Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

В Средневековье люди не знали, что такое общественная история. Когда художники изображали сцены из Библии или древнеримской эпохи на витражах, скульптурах или в иллюминированных рукописях, на них были люди в средневековой одежде, живущие в средневековых домах и плавающие на средневековых кораблях. Однако давайте представим, что какой-нибудь невероятно информированный и обладающий живым воображением монах перечитывает все исторические источники, доступные ему в монастыре, в 1300 г. Он, несомненно, сделает вывод, что в последние три века человечеству невероятно везло – или, если выражаться религиозным языком того времени, Бог был добр к христианскому миру. С экономической точки зрения Западная Европа становилась все сильнее и сильнее. Население невероятно выросло. Города, жители которых когда-то пребывали в постоянном страхе нападения, теперь хорошо защищены, да и сельской местности больше никто не угрожает. Этот монах решит, и его мнение будет недалеко от истины, что церковь стала главным архитектором и пособником этих изменений. Церковь играла роль миротворца, расширяя границы христианского мира и стараясь успокоить воюющие стороны внутри него, сосредоточивая христианскую воинственность на определенных целях на периферии и за пределами христианского мира. Она научила многих людей читать и писать. Она разработала моральный кодекс, которому должны были следовать все христиане, и суды накладывали наказания за нарушения этих нравственных законов. Наш воображаемый монах был бы уверен, что Бог заботится о благополучии всего христианского мира всеми возможными способами. А вот если бы он жил сто лет спустя, уверенности у него было бы куда меньше.

К 1300 г. ситуация начала меняться. Несколько неурожаев подряд в последнее десятилетие XIII в. привели к острому дефициту пищи на севере Франции и в Нидерландах. В 1309 г. из-за сильнейших дождей начался голод по всей Европе. А потом все стало еще хуже. В прошлом, конечно, голод тоже случался, но население быстро восстанавливалось благодаря высокой урожайности зерновых. Однако теперь урожайность тоже ухудшилась. Из-за десятилетий интенсивного возделывания почвы в ней осталось так мало азота, что уже не получалось восстановить плодородность, просто оставляя поле под паром. Урожайность пшеницы, которая в 1200 г. составляла до 6:1 (шесть собранных зерен на одно посаженное), к 1300 г. упала до 2:1; урожайность ячменя и ржи упала с 4:1 до 2:1[38]. Когда плодородность почвы такая низкая, население не может быстро восстанавливаться. Предположим, что у крестьянина есть 25 акров (чуть больше 10 гектаров) земли – это довольно много для арендатора поместной земли в Англии начала XIV в. Теперь предположим, что у него есть достаточные запасы зерна от предыдущего хорошего урожая, чтобы посадить 50 бушелей (примерно 1350 кг) с урожайностью 5:1, то есть со своих 25 акров он получит 250 бушелей. В конце года, если предположить, что он был уверен, что и в следующем году его ждет урожайность 5:1, он мог отложить 50 бушелей на посадку, столько же на корм тягловым животным и 75 бушелей для себя и семьи, и у него оставалось еще 75 бушелей, которые он мог продать на рынке[39]. Однако если в следующем году урожайность составит, допустим, всего 3:1, он соберет всего 150 бушелей. На рынке ему продавать будет нечего. После того как он накормит себя, семью и животных, у него останется всего 25 бушелей на посадку – половина необходимого объема. Если на третий год урожайность даже снова составит 5:1, то он сможет накормить себя и животных, но после этого у него вообще не останется зерна на посадку.

В реальности условия были еще тяжелее, чем в приведенном примере. У большинства крестьян было меньше 25 акров земли, урожайность упала до еще меньших цифр, чем 3:1, а погода наносила куда больший ущерб, чем один не очень хороший урожай за три года. Когда случался неурожай из-за ранних или поздних заморозков – а средняя температура в это время начала снижаться, что привело к ужасным последствиям для регионов, расположенных высоко над уровнем моря, – люди тысячами умирали от голода. А когда неурожаи случались несколько лет подряд, это было настоящей катастрофой. Таким образом, население Европы начало сокращаться еще до ужасного голода 1315–1319 гг. По некоторым оценкам, от этих природных катастроф погибло 10 процентов населения: более 10 миллионов человек в христианском мире умерли либо от голода, либо от болезней, связанных с недостатком питательных веществ[40]. Так закончились три века практически непрерывной демографической и коммерческой экспансии.

Но по сравнению с тем, что случилось после, это было только легкой разминкой.

«Черная смерть»

Объяснить, насколько убийственным событием была «Черная смерть», очень трудно. Когда я читал лекции о средневековой Англии и подчеркивал, насколько катастрофическими стали 1348–1349 гг., всегда находился какой-нибудь слушатель, который настаивал, что это просто не могло быть так же ужасно, как Первая мировая война или бомбардировки Лондона во времена Второй мировой. Я объяснял, что смертность в Великобритании в Первую мировую войну составила 1,55 процента населения за четыре года, или, в среднем, 0,4 процента в год. «Черная смерть» убила около 45 процентов населения Англии за семь месяцев, волной пронесшись по всей стране, т. е. годовая смертность составила 77 процентов[41]. Таким образом, смертность в 1348–1349 гг. была в 200 раз выше, чем в Первую мировую войну. Или, если уж сравнивать с бомбардировками во Вторую мировую, то выходит как-то так: чтобы повторить такой же уровень смертности, как во время чумы, пришлось бы сбросить на Японию не две атомные бомбы (которые убили примерно по 70 000 человек), а 450. Две атомные бомбы каждый день, на разные города, в течение семи месяцев. Если бы подобное произошло, никто бы не сомневался, что это худшая катастрофа в истории человечества. Но чума произошла настолько давно, а мы настолько далеки от культуры ее жертв, что просто не можем оценить масштабы смертности. Нам куда легче понять боль родителей, потерявших любимых сыновей в Первую мировую войну, чем судьбу целых деревень и городков, сгинувших в XIV в.

«Черная смерть» стала первой волной второй пандемии энзоотического заболевания, которое часто называют бубонной чумой из-за черных бубонов, которые вырастают в паху и подмышках жертв. Патогеном для этой болезни является бацилла Yersinia pestis, которую переносят блохи, обычно живущие на грызунах, но она может передаваться и через человеческих блох. В определенных обстоятельствах она передается и воздушно-капельным путем. Сейчас считается, что если во время развития болезни начинается пневмония, то бациллы с выдыхаемым воздухом могут передаваться непосредственно от человека к человеку. Это уже не бубонная чума, а намного более опасная легочная болезнь.

Первая подобная пандемия случилась за 800 лет до того, начавшись в 541 г. Эта предшественница «Черной смерти» сохраняла свою убойную силу в течение всего VI в., но постепенно ослабевала и наконец полностью исчезла в 760-х гг. К 1347 г. чумой в Европе никто не болел уже лет 600. Соответственно, никто не был готов к ее повторному появлению, впервые отмеченному в Китае в 1331 г. С купцами она по Великому шелковому пути добралась в 1347 г. до Крыма, где ее жертвы пересели на генуэзские корабли, направлявшиеся в Константинополь. Оттуда чума распространилась по Сицилии, Греции, Египту и Северной Африке, Сирии и Святой земле. К концу 1347 г. она уже появилась в торговом сердце христианского мира – городах Венеции, Пизе и Генуе, – причем в своей самой опасной легочной форме. В пораженных городах быстро росли горы трупов: смертность в районе 40 процентов была нормой.

Новости о чуме распространялись даже быстрее, чем сама инфекция. Заранее предупрежденные города закрывали ворота от любых путешественников, но вот сдержать такое маленькое существо, как блоха, практически невозможно – а ворота все равно приходилось периодически открывать, чтобы впустить транспорт с едой и другими припасами. Чума не щадила никого: умирали и богатые, и бедные, и женщины, и дети, и христиане, и мусульмане. В Тунисе Ибн Хальдун писал, что «голос бытия словно призвал к забвению… и мир ответил на этот зов». Аньоло ди Тура описал, что ему довелось пережить в Сиене:

Смерть пришла в мае. Она была жестокой и ужасной, и я не знаю, с чего начать описывать ее безжалостность… Отцы бросали детей, жены – мужей, брат – другого брата, ибо эта болезнь, казалось, поражала через дыхание и зрение… Члены семей относили мертвых ко рву, без священников, без церковных обрядов… А я… похоронил пятерых моих детей своими руками… Умерло столько народу, что все считали, что настал конец света.

