легенда, пришла ему в голову, когда на него упало яблоко, – покончившая со спорами о том, что́ удерживает планеты на орбитах. В книге предлагались формулы для вычисления сил тяготения, которые позволяли изучать их количественно, а не просто понимать качественно. Также там были изложены методы вычисления сравнительной плотности планет и Солнца, подтверждалась гелиоцентрическая теория Коперника, объяснялось движение Луны и ее влияние на земные приливы, а также то, почему кометы движутся по своим орбитам. Кроме того, в книге содержались три знаменитых ньютоновских закона движения. Вместе с работой Ньютона по оптике, начатой в 1670-х гг., но опубликованной лишь в 1704, эти открытия выявили большинство ошибочных суждений Аристотеля о природе и дали основу для дальнейших тщательных исследований природных явлений.

Важнейший фактор, благодаря которому все вышеописанные труды приобрели свою значимость, – то, что результаты быстро распространялись среди натурфилософов, так что один мог улучшить работу другого. За очень немногими исключениями, это были не тихие открытия мистиков-отшельников, чьи рукописи бесследно исчезли в архивах науки. Теперь ученые труды шумно публиковали и активно обсуждали по всей Европе. От образованных людей ожидали, что они будут знакомы с новейшими научными дебатами, а от энциклопедий – что будут содержать актуальную научную информацию. Серия тонко выполненных гравюр с миниатюрными организмами могла стать бестселлером, что доказала «Микрография» Гука. Ведущие натурфилософы эпохи также создали множество научных организаций. В Венеции в 1603 г. организовали Академию деи Линчеи, в которую входил Галилей. Группа натурфилософов Баварии основала «Академию природных диковинок» (позже переименованную в «Леопольдину») в 1652 г., а в 1677 она получила императорскую поддержку. Лондонское королевское общество было основано в 1660 г. и получило первую королевскую хартию в 1662. Французская Академия наук была основана Людовиком XIV в 1666 г. Эти общества стали распространять между своими членами и подписчиками регулярные публикации о новых открытиях: «Философские труды Королевского общества» стали выходить с 1665 г., а «Эфемериды» Леопольдины – с 1670. Люди стали понимать, что впереди их ждет бесконечное множество открытий, и не будет такого момента, когда после нескольких прорывов наступит новая стабильность. С этого времени научные знания находятся в состоянии вечного прогресса.

Не стоит и говорить, что научные открытия оказали огромное влияние на философию того времени. Во-первых, научный метод имел эмпирическую природу. Фрэнсис Бэкон оказался не единственным, кто понял, что эмпиризм забил последний гвоздь в гроб богословской науки, в которой причины и смысл природных явлений интерпретировались в соответствии со Священным Писанием. Не менее важным было и появление рационализма – философии, гласившей, что знания можно получить только с помощью разума. Самый знаменитый ее сторонник, Рене Декарт, и по сей день ассоциируется с дедуктивной формулой «Я мыслю, следовательно, существую». Но Декарт и более поздние рационалисты, в частности Лейбниц, были не только философами, но и учеными. Таким образом, сохранялась тесная связь между теми, кто занимался научными исследованиями, и теми, кто разрабатывал процессы, с помощью которых научные знания могут быть получены и проверены. Это помогало поддерживать связь между эмпиризмом и рационализмом – людям, естественно, хотелось эмпирически проверить любые знания, полученные рациональным образом. Лишь иногда великие мыслители ненадолго отходили от рационализма и предавались фантазиям. Последняя книга Христиана Гюйгенса, «Космотеорос» (1698), отчасти посвящена обсуждению условий жизни на Юпитере и Сатурне и тому, живут ли обитатели этих планет в домах и есть ли у них вода, растения, деревья и животные. Он рассудил, что да, живут и есть. С высоты наших 300 с лишним лет новых исследований, видя такой вывод, мы можем вполне усомниться в рационализме Гюйгенса. Тем не менее, в то время хорошо образованным людям дозволялось выдвигать предположения на научные темы, а менее образованные вполне резонно верили в эти предположения.