Флоренция пострадала едва ли не сильнее всех в Европе: там умерло 60 процентов населения. Один свидетель, живший тогда в городе, писал:

Горожане не занимались ничем, кроме переноски мертвых тел для захоронения; многие умерли, не исповедавшись и не причастившись; многие умерли в одиночестве, многие от голода… Во всех церквях вырыли глубокие ямы до самых грунтовых вод, и бедняков, которые умирали ночью, быстро собирали и бросали кучами в эти ямы. Утром, когда в яме находили много тел, брали немного земли и набрасывали на них сверху; а позже на них бросали другие тела, а на них другую землю – подобно лазанье, которую готовят из слоев пасты и сыра[42].

Поэт Джованни Боккаччо был поражен обращением с покойными. Он отмечал, что «большинство соседей, движимых страхом заразиться от гниющих тел не меньше, чем милосердием к усопшим, выносили трупы из домов на руках и выкладывали их перед дверями, где их мог заметить любой стражник, совершавший обход»[43]. Флорентийский писатель Джованни Виллани и сам умер от чумы. Последние слова его хроники: «И чума продлилась до…» Болезнь зажала ему рот черной рукой до того, как он успел дописать дату.

В январе 1348 г. чума добралась до французского порта Марселя. Оттуда она распространилась на север по Франции и на запад в Испанию, нисколько не теряя в пути смертоносности. В Перпиньяне умерли 80 из 125 нотариусов, 16 из 18 цирюльников и 8 из 9 врачей[44]. Процветающий ростовщический бизнес в городе полностью погиб. Во французском Авиньоне, где находилась папская резиденция с тех пор, как в 1309 г. туда переехал Климент V, умерла треть кардиналов. В Лангедоке и Провансе умерла половина населения. А болезнь шла все дальше, распространяясь во всех направлениях. В Живри в Бургундии, где приходские архивы велись еще с 1334 г., количество похорон увеличилось с 23 в год до 626 всего за четыре месяца – что говорит о смертности в районе 50 процентов. В Англии в каждом приходе умерло более чем 40 процентов священников; в Эксетерской епархии погибло более половины священнослужителей[45]. Средняя смертность крестьян в Вустершире составила 42 процента, но эта цифра прячет за собой как довольно удачливые поселения вроде Хартлбери (19 процентов), так и ужасно пострадавшие поместья вроде Астона (80 процентов). В двух крупнейших городах Англии, Лондоне и Норидже, смертность составила 40 процентов. В начале июля 1349 г. корабль из Лондона нашли дрейфующим возле норвежского порта Берген. Когда на него высадились представители власти, они обнаружили, что вся команда мертва. Они в ужасе бежали с корабля, но было уже поздно: один из них подхватил болезнь. Вот так чума добралась до Норвегии[46].

Сколько человек умерло во время «Черной смерти»? Официальные лица церкви подсчитали, что погибло около 24 миллионов христиан, что составляло, как они думали, около трети всего христианского мира. Недавние исследования показали, что на самом деле смертность могла быть намного выше: 60 процентов населения в большинстве регионов Франции, возможно, чуть выше 60 процентов населения в Англии, Каталонии и Наварре и между 50 и 60 процентами в Италии[47]. Очевидно, такая массовая гибель людей нанесла выжившим тяжелейшую травму, потому что те, кто выполняли важнейшие повседневные дела – священники, слуги, повара, пастухи, сборщики урожая, матери маленьких детей, – просто исчезли из жизни. Еще в 1340 г. сложно было представить себе что-то хуже, чем голод 1316–1319 гг. Но вот с 1347 г. европейцы всерьез готовились к смерти. Причем снова и снова, потому что «Черная смерть» стала лишь первой волной пандемии: чума вернулась в 1361–1362, 1369 и 1374–1375 гг., а в следующие три века эпидемии вспыхивали в среднем каждые восемь-двенадцать лет. И, хотя последующие эпидемии были не такими ужасными, как самая первая, они все равно убивали миллионы людей. Эпидемия 1361–1362 гг., например, менее чем за год убила еще около 10 процентов населения Англии. Век спустя в большой эпидемии 1478–1480 гг. погибло еще от 10 до 15 процентов населения. Даже через 300 лет после «Черной смерти» эпидемия чумы все еще могла убить 15 процентов жителей города средних размеров, а в больших городах все было намного хуже. Более 20 процентов населения Лондона умерло в 1563 г., еще больше – в Венеции в 1576, в Севилье в 1649, в Неаполе в 1656 и в Марселе в 1720–1721 гг. Таким образом, в XIV в. началась эпоха страха. Люди ложились спать, отлично понимая, что следующая ночь может стать для них последней.

В контексте этой книги, впрочем, смертоносность чумы – не самая значительная ее характеристика. Важно понимать, что общество не рухнуло. Смерть более чем половины населения не привела к тому, что люди отказались от соблюдения правил владения собственностью или бросили сеять зерновые и собирать урожай. В некоторых местах закон и правопорядок все же рухнули, но ненадолго. В Флоренции беккини (гробокопатели) грабили пустые дома, вымогали деньги у жертв, слишком испуганных, чтобы покинуть дом, и насиловали беззащитных женщин, но беззаконие продлилось лишь несколько недель. Несмотря на то что многие прелаты и вельможи умерли от чумы, их быстро заменили. А европейские правители вели себя весьма храбро. В Англии Эдуард III публично объявил, что собирается отправиться во Францию, несмотря на бушевавшую там чуму, и он действительно туда поехал, пусть и ненадолго. В 1349 г. он устроил в Виндзоре турнир, на который собралось множество зрителей и на котором он завершил учреждение ордена Подвязки – в то время от чумы страдала и сама Англия. Его послание было предельно простым: он считал, что находится под защитой Бога. Более того, он всячески демонстрировал свою уверенность в божественном одобрении своим подданным – это очень смелый поступок, особенно если учитывать, что одна из его дочерей уже умерла от чумы.

Но самыми важными стали долгосрочные последствия «Черной смерти» – и светские, и духовные. Средневековое общество было невероятно негибким; люди считали, что их общественное положение назначено сверху самим Богом. Владелец поместья родился, чтобы носить оружие и вести в бой солдат. Сапожник должен быть сапожником, ни больше, ни меньше. Крепостной крестьянин, обрабатывающий восемь акров земли помещика, всегда будет крепостным. Именно этого хотел от них Бог. Но после резкого снижения численности населения жесткая структура пошла огромными трещинами. Прежде всего, стало просто не хватать рабочих рук. Крестьянам, у которых умерла вся семья, больше незачем было смиряться с пожизненной службой: им было нечего терять, так что они могли просто уйти в ближайший город и найти там кого-нибудь, кто будет платить им за работу. Пахарь, дети которого голодали, уже не обязан был довольствоваться возделыванием узкой полоски земли для своего помещика, если землевладелец по соседству предлагал работникам хорошую плату. Если феодал хотел сохранить его, то должен был либо предложить больше денег, либо дать ему больше земли.

«Черная смерть» – это самая четкая граница между ранним и поздним Средневековьем. Из-за голода, упомянутого в начале главы, оптимизм, преобладавший в XIII в., развеялся задолго до 1347 г., но чума потрясла самые основы представлений людей о своем месте в мире. Кому-то пришлось пережить практически полную гибель своей общины, и такие люди задавались вполне резонным вопросом: почему Бог обошелся с ними так жестоко, а в соседней деревне умерло намного меньше народу? Можно ли по-прежнему считать, что Бог стремится к лучшей доле для человечества, если он убивает детей в колыбелях такой мучительной, ужасной болезнью? Разрушив хрупкую основу общества, эпидемия чумы подняла глубокие вопросы о причинах болезни. Многие начали рассуждать об упадке папской власти после Бонифация VIII, который занимал престол с 1294 по 1303 г. С его времен верхушка церкви все чаще ассоциировалась с коррупцией и стяжательством. После того как папа римский попал под влияние светского монарха, короля Франции, институт папства потерял немалую часть уважения в глазах христианского мира. Люди начали сомневаться, действительно ли римская церковь ведет их в верном направлении. Кое-кто считал, что чума – это божественное наказание всему человечеству за то, что их религиозные лидеры поддались коррупции.

Кроме того, чума изменила восприятие смерти. Вы, скорее всего, считаете смерть одним из великих неизменных явлений человеческой жизни, но на самом деле представления о ней могут меняться довольно радикально. Смерть сама по себе не существует: у нее нет вещественного воплощения, поэтому она имеет смысл только в глазах живущих – как отсутствие жизни и как вера в то, что после смерти наступает какая-то иная форма жизни. Именно последнее представление сильно изменилось. По всей Европе в XIV в. прокатилось увлечение смертью. Литература была полна дьяволов, чистилищ и загробной жизни. Мотив черепа все чаще появлялся на религиозных картинах и скульптурах. В Англии религиозная секта лоллардов выступала за более усердный, духовный образ жизни. В завещаниях лоллардских рыцарей и прелатов в конце века часто подчеркивалось отвратительное, грешное состояние человеческой плоти авторов. В церквях и соборах размещались вырезанные из камня memento mori – материальные напоминания о гниющих трупах, которыми мы все когда-нибудь станем. Люди стали намного больше жертвовать на часовни и другие благочестивые дела: строительство мостов, школ, богаделен и больниц для путешествующих. Под всеми этими индивидуальными актами благочестия и ненависти к себе мы видим нечто еще более глубокое: пугающий вопрос о положении человечества в глазах Божьих. Что, если Бог решил полностью уничтожить человечество? После 1348 г. гибель человеческого рода казалась вполне реальной перспективой.

Для некоторых выживших, впрочем, «Черная смерть» открыла совсем другие перспективы. Как мы уже видели, среди выгодоприобретателей оказались крестьяне, которые обнаружили, что могут продавать свой труд дороже, чем в прежнем поместье. И в Англии, и во Франции были изданы законы с целью помешать свободному рынку диктовать размеры жалований, но эти меры мало к чему привели. Крестьяне поняли, что их труд ценен для хозяев, и могли настаивать на более достойном обращении, чем раньше. А в противном случае они могли и восстать. Ранее крестьяне не были особенно склонны к восстаниям, но благодаря эпидемии чумы они обрели чувство собственного достоинства. Это привело к нескольким восстаниям: французской Жакерии (1358), восстанию чомпи во Флоренции (1378), крестьянскому восстанию Уота Тайлера в Англии (1381). Весьма характерно, что на протяжении всей истории массовая гибель людей приводит к тому, что важность работающих мужчин и женщин начинает ощущаться гораздо острее – как ими самими, так и теми, кто стоит выше них в общественной иерархии.

Значительно изменились даже те аспекты общества, которые мы обычно никак не связываем с чумой. Хороший пример – брачное право. В 1332 г. крепостная крестьянка из Доккомба по имени Агнесса из Смоллриджа решила выйти замуж за Роджера Ширмена, свободного жителя Мортона. Просьбу донесли до приора Кентербери (приорат владел землей, на которой находился Доккомб). Приор отказал ей, потому что, выйдя замуж, Агнесса лишилась бы статуса крепостной и не обязана была больше работать в поместье. Но, хотя в 1332 г. крепостное право все еще могло встать на пути к человеческому счастью, к 1400 г. эта система оказалась разрушена практически по всей Западной Европе. Барщина, которую арендаторы земли обязаны были платить феодалу, уменьшилась после четвертой эпидемии чумы в 1374–1375 гг., потому что арендаторов стало меньше, а земли не убавилось. Некоторые феодалы, которые заняли значительные средства, оказались в долгах, и им пришлось сдавать в аренду или даже продавать целые поместья предприимчивым горожанам. Женщины вроде Агнессы из Смоллриджа теперь могли спокойно выходить замуж за кого хотели, предварительно заплатив помещику пеню. Феодальные связи, привязывавшие работников к земле, сменились финансовыми обязанностями. Деньги заняли место навязанной верности. Капитализм, уже победивший в городах, начал вытеснять феодализм и в сельской местности.

Мы можем лишь вкратце упомянуть здесь о значительных переменах, вызванных «Черной смертью». Тем не менее если говорить об оценке этого периода с точки зрения нашей книги, годы с 1347 по 1352 стали, пожалуй, самыми важными для формирования западного общества. Наверное, с ними могут сравниться только годы двух мировых войн – из-за быстрых общественных изменений и технологических достижений, которые их сопровождали. Но даже они бледнеют в сравнении с эпохой, когда каждый второй человек умирал в мучениях – и никто не мог понять, почему.

Война с применением стрелкового оружия

Побывав в сувенирной лавке любого средневекового замка, вы наверняка подумаете, что средневековым рыцарям не терпелось напасть друг на друга при любой возможности. Некоторые источники того времени поддерживают это мнение. В гасконских хрониках XIV в. говорится о сражениях практически каждый сезон. Анналы средневековой Ирландии полны историй о том, как один лорд угнал скот у другого лорда или убил из засады его сына из мести за похожее нападение в прошлом году. В реальности, однако, военные мощности двух королевств очень редко встречались в битве. Это было слишком рискованно. По большей части армии сражались только при крайней необходимости – и обычно «крайняя необходимость» наступала только тогда, когда один король считал, что его преимущество перед врагом настолько подавляющее, что проиграть он не может. Если вы знаете, что враг плохо экипирован, устал, голоден, малочислен, страдает от болезни, пал духом или уязвим для внезапного нападения, все эти факторы могут повлиять на принятие решения, но даже в этом случае полномасштабные битвы начинались далеко не всегда. Короли знали, что все зависит от того, выживут ли они сами. Гибель или пленение короля в бою означало не только разгром: это еще говорило и о том, что Бог поддерживает врага, и, соответственно, армия сражается не за правое дело. Даже деморализованная, плохо оснащенная армия могла победить в бою, если ей везло, и она убивала вражеского командира.

Важнее всего в 1300 г. было иметь лучше вооруженных и подготовленных солдат, чем у врага – и превосходить его числом. Именно поэтому так важны были рыцари, особенно их массовые прорывы, благодаря которым, начиная еще с XI в., было выиграно множество битв. Группы великолепно тренированных рыцарей, вооруженных копьями, неслись по полю битвы галопом в четком строю на специально выведенных огромных лошадях дестриэ, снося все на своем пути; цунами остро заточенных копий прорывало любые преграды. Подобная тактика не приносила победу только при стратегических ошибках – например, когда рыцари преследовали врагов слишком далеко и оказывались отрезаны от своей пехоты, или когда земля была настолько мокрой, что рыцари просто не могли скакать быстро. К концу XIII в., однако, валлийские и шотландские армии, противостоявшие Эдуарду I Английскому, нашли эффективную защиту против массированной кавалерийской атаки. Они расставляли свои войска шилтронами: пехотинцы, вооруженные длинными копьями, становились в круг, закрывая спины друг друга. Втыкая копья в землю, они направляли их наружу, и любая лошадь, несущаяся на них, либо напарывалась на копье, либо пугалась и сворачивала в сторону. В битве при Бэннокберне в 1314 г. самопровозглашенный король Шотландии Роберт Брюс нейтрализовал массированный прорыв английских рыцарей, экипировав своих людей шестнадцатифутовыми (почти пятиметровыми) пиками и расставив их шилтронами. Благодаря мокрой земле стратегия сработала. Цвет английского рыцарства вынужден был панически бежать, спасаясь от ужасной резни.

Битва при Бэннокберне стала решающей победой Шотландии, но, по иронии судьбы, именно она заронила семена военного доминирования англичан на протяжении всего последующего столетия. Все потому, что она вызвала жажду мести у североанглийских феодалов, которые владели землями в Шотландии. Одним из них был Генрих де Бомон, опытный солдат и способный лидер. Другим – Эдуард Баллиоль, претендент на трон Шотландии, который заявил о своих правах после смерти Роберта Брюса в 1329 г. В 1332 г. эти двое возглавили группу английских рыцарей (историки называют их «лишенными наследства»), которые вошли в Шотландию, чтобы занять земли предков. Бомон участвовал в битве при Бэннокберне и точно знал, что́ должны были сделать англичане. Поскольку шилтроны медленно двигаются, плохо защищены и уязвимы для стрел, Бомон взял с собой тысячу лучников.

Вскоре после высадки в Кингхорне «лишенные наследства» оказались окружены огромной армией. Шотландские летописцы утверждают, что им противостояли 40 000 человек, английские – что 30 000[48]. У Бомона и Баллиоля в распоряжении было не больше 3000 человек, включая лучников. 10 августа 1332 г. при Дапплин-Муре они приняли бой при соотношении сил около десяти к одному. Расположенные на обоих флангах лучники не только разбили шотландские шилтроны, но и замедлили продвижение основной шотландской армии, зажав их в тиски между флангами. Шотландцы не могли отступить, потому что их товарищи давили на них сзади; они могли лишь перебираться через тела погибших, при этом становясь мишенями для смертоносных стрел. Летописец-северянин писал, что «в тот день произошло нечто удивительное, чего еще не видывали ни в одной предыдущей битве: холм из мертвых тел поднимался к небу выше, чем длина копья». И не забывайте: речь идет о пятиметровых пиках[49].