Вот мы и добрались до главного вопроса. Дело было не в том, что новые знания сами по себе многое изменили: произошел сдвиг в полномочиях определять истинность знаний. В средневековый период этими полномочиями обладали лидеры Церкви и распространители фольклора, но с середины XVII в. их место заняли натурфилософы. Давайте посмотрим хотя бы на Галилея. В 1613 г. его попросили написать письмо великой герцогине Тосканской, в котором объяснялась бы гелиоцентрическая теория Коперника. Письмо опубликовали, и в 1616 г. Галилей предстал перед римской инквизицией. Ему сообщили, что разговоры о гелиоцентрической вселенной – это абсурд и ересь, а идея, что Земля каждый день совершает оборот вокруг своей оси, смехотворна. В тот раз он отделался лишь выговором, но в 1633 г. его снова обвинили в проповедовании гелиоцентризма, и на этот раз папа Урбан VIII приговорил его к пожизненному заключению. Тем не менее, через несколько десятилетий мнение папы о научных вопросах уже просто никого не интересовало: люди обращались за советом к авторам научных работ, а не к богословам. Вот в чем заключалась настоящая Научная революция. В 1633 г. авторитет в научных знаниях все еще принадлежал Церкви; к 1670 г., однако, он уже полностью перешел в руки научного сообщества.

То, что из-за этой смены власти религия стала противостоять науке, часто считают доказательством того, что с этого момента они пошли разными дорогами. Это совершенно неверно. Практически все ученые, сделавшие великие открытия того времени, были глубоко религиозными людьми: они считали свой коллективный труд исследованием природы Божьего творения. Фрэнсис Бэкон написал презрительный памфлет против атеизма, а Готтфрид Вильгельм Лейбниц в своей «Теодицее» попытался примирить свою христианскую веру с научной философией, утверждая, что Бог в лице нашего мира «создал лучший из всех возможных миров». Исаак Ньютон тоже был человеком набожным и всю жизнь провел, ища научные истины в Библии, – в том числе и предсказания конца света. Это сочетание религиозной целеустремленности и научных исследований в XVII в. оказалось мощным «коктейлем», и религиозную составляющую здесь нельзя недооценивать. Особенно верно это в отношении ученых, которые пытались осознать творение через научные эксперименты: они боролись с суевериями, потому что считали их не только ложными, но и неугодными Богу. В течение столетий религия и суеверия мирно сосуществовали; теперь же религия объединилась с наукой, чтобы уничтожить нерелигиозные верования и показать жителям Европы божественную истину.

Научные знания быстро просочились в повседневную жизнь. Суеверные обычаи вроде похорон кошек в печных трубах ушли в прошлое. Люди перестали пользоваться лекарствами из толченых останков и экскрементов животных, предпочитая им средства, эффективность которых более заметна. И, что интереснее всего, они перестали верить в колдовство. В XVI в. в Англии и Уэльсе повесили десятки ведьм, а в других странах их жгли сотнями. (Лишь в Англии и Уэльсе, а также позднее в Америке колдовство считалось светским преступлением, за которое казнили повешением, а не ересью, за которую сжигали на костре.) В начале XVII в. количество убитых ведьм измерялось уже тысячами; самые суровые преследования отмечены в Германии в конце 1620-х. Ужаснее всего дела обстояли в Бамберге: тамошний князь-епископ построил специальный «дом ведьм», куда людей сажали и систематически пытали до тех пор, пока они не сознавались в колдовстве и не доносили на других. После этого жертв сжигали на костре или, если они отдавали все свое имущество князю-епископу, отрубали голову. По всей Европе были подвергнуты жутким пыткам и убиты десятки тысяч человек. Но вся инфраструктура охоты на ведьм рухнула в конце XVII в. Последнее сожжение ведьмы во Франции состоялось в 1679 г. (Перонн Гогийон и ее дочь). В Англии последних ведьм повесили в 1682 г. (Бидфордские ведьмы). Процесс над Салемскими ведьмами в 1692 г. стал последней казнью ведьм в Америке. Последняя массовая казнь за колдовство вообще случилась в Шотландии в 1697 г. (ведьмы Пейсли).