Стратегия, которой воспользовался Генрих де Бомон в тот день, стала основополагающим принципом современных военных действий. Не нужно дожидаться вражеских войск, чтобы устроить с ними рукопашный бой: нужно обстрелять их до того, как они подберутся достаточно близко, чтобы ударить вас по голове или вспороть живот. Ключевой элемент этой стратегии – массированное использование стрелкового оружия; эффект получается весьма похожим на стрельбу из пулемета. Несколько десятков лучников вполне могут разбить шилтрон, но лишь скоординированная стрельба из тысячи луков может остановить атаку хорошо экипированной кавалерии. Несмотря на то что длинный лук точно бьет на расстоянии не больше 200 метров, а доспех пробивает на вполовину меньшем расстоянии, тактика была простой: убивать вражеских всадников, когда они уже почти добрались до вас и, по сути, представляют собой статичную цель в убойной зоне. Лучник мог выпускать по стреле каждые пять секунд; соответственно, при Дапплин-Муре это была смертоносная туча из 12 000 стрел в минуту. Неважно, что не все выстрелы были прицельными: примерно в ста ярдах перед английской линией все было утыкано стрелами. Ни одна армия не могла выстоять против такого смертоносного оружия. Мы не знаем, планировал ли Генрих де Бомон все заранее, или же ему просто повезло. Тем не менее буквально через несколько дней вести о его победе добрались до Эдуарда III в Англии.

При рождении Эдуарда III ему напророчили победу в войне; новости из Дапплин-Мура дали ему инструмент, с помощью которого он исполнил это пророчество[50]. Всего через год, в возрасте 20 лет, он лично возглавил немногочисленную, но отлично оснащенную английскую армию в битве при Халидон-Хилле и отомстил шотландцам за Бэннокберн. И это было только началом. В конце 1330-х, когда французы встали на сторону шотландцев в начинавшейся войне, он разгромил их и на суше, и на море с помощью длинных луков. Но самая знаменитая его победа состоялась в 1346 г.: в ответ на призывы парламента он во главе 15-тысячной армии высадился во Франции и двинулся на Париж. Казалось невероятным, что король маленькой страны вроде Англии решился выступить против военной мощи Франции, самого могущественного королевства в христианском мире. Но при Креси 26 августа 1346 г. Эдуард спровоцировал французов напасть на него. Стрелы 5000 лучников сначала обрушились на вражеских арбалетчиков, а затем уничтожили французских рыцарей и оруженосцев. Пушки, которые он провез по неровным дорогам Нормандии, открыли огонь по солдатам и лошадям противника, осыпая их большими стрелами и ядрами. Французы доблестно сражались, но были полностью разгромлены. Битва при Креси продемонстрировала всему международному сообществу эффективность стратегии, примененной при Дапплин-Муре и Халидон-Хилле: если ваши солдаты пользуются стрелковым оружием, то с помощью даже небольшого войска можно победить превосходящее по численности. Более того, вы можете побеждать снова и снова, потому что ваши солдаты меньше рискуют получить ранения. Плохо или хорошо, но в мировой военной истории открылась новая страница.

Больше всего Эдуарду III повезло в том, что в его королевстве было множество хороших лучников. Регулярные вторжения шотландцев привели к тому, что на севере страны тренировкам с луком стали уделять очень большое внимание[51]. Кроме того, временный упадок законности и порядка в 1290–1320 гг., когда начался голод, заставил многих мужчин взяться за оружие, чтобы защищать свои поселения. На севере Англии и в Валлийской марке развилась традиция использовать в этих целях длинный лук, которым англичане учились владеть с самого детства. В других странах лучники были людьми невысокого положения, но вот в Англии их уважали. Благодаря культуре стрельбы из лука в стране также появились огромные запасы стрел. Эдуард III мог просто приказать доставить три миллиона стрел: ему не нужно было ждать, пока их изготовят. Отряд лучников, стреляющих синхронно, стал его козырем в любой битве.

Эдуард был не из тех людей, кто принимает везение как должное. Он понял, что все, что он сделал с луками, можно повторить и с пушками, которые завезли из Китая несколькими десятилетиями ранее. В 1340-х гг. он приказал организовать производство и хранение пороха в Тауэре; к 1346 г. в Англии производили по две тонны пороха в год. Короткие, округлые английские пушки могли стрелять примерно на три четверти мили (около 1,2 километра). Кроме того, он разработал специальные установки залпового огня. При осаде Кале в 1347 г. он бомбардировал стены из пушек. Позже он построил первые артиллерийские укрепления в Дуврском замке, Кале и Куинборо и оборудовал их пушками для защиты с моря. К концу века пушками активно пользовались в войне и Англия, и Франция. Их примеру последовали и другие европейские страны. В Государственном историческом музее Стокгольма можно увидеть Лосхультскую пушку, датированную началом XIV в., и пушку Мёркё (около 1390 г.). Другие пушки XIV в. можно найти в музеях Кёльна и Нюрнберга (Германия), Парижа и Прованса (Франция), Милана (Италия), Берна (Швейцария).

Несмотря на то что позже огнестрельное оружие намного превзошло луки, эффективность образцов XIV в. преувеличивать не стоит. В то время пушки применялись в основном в осадной войне. В 1405 г. замок Уоркуорт капитулировал после того, как по нему сделали семь выстрелов из большой пушки. Вскоре после этого единственный выстрел из большой пушки разрушил Башню констеблей в Берике, заставив шотландцев сдаться. Таким образом, пушки были просто еще одним видом осадного орудия – христианский мир отнюдь не чурался требушетов и других машин, которые метали тяжелые камни, чтобы разрушить стены замка. Но они были медленными, тяжелыми и не очень точными в стрельбе: тысяча длинных луков была куда проще в производстве, обслуживании, транспортировке и стрельбе. Соответственно, наибольшие изменения в военном деле произвел все-таки длинный лук. Когда Генрих V, подражая своему знаменитому прадеду, решил сразиться с французами на их земле, он использовал пушки для осады Арфлёра, но поражение французской кавалерии в битве при Азенкуре (1415) нанесли все же лучники.

После того как Эдуард III продемонстрировал эффективность массового применения длинных луков, его лучники стали намного увереннее в себе и стали вести битвы за пределами родной страны. Компании английских наемников и ренегатов действовали во Франции в 1350-х и 1360-х гг. Другие, например сэр Джон Хоквуд, отправились в Италию и заработали там целое состояние, сражаясь в войнах. В битве при Альжубаротте (1385) небольшая группа английских лучников помогла португальцам победить французскую кавалерию. В самой Англии всех мужчин обязали каждую неделю тренироваться на стрельбище, чтобы поддерживать военное преимущество страны. Лишь в XVI в. мушкеты, аркебузы и пистолеты наконец-то окончательно вытеснили длинный лук – можно вспомнить разве что эксцентричного «Безумного Джека» Черчилля, английского офицера, застрелившего врага из лука во Вторую мировую войну. Но фундаментальный принцип – одна армия систематически атакует другую на расстоянии, не сходясь врукопашную, – не делся никуда. Пожалуй, это можно назвать одним из самых значительных водоразделов, отделяющих древний мир от современного.

Национализм

У большинства из нас, включая и многих историков, национализм ассоциируется с современным миром – по большей части потому, что сейчас он важен, как никогда, а еще потому, что стал мотивирующим фактором для некоторых из величайших злодейств XX в. Обычно говорят, что средневековые монархи правили королевствами, а не странами. Тем не менее корни нашей концепции национализма лежат в Средневековье, и в XIV в. она уже существовала. Если говорить точнее, то национализм в то время проявлялся в трех формах. Во-первых, это было выражением идентичности: люди описывали себя как группу, оказываясь за границей или в окружении иностранцев. В церковном смысле термин «нация» означал группу прелатов из определенной части христианского мира. Наконец, в политическом контексте термин стали использовать, когда король и его подданные объединялись, преследуя общие интересы, а не выполняя чисто местные, аристократические или королевские задачи. Эти три типа национализма представляют собой мощную силу, которая, можно сказать, с тех самых пор влияет на формирование мира.

Еще с XIII в., когда путешествия стали куда более регулярными, а объемы международной торговли заметно выросли, немало людей стало жить за рубежом. Конечно же, они хотели проживать среди тех, кто говорил на том же языке, хранил верность тому же сюзерену и понимал их обычаи (и шутки). Когда купцы из Ганзейского союза, конфедерации немецких и балтийских торговых городов, основывали анклав в зарубежном порту, они держались вместе, и их называли «нацией». Студенты из одной страны тоже обычно жили вместе в самых популярных международных университетах. В начале XIV в. в Парижском университете было четыре признанных «нации»: французы, нормандцы, пикардийцы и англичане. В некоторых пограничных городах подданные одного королевства использовали слово «нация», чтобы отделить себя и друзей от подданных другого королевства. В 1305 г., например, горожане английской «нации», жившие в пограничном городе Берик, направили петицию Эдуарду II с просьбой изгнать из Берика жителей шотландской «нации». Соответственно, национальность использовалась уже для определения не только друзей, но и врагов.

С 1274 г. многие архиепископы и епископы, посещавшие экуменические соборы церкви, тоже собирались «нациями», чтобы обсуждать законопроекты перед голосованием. На Венском соборе (1311–1312) они разделились на восемь наций: немцы, испанцы, датчане, итальянцы, англичане, французы, ирландцы и шотландцы. Эти «церковные» нации не совпадали с политическими: королевства Испания в 1311 г. не существовало, а в германскую нацию входили прелаты из многих отдельных государств. Концепция национальности в этом контексте скорее была связана с общей культурой, языком и совместными путешествиями, а не верностью светским монархам. В 1336 г. папа Бенедикт XII уменьшил количество церковных наций всего до четырех: французы, итальянцы, испанцы и немцы (при этом англичан объединили с немцами)[52]. Впрочем, международный престиж англичан после побед Эдуарда III над Францией вырос, и их быстро перестали объединять с немцами; на Пизанском соборе (1409) прелаты признавали уже пять наций: англичане, немцы, французы, итальянцы и испанцы (последние не явились). На Констанцском соборе (1415) шли жаркие дебаты о том, что определяет нацию. Французы настаивали, что раз чехи и венгры выступают как часть германской нации, англичан тоже нужно добавить в ту же группу. Англичане всячески старались отстоять свою независимость и для этого совершенно беспардонно врали. Они, например, заявили, что на Британских островах целых 110 епархий, а Оркнеи (которыми управляла Норвегия, но с церковной точки зрения они принадлежали к английской нации) состоят из 60 островов, превышающих по площади всю Францию[53].

Причина, по которой церковный национализм стал такой горячей темой для дебатов, состоит в том, что он постепенно приобрел политическое измерение. Короли Англии, Шотландии и Франции все больше нуждались в расширении собственной поддержки и потому ценили любые заявления о лояльности. Например, в 1302 г. спор между французским королем Филиппом IV Красивым и папой Бонифацием VIII привел к тому, что папа издал буллу Unam Sanctam и пригрозил сделать себя правителем всего христианского мира и в духовных, и в светских вопросах. Филипп в ответ впервые созвал во Франции Генеральные штаты. Представители феодалов, духовенства и больших городов собрались со всей церковной французской нации, вне зависимости от того, подчинялись они непосредственно королю Франции или же были вассалами полуавтономных герцогов Бретани и Бургундии. Если всю церковную нацию можно было призвать в поддержку королю, это сильно укрепляло его авторитет. Опять же, если представителей Англии в церкви признавали как отдельную нацию, они получали право голоса, равное французам, и могли сопротивляться инициативам своих традиционных противников.

В Англии Эдуард III использовал национальные интересы для решения самых разнообразных внутренних и внешних вопросов. Он понимал, что поддержка постоянной войны с Шотландией, а потом и с Францией, соответствует национальным интересам, потому что она мешает самым влиятельным феодалам вести междоусобицы. Благодаря этому он обеспечил несколько десятилетий внутреннего мира в Англии. Парламент одобрил эту политику и поддержал войну с Францией, хотя она требовала дополнительных налогов. Продвигая чувство национальной принадлежности, короли сумели воспитать в подданных ощущение единства: те, кто платили налоги в одном конце страны, делали это, чтобы защитить тех, кто живет в другом конце. Неважно, откуда они происходили: англичане самоопределялись через враждебность к шотландцам и французам и верность всему английскому (с культурной и географической точки зрения), а не только королю. Французы и шотландцы тоже самоопределялись как нации своим противостоянием англичанам.

На политический национализм также повлияли отношения между королями и папами. В 1305 г. Филипп IV обеспечил избрание папой француза, который вступил на престол под именем Климента V. В Риме к нему отнеслись враждебно, так что в 1309 г. Климент перенес папскую курию в Авиньон. После этого папство превратилось практически во французский институт власти: все шестеро наследников Климента и 111 из 134 кардиналов, избранных до 1378 г., были французами. Церковь, естественно, оказалась втянутой в политический конфликт между Францией и Англией. После серии побед Эдуарда III над французами появилась шутка: «Папа теперь француз, а Иисус – англичанин; вскоре мы узнаем, кто победит: папа или Иисус»[54]. Эдуард еще сильнее подорвал папскую власть, издав закон, согласно которому право папы назначать английских церковнослужителей и получать доходы с английских епархий сильно ограничивалось. Кроме того, он конфисковал доходы монастырей, принадлежавших французским монашеским орденам. Английские поэты стали писать оскорбительные вирши о французах; например, в 1330-х Лаврентий Малый сочинил следующие строки: «Франция, женственная, фарисейская, олицетворение силы, подобная рыси, аспиду, лисе или волку, хитрая, как Медея, сирена, жестокая, злая, высокомерная: ты полна желчи».[55]

Ушли те дни, когда вельможи регулярно ездили между своими владениями в Англии и Франции. Ушли и те дни, когда папа римский считался наследником святого Петра как епископ Рима. Национальная напряженность, вызванная папством, еще больше усилилась в 1378 г., когда папа Григорий XI перенес святой престол обратно в Рим. Когда он в скором времени умер, и на его место выбрали итальянца, французские кардиналы, оставшиеся в Авиньоне, избрали своего папу. Теперь христианским миром управляли сразу два папы. Англичане, немцы и итальянцы подчинялись папе римскому, а французы, испанцы и шотландцы поддерживали его соперника из Авиньона. Не стоит удивляться, что на Констанцском соборе, собравшемся в 1415 г., чтобы покончить с этим расколом, вопрос «что такое нация?» обсуждался не менее активно, чем собственно вопросы религии.

В других странах верность национальным интересам выражалась по-разному. В Германии роль и власть императора Священной Римской империи подразумевала более высокий уровень верности империи. Но на деле, однако, для людей более важной была верность своему сеньору или монарху. На Пиренейском полуострове из-за культурных разногласий верность корту (двору) подчеркивала резкие различия между королевствами Португалией, Кастилией-Леоном и Арагоном. Скандинавские княжества мирно сосуществовали в рамках торгового альянса, Кальмарской унии, которая состояла из Дании, Швеции (которая тогда включала в себя Финляндию) и Норвегии (в состав которой тогда входили Исландия, Гренландия, а также Фарерские, Шетландские и Оркнейские острова). В этих странах национальность подразумевала под собой братство, а не жестокое соперничество с соседней державой. В Италии, конечно же, все было иначе. Итальянские города и аристократы еще с XII в. были разделены на две фракции, гвельфов и гибеллинов; первые поддерживали папу, вторые – императора Священной Римской империи. В XIV в. после победы над гибеллинами, гвельфы разделились на белых и черных гвельфов и стали враждовать друг с другом. В любом случае итальянцы в первую очередь хранили верность не Италии в целом, а своим городам-государствам или королевствам Неаполя и Сицилии, а во вторую очередь – гвельфам и гибеллинам. Итальянский национализм проявился в полную силу лишь в XIX в.

Несмотря на все эти различные оттенки и степени национализма, именно в XIV в. национальные интересы по-настоящему стали важнее, чем единство христианского мира или папская власть. В 1300 г. зажиточные люди были верны своему сеньору в светских вопросах и местному священнику – и, в конечном итоге, папе – в вопросах религиозных. К 1400 г. все было уже совсем не так просто. Появилась верность местного и национального толка. Религиозная ортодоксия, налогообложение, представительство в парламенте, язык, законы и обычаи включались в понятие национальности. Соответственно, можно было противостоять королю и все равно оставаться верным стране. Собственно, подчиняясь национальным приоритетам, парламент Англии в этом веке низложил двух королей: Эдуарда II в 1327 г. и Ричарда II в 1399. Под конец долгой жизни Эдуарда III шли даже разговоры о его смещении, а в начале следующего века попытались низложить Генриха IV. Европейские монархи, конечно, теряли престолы в пользу соперников и до 1300 г., но вот смещение наследственного монарха собственным народом за то, что он не действовал в интересах страны, было большой редкостью (один из очень немногих примеров – низложение португальского короля Саншу II в 1247 г.). В XIV в. все изменилось. Что же касается верности папе, то к 1400 г. национальные интересы заставляли людей со скептицизмом относиться к власти одного из двух пап, а возможно, и обоих сразу. Английский богослов Джон Уиклиф размышлял о слабости всей церковной иерархии и выступал за повиновение не папе, а непосредственно Христу. Это стало заметной переменой по сравнению с прошлым веком, когда голос Иннокентия III гремел по всему христианскому миру так, что даже короли дрожали.