Действительно ли Научная революция поспособствовала прекращению веры в колдовство? Как выразился один историк, «очень трудно в точности сказать, каким образом мысли Исаака Ньютона о траекториях движущихся тел, изложенные в его “Началах” 1687 г., заставили окружных судей не отдавать ведьм под суд, а жителей деревень – перестать обвинять друг друга в колдовстве»[103]. Эта мысль тем более верна, если помнить, что достаточными научными познаниями для того, чтобы понять «Математические начала» Ньютона на момент их публикации, во всей Европе обладали примерно семь человек. Если научные знания действительно привели к упадку суеверий в целом и веры в колдовство в частности, как это произошло?

Ответ – в причине, по которой люди вообще верили в колдовство. Ведьмы много столетий были культурным явлением в Европе, но в конце XV в. связь между колдовством и ересью привела к тому, что все больше ведьм стали представать перед церковными судами. Чем больше слушалось судебных дел о колдовстве, тем быстрее распространялся страх перед ним. Новости сработали как пропаганда, предупреждая людей о потенциальной опасности. Хотя многие обвинения в колдовстве имели в своей основе лишь женоненавистничество или простую неприязнь, но идея, что колдовство существует, набирала популярность вместе с верой в том, что существуют невидимые и неподотчетные нам силы природы. Знания о гелиоцентрической природе, открытие электричества и другие новые научные идеи позволили людям поверить, что существует множество других вещей, недоступных человеческому глазу. Математик Джон Ди, например, верил в алхимию и астрологию и даже устраивал «экспериментальные» спиритические сеансы, чтобы понять волю ангелов. Кто на самом деле знал, во что можно верить? Скорее всего, из-за изобилия открытий люди начали сомневаться, что вообще хоть что-то знают о мире. Соответственно, их страхи стали распространяться и расти, и в конце концов поразили общественное мнение в целом. Однако в середине XVII в. научному сообществу удалось стабилизировать сомнения общества и создать своеобразное новое равновесие. Как мы уже увидели, знания о том, что планеты – не вершители человеческих судеб, а просто небесные тела, движущиеся по предсказуемым орбитам вокруг Солнца, стали преобладать, заметно принизив значимость этого суеверия. Научные организации, признанные королевскими хартиями, подарили людям стабильность, которой у них не было еще с начала прошлого века. Не обязательно было понимать «Математические начала» Ньютона, чтобы быть уверенным, что сам Ньютон и другие члены Королевского общества их понимают и могут объяснить многие аспекты устройства Вселенной, которые когда-то казались такими пугающими. Благодаря этой новой уверенности полное отсутствие эмпирических доказательств колдовства истолковать оказалось нетрудно: получалось, что даже ведьм, которые сами признавались в колдовстве, сжигали и вешали без всякой причины.

Медицинская революция

Медицинские открытия XVII в. во многом принадлежали Научной революции. Но последствия их оказались невероятно значительными. Медицинские знания необходимы всем, потому что рано или поздно недуг может настигнуть кого угодно. Дело было не только в том, верит общество в медицинских вопросах врачам или лидерам церкви; это был вопрос личной веры. Во что вы на самом деле верите? Если вы или ваши родные заболеют, вы обратитесь к врачу или будете молиться?

Как мы уже видели, хирурги, врачи и аптекари существовали еще в Средние века, а медицинское образование можно было получить, начиная с XII в. Соответственно, вы могли бы предположить, что, заболев, люди посылали за врачом, а получив травму или перелом – за хирургом. Но на деле все оказалось не так просто. Архивы английских завещаний позволяют нам в точности узнать, что именно люди делали, столкнувшись со смертельной болезнью или травмой. Большинство людей не платили за медицинскую помощь, вместо этого посылая за священником ради спасения души, а если родные не могли присматривать за ними, то платили местным сиделкам, чтобы те облегчали им страдания, стирали одежду и постель и готовили. Оказывается, в 1600 г. лишь примерно каждый пятнадцатый человек среднего достатка, находясь при смерти, платил за профессиональную медицинскую помощь. А вот к 1700 г. к медикам обращалась уже почти половина населения.