Народные языки

Мы привыкли считать, что в течение нашей жизни все менялось быстрее, чем когда-либо. Это, конечно, верно с точки зрения использования электронных устройств, но вот наша речь и письменность в последнее время меняются медленно. В современном англоязычном мире миллионы людей могут читать Джейн Остин и наслаждаться языком, который мало изменился за последние двести лет. Произведения Шекспира по большей части понятны нам даже спустя четыреста лет, хотя некоторые слова с тех пор изменили значение, а некоторые грамматические конструкции вызывают затруднения. В Средневековье, однако, язык менялся очень быстро. Вы, возможно, сумеете понять даже немалую часть «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера, написанных в конце XIV в., но вот поэзию XIII в. на среднеанглийском языке разберете вряд ли. То же самое можно сказать и о французском языке, который в начале XIV в. быстро превратился из старофранцузского (ланг д'ойль) в среднефранцузский, лишившись системы склонений. Немецкий язык тоже пережил значительное развитие: средний верхненемецкий язык превратился в современный. Позже благодаря книгопечатанию стабилизировались слова и синтаксис, и появился стандарт для каждого языка, но до XVI в., когда печатные книги получили широкое распространение, никаких лингвистических «опор» не существовало, и языки менялись буквально каждое поколение. Прозвучит банально, но если вещь может быть стандартизирована, то у нее появляется куда больше шансов пережить столетия – будь то единицы измерения или используемые слова.

В контексте этой книги, однако, народные языки нас интересуют прежде всего не из-за внутренних лингвистических изменений, а из-за своего использования – так сказать, их внешняя история. Разнообразные разговорные языки Европы к XIV в. уже имели долгую историю. Самые ранние сохранившиеся документы на старофранцузском языке датируются IX в., на англосаксонском – XVII, на славянских языках – концом X в.; самые древние тексты на норвежском и исландском написаны в XII в., а на шведском и датском – в XIII. Но по всей Европе для ведения записей и литературных сочинений чаще применялась латынь. В XII и XIII вв. аристократы-трубадуры написали тысячи стихов на народных языках Южной Европы – галисийско-португальском, окситанском, прованском, – но они имели скорее чисто развлекательное значение и никак не повлияли на жизнь обычных людей. То же можно сказать и об их немецких «коллегах», миннезингерах. А вот после 1300 г. (а в Кастилии – чуть раньше) с разговорными языками Европы произошло вот что: они отлично сочетались с пробудившимся национализмом, о котором мы рассуждали выше, и правители стали объявлять их основными языками своих королевств. Латынь постепенно оттеснялась на обочину, превращаясь в язык ученых мужей и церкви. Вместе с ослаблением влияния папы и ростом национальных интересов увеличилась важность и народных языков во всех регионах.

Связь между национальной гордостью и родным языком явно заметна в английских свидетельствах того периода. В 1346 г., чтобы добиться поддержки нового налогообложения от парламента, король показал депутатам франко-нормандский план вторжения, датированный еще 1338 г.; он был, по его словам, направлен «на… уничтожение и разрушение всей английской нации и языка». Это весьма примечательное заявление: практически никто из аристократов и дворян в 1300 г. не говорил по-английски, но всего четыре десятилетия спустя сохранение английского языка назвали важнейшим фактором для выживания английской нации. В 1362 г. король подтвердил в Акте о судопроизводстве право людей подавать заявки на английском языке, назвав его «языком страны». Вскоре после этого его канцлер начал произносить речи на родном языке, открывая заседания парламента. В 1382 г. еще одна парламентская запись связывает национальные интересы и английский язык:

Это королевство еще никогда не было в такой опасности, как сейчас, как изнутри, так и снаружи, что ясно любому, кто обладает достаточной ясностью ума и суждений, так что если Бог не дарует свою благодать стране, и ее обитатели не приложат все силы, чтобы защищать себя, это королевство окажется под угрозой быть завоеванным, Боже упаси нас, и попасть в подчинение врагам; а после этого английский язык и нация будут полностью уничтожены, так что у нас остается небольшой выбор: сдаться или защищать себя[56].

К концу века английский стал доминирующим языком, и на нем говорила бо́льшая часть королевской семьи. Эдуард III составил несколько девизов на этом языке. Генрих IV в 1399 г. приносил коронационную клятву на английском. Джон Уиклиф и его последователи утверждали, что Библию нужно обязательно перевести на английский язык, чтобы непосредственно подчиняться Христу, а не папе, о чем мы уже упоминали выше. Джеффри Чосер предпочел писать на английском, а не на французском языке, сохранив структурную форму французской поэзии, но перенеся ее на свой родной язык. В XIV в. английский язык пережил расцвет как элемент национальной гордости.

Другие королевства по всей Европе пошли по похожему пути. В начале XIV в. в Португалии и Галисии был общий язык, галисийско-португальский. На нем любили писать стихи трубадуры. Но этот живой разговорный язык распался в XIV в., когда дороги португальцев и галисийцев разошлись. В конце XIII в. в Толедо был стандартизирован кастильский язык под личным контролем короля Кастилии, Альфонсо X Мудрого. Он заказал множество трудов по юриспруденции, истории, астрологии и геологии и настаивал, чтобы их написали на кастильском языке, понятном его подданным. Начатое дело продолжили в XIV в. его племянник Хуан Мануэль, князь Вильенский, и Хуан Руис, «испанский Чосер». К концу века кастильский язык полностью вытеснил галисийско-португальский в качестве языка лирической поэзии на Пиренейском полуострове. Кроме того, на этом же языке написал свои многочисленные произведения аристократ Педро Лопес де Айяла – они включали в себя хроники, общественную сатиру и книгу о соколиной охоте. Предпринимались также попытки стандартизировать арагонский язык и представить его в качестве национального. Хуан Фернандес де Эредиа, гроссмейстер ордена госпитальеров, создал целый свод арагонской литературы; в конце XIV в. арагонский язык пережил настоящий золотой век.

Старофранцузский уже в 1300 г. был престижным языком: книга Марко Поло о его невероятных путешествиях была написана на французском, а не на венецианском. Тем не менее этот язык тоже пережил значительные перемены. Вне Франции он утратил популярность, уступив другим языкам (например, английскому, итальянскому и кастильскому), но в границах Франции постепенно превратился в национальный язык, вытеснив двадцать или тридцать региональных диалектов. На севере Франции последним известным писателем, использовавшим пикардийский диалект, стал Жан Фруассар, хроникер и поэт конца XIV в. К концу века среднефранцузский язык стал посягать уже и на территорию окситанского и прованского. В городах Священной Римской империи письма, завещания и летописи все чаще писались на немецком языке. Если говорить о славянских языках, то появились первые литературные произведения на польском и чешском. Венгерская письменность тоже впервые появилась в XIV в. Во всей Европе произошел большой лингвистический сдвиг в образовании и сочинении – от латыни к родным языкам, которому способствовало новое чувство национальной гордости и покровительство монархии.

Вот мы и дошли до Италии, исключения из почти всех обобщений о средневековой Европе. Лишь здесь развитие разговорного языка не сопровождалось ростом национализма, как везде. Итальянцы поздно отказались от латыни – несомненно, по той простой причине, что Италия была родиной этого языка, и именно в Италии влияние римской церкви оставалось максимальным. Самые ранние сохранившиеся документы, полностью написанные на итальянском языке, датированы примерно 960 г., но в целом до 1200 г. письменных источников на итальянском очень мало. В XIII в. многие итальянские поэты предпочитали писать на прованском языке, а личный секретарь Марко Поло был не единственным итальянцем, писавшим по-французски: так же поступил и Брунетто Латини, учитель Данте Алигьери. Этот обширный набор романских языков, имевших хождение в Италии к 1300 г., был описан Данте в исследовании о благородстве разговорных языков, De Vulgari Eloquentia («О народном красноречии»); по иронии судьбы, трактат был написан на латыни. Великая «Божественная комедия» была написана на тосканском, языке его родной Флоренции. Это произведение получило такое признание во всей Италии, что вскоре после публикации стало эталоном для итальянской культуры, примером того, чего можно добиться, сочиняя на родном языке. Множество флорентийских писателей взяли на себя задачу расширить культурные горизонты, пользуясь дантовым тосканским диалектом итальянского языка. Флорентинец Джованни Виллани писал свои хроники на родном языке, и Данте получил немало похвал на их страницах. Вскоре после смерти Данте Боккаччо написал его первую биографию – конечно же, на итальянском, – а немногим позже Петрарка создал свои поэтические произведения, ставшие образцом для итальянского языка. В Италии, как и в других странах Европы, к 1400 г. народный язык стал основным языком общения для богатых и бедных, грамотных и неграмотных.

Заключение

Две из четырех перемен, описанных в этой главе, пропитаны смертью и трагедией. Но под темным облаком чумы и войны блестят маленькие звездочки. В Италии в начале века Джотто рисовал выразительные лица, говорившие о человеческой боли и страданиях, – он стал первым художником, использующим глубину и перспективу. К концу века спрос на итальянские картины возник по всей Европе, особенно в качестве алтарных образов. Если говорить на более приземленном уровне – в 1330-х гг. при дворах Англии и Франции появились пуговицы; благодаря им портные могли шить элегантную одежду, облегавшую тело, а не свисавшую с плеч, как в предыдущих столетиях. Золотая роза, сделанная Минуккио да Сиена в Авиньоне и сейчас выставленная в парижском музее Средневековья, показывает, каких высот достигла профессия златокузнеца. С точки зрения культуры XIV в. был эпохой блеска. Эмалированные золотые чаши в изобилии распространились по европейским королевским дворам; очарованные короли и придворные слушали своих менестрелей; именно в ту пору были написаны некоторые величайшие поэтические произведения. Но это не книга о художественных шедеврах, а об обществе в целом, а картины Джотто вряд ли видели крестьяне. Для подавляющего большинства людей XIV в. стал веком голода, чумы, войн и завоеваний. Четыре всадника Апокалипсиса въехали в город, и все жители были потрясены их явлением. Блестящие сокровища и яркие туники аристократов напоминали нам об утонченности средневековых вкусов, но европейцев XIV в. больше беспокоила близость смерти, чем культурные инновации и земные увеселения.

Главный агент изменений

Чума вызвала гораздо бо́льшие перемены, чем кто-либо или что-либо еще в XIV в. Но если все-таки выбирать человека, который своими сознательными действиями изменил мир сильнее всего, то это будет Эдуард III, король Англии.

Несмотря на то что в этой книге Эдуард стал единственным королем, выбранным «главным агентом изменений», в наши дни он практически забыт. Когда в 2002 г. BBC устроил опрос «Сто величайших британцев всех времен», в него вошли многие заметно менее значительные монархи, а Эдуард вообще не попал в список. В эпитафии в Вестминстерском аббатстве его называют «славой Англии, цветом королей прошлого, образцом для королей будущего, милосердным королем, принесшим мир своему народу… непобежденным воином, вторым Маккавеем». Даже через 300 лет после его смерти историк из Кембриджа называл его «одним из величайших королей, когда-либо виданных миром»[57]. Сейчас о нем стали забывать – в первую очередь потому, что приоритеты меняются, и со временем мы многое начинаем принимать как должное. Редко кто из нас сейчас задумывается, как английский язык стал родным для Англии и как простолюдины, а не рыцари, стали доминирующей силой на поле боя. Кроме того, достижения Эдуарда – не из тех, которые нам нравится прославлять. Он продемонстрировал эффективность стрелкового оружия на поле битвы и сделал для воинствующего национализма намного больше, чем любой его современник. Но чтобы судить о нем справедливо, нужно вспомнить, что национализм в XIV в. был совершенно другим. Создание нации, в которой король и парламент должны вести переговоры, было весьма просвещенной инициативой для Средневековья, намного опередившей абсолютистские монархии последующих веков. Не важно, как вы лично относитесь к Эдуарду: стоит выделить его как главного агента изменений благодаря вкладу в развитие военного дела, за импульс, приданный им английскому и французскому национализму, за его роль в поддержке родного языка и за то, что он начал конфликт, позже ставший известным как Столетняя война; один из современных военных историков назвал ее «возможно, самой важной войной в истории Европы»[58].

1401–1500

Пятнадцатый век

Вспомните цитату из Фрэнсиса Бэкона, которую я привел в начале книги: «Книгопечатание, порох и компас – эти три изобретения изменили облик и состояние всего мира». Все три катализатора изменений были разработаны в XV в. Книгопечатание появилось на Западе весьма эффектно: Иоганн Гутенберг выпустил полное издание Библии на латыни в 1455 г. Порох в Европе был известен уже более века, но вот технология литья пушек заметно улучшилась. «Дарданелльская пушка», отлитая из бронзы в 1464 г., весила 16,8 тонны, имела в длину 5,2 м и могла стрелять 60-сантиметровыми ядрами на расстояние более 1,6 километра. Подобной пушкой воспользовались турки, чтобы разрушить стены Константинополя в 1453 г. Компас тоже стал широко использоваться именно в этом веке: путешественники пересекли Атлантический и Индийский океаны. И, наконец, пусть Фрэнсис Бэкон об этом и не упомянул, случилась еще такая мелочь, как эпоха Возрождения, которая коренным образом изменила мировоззрение и мышление человечества. Уже на этих основаниях XV в. можно вполне назвать временем самых больших перемен за последнее тысячелетие.

Впрочем, самой главной определяющей чертой этого столетия была война. Новоиспеченная Османская империя нанесла несколько тяжелейших ударов христианскому миру. Константинополь, столица некогда великой Византийской империи, был захвачен турками, а последний император погиб в отчаянной битве, защищая город, рядом с простыми воинами. Турки захватили Сербию, Албанию, Боснию, Болгарию и бо́льшую часть Греции, а также генуэзские торговые посты в Черном море и немало венецианских владений в Средиземноморье. Для итальянцев эти потери были лишь небольшой частью общих проблем. XV в. стал золотой эпохой кондотьеров, предводителей отрядов наемников, которые продавали свои услуги всем, кто готов был заплатить, а спрос на них был немалым. Падуя потерпела поражение в войне с Венецией в 1405 г., в том же году Флоренция завоевала Пизу. Венеция 21 год воевала с Миланом, и военные действия завершились лишь в 1454 г. Генуя капитулировала перед миланскими войсками в 1464 г. Долгий конфликт Флоренции с Миланом наконец разрешился миром в 1440 г., что позволило флорентийцам сосредоточиться на войнах с Неаполем и Венецией. Неаполитанцы в 1413 г. разграбили Рим. В 1490-х гг. французы вторглись в Италию, победили флорентийцев, захватили Рим и дошли до Неаполя. Кажется, что итальянцы весь XV в. занимались только нападениями друг на друга.

При этом итальянцы не особенно выделялись среди прочих: каждая европейская страна в XV в. пережила войну, причем во многих из них войны были гражданскими – наименее благородным и самым отчаянным видом конфликта. И в 1400-х, и в 1500-х гг. Англией правил король по имени Генрих, который отнял трон у короля по имени Ричард и убил его, а затем пережил несколько восстаний, прежде чем передать престол своему наследнику, которого тоже звали Генрих. Между двумя этими парами Генрихов также было немало кровопролитий. Генрих IV конфликтовал с валлийским лордом-диссидентом Оуайном Глиндуром. Генрих V в 1415 г. агрессивно возобновил войну с Францией, чтобы доказать легитимность своей династии. После его смерти в 1422 г. его наследникам пришлось доказывать свое право на троны Англии и Франции с помощью военных побед. После того как англичан наконец прогнали из Франции в 1453 г., война просто переместилась на английскую территорию[59]. Эта фаза конфликта, известная как война Алой и Белой розы, продолжалась с перерывами с 1455 г. до битвы при Стоук-Филд в 1487 г. Практически все наделенные землей семьи в Англии потеряли либо людей, либо земли во время войны Алой и Белой розы.

В Испании военные конфликты тоже отличались разнообразием. Сначала испанцы воевали с Ганзейским союзом (1419–1443), в середине 1440-х разразилась гражданская война, а в 1475–1479 гг. – война за испанское наследство. За этим последовало десятилетнее вторжение в Гранаду, и в 1492 г. Реконкиста наконец завершилась. Голландцы тоже воевали с Ганзейским союзом (1438–1441) и пережили две гражданские войны (1470–1474 и 1481–1483). Что касается Восточной Европы, в Литве прошла гражданская война за престолонаследие (1431–1435); Польша окончательно уничтожила Тевтонский орден в 1466 г.; венгры и их союзники сражались с турками, пока не потерпели сокрушительное поражение в битве при Варне (1444); наконец, было проведено четыре крестовых похода против последователей Яна Гуса в Богемии (1419–1434), не говоря уже о десятилетней войне между Богемией и Венгрией (1468–1478). И это лишь верхушка айсберга: произошло еще немало местных, не таких заметных конфликтов.

Нельзя не задаться вопросом, что, если бы Европа XV в. была более мирным местом? Она бы изменилась больше или меньше? Это очень глубокий исторический вопрос. В современном мире конфликты, несомненно, ускоряют технологический прогресс, когда государства пытаются обойти друг друга в гонке вооружений, и это может сыграть положительную роль в развитии общества. Но наблюдалось ли то же самое в XV в.? Итальянские войны открыли новые возможности художникам эпохи Возрождения, чьи навыки оказались полезными в пропагандистских битвах между конкурирующими семьями и городами-государствами. Инженеры, чьи навыки могли пригодиться при строительстве стен и мостов, тоже превратились в привилегированный класс. Но в то же время военные действия отнимали денежные ресурсы, которые можно было бы направить на покровительство художникам, ученым и писателям. Войны и нестабильность уменьшили объем торговли и, таким образом, отрицательно сказались на жизнеспособности городов и портов, чьему существованию угрожали враги и на суше, и на море. Многие города в то время заметно уменьшились в размерах. Так что можно сказать, что в век Гутенберга и Колумба в каком-то отношении война ускорила перемены, а в каком-то – замедлила их.

Эпоха географических открытий

Одной из самых глубоких перемен за последнюю тысячу лет стало распространение Запада за границы Европы. И этому помог не компас, что бы ни утверждал Фрэнсис Бэкон. Этот инструмент изобрели на двести лет раньше, как мы видели в главе о XII в., но тогда он мало что изменил. Мореплаватели начала XIV в. добрались до Канарских островов, и, хотя новости об открытии распространились по всей Европе, а папа даже назначил «князя Счастливых островов» (как тогда назывались Канары), они не привели к дальнейшим путешествиям. Как часто бывает, главным фактором оказались не технологические инновации, а деньги и политическая воля, необходимые для организации этих путешествий, – а одно часто тесно переплеталось с другим. Технология лишь способствовала реализации этих амбиций.

Ключевым элементом для внезапного стремления к открытиям стали циркулировавшие по Европе манускрипты, где описывались богатства дальних стран. Книга Марко Поло, с его рассказами о многолюдных городах, странных культурах и несметных сокровищах, была очень популярна. Еще более популярной стала написанная в XIV в. и практически от начала и до конца выдуманная книга «Приключения сэра Джона Мандевиля». Пересказы подобных историй наверняка наводили бедных моряков на мысли, что путешествие за горизонт может принести им целое состояние. В 1406 г., после того как Якопо д’Анжело перевел на латынь восьмитомную «Географию» Птолемея, написанную на греческом во II в. н. э., начались дебаты о том, что́ лежит за пределами известного мира и можно ли будет нанести это на карту, систематически измеряя широту и долготу. Но путешествия были невероятно опасным делом, и, говоря в общем, диванные путешественники, способные прочитать «Географию» на латыни, были не из тех людей, которые могли возглавить первопроходческие экспедиции. А реальных искателей приключений в ту пору мотивировало не любопытство, а золото. Но, когда высокообразованный принц, обладавший безграничным любопытством и достаточными средствами, чтобы ежегодно снаряжать исследовательские экспедиции, познакомился с командой охочих до сокровищ моряков, мир изменился.

Этим принцем был португальский инфант Генрих Мореплаватель (1394–1460), третий сын короля Жуана I и правнук Эдуарда III Английского, которого тогда почитали как величайшего монарха-рыцаря христианского мира со времен Карла Великого. В 1415 г. молодой Генрих, желая добиться и собственной славы, убедил отца собрать большую армию и осадить стратегический порт Сеуту, располагавшийся напротив Гибралтара на самом краю Северной Африки. Экспедиция оказалась успешной. Сеута пала, и Португалия получила первый плацдарм на территории нынешнего Марокко. Но это было только начало. С 1419 г. принц Генрих каждый год снаряжал корабли для исследования Африки. Они все никак не могли обогнуть мыс Бохадор на западном побережье Сахары, печально известный своими туманами, мощным волнением и сильными течениями. Моряки говорили, что «Зеленое море тьмы» (как его называли арабы) уничтожит корабли, если они заплывут за мыс[60]. На самом же деле, проплыв много миль вдоль пустынного берега, они просто не хотели рисковать своими жизнями, отправляясь в неизвестность. Однако в 1434 г. Жил Эанеш, один из капитанов, нанятых принцем Генрихом, обошел мыс Бохадор и вернулся. Ссылаться на «Зеленое море тьмы» уже не получалось.

В 1441–1443 гг. два капитана, Афонсу Гонсалвиш и Нуну Триштан, независимо друг от друга достигли мыса Кабо-Бланко (ныне Рас-Нуадибу), которым заканчивалось побережье Сахары. Их возвращение стало стимулом для дальнейшего исследования Африки: они привезли с собой черных рабов и золотой песок. Все страхи перед опасностями Атлантического океана померкли перед возбуждением от грядущих богатств. В 1455 г. принц Генрих нанял венецианского морехода Кадамосто, который прошел вдоль берега Гвинеи и направился еще дальше к югу. К тому времени португальцы уже начали обменивать в открытой ими части Африки лошадей на рабов: одну лошадь они меняли на девять или десять рабов, если вас вдруг интересует курс. Чтобы поспособствовать подобной торговле, португальские корабелы адаптировали традиционные конструкции кораблей к условиям Атлантического океана, создав оснащенные латинскими парусами каравеллы, которые могли идти под куда более острым углом к ветру, чем все прежние суда. Португальская корона поддерживала экспедиции Генриха, гарантировав ему пятую часть всех прибылей от южных экспедиций и эксклюзивное право на одобрение путешествий, по сути, отдав ему на откуп весь исследовательский бизнес, включая работорговлю.

Португальская империя, возможно, родилась из идеалов рыцарства и крестоносного пыла, но ко времени смерти принца Генриха в 1460 г. ею руководила жажда наживы. Чем больше денег зарабатывали лидеры экспедиций, тем легче им было убедить спонсоров финансировать новые путешествия и тем смелее они продвигались на юг. В начале 1470-х гг. были открыты острова Сан-Томе и Принсипи в Гвинейском заливе у западного побережья Африки. В 1482 г. король Жуан II приказал построить форт Эльмина на Золотом берегу (нынешняя Гана), чтобы защитить португальские интересы в регионе – то был первый из многих фортов, или «факторий», которые португальцы построили, чтобы управлять своей морской империей. Через два года король собрал команду экспертов для того, чтобы разработать лучший способ измерения долготы по положению Солнца. В 1485 г. Диогу Кан добрался до мыса Кейп-Кросс к югу от устья Конго. В 1488 г. Бартоломеу Диаш обнаружил, что, если продвигаться на юго-запад, в сторону от африканского континента, можно поймать юго-западные ветры, которые помогут обогнуть мыс Доброй Надежды. Так португальцы открыли путь в Индийский океан.

Великие открытия заразительны: вдохновленные их примером, другие тоже отправлялись в экспедиции. Жуан II направил эмиссаров в Каир (по суше) и индийский Каликут (по морю), чтобы узнать, как торговать с местными продавцами пряностей. Он, конечно же, намеревался завоевать доминирующее положение на рынке пряностей, вытеснив оттуда арабских мореходов, до этого пересекавших Индийский океан, не встречая никакого сопротивления. В 1497 г. Васко да Гама обогнул на четырех кораблях мыс Доброй Надежды и добрался до Индии. В 1499 г. два его корабля вернулись в Португалию. Узнав об этом путешествии, Мануэл I, наследник Жуана II, отправил целый флот из 13 кораблей под командованием Педру Кабрала, которому помогали навигаторы да Гамы. Флот Кабрала отошел на запад от Африки, надеясь поймать те самые ветра, которые открыл Диас 11 лет тому назад. Но его флот отошел настолько далеко на запад, что высадился на берегах Бразилии. Скромные продвижения по несколько миль в год вдоль африканского побережья превратились в огромную сеть глобальной торговли – из Португалии в Бразилию, из Бразилии обратно в Южную Атлантику, через мыс Доброй Надежды, потом на север вдоль восточного побережья Африки и через Индийский океан до Каликута в Южной Индии. Всего 85 лет прошло с тех пор, как принц Генрих предложил отцу захватить Сеуту и сделать ее плацдармом в Африке.

В течение многих лет Португалия была единственной морской державой, раздвигавшей границы географических познаний Запада, так что многие итальянские мореходы, что вполне естественно, служили португальской короне. В 1482 г. генуэзский мореплаватель по имени Христофор Колумб поступил на службу к Жуану II и побывал в Эльмине. Колумб, однако, был одним из очень редких путешественников, читавших на латыни «Географию» Птолемея. В 1485 г. он сделал Жуану II предложение: если король предоставит ему три корабля, достаточно припасов, титул адмирала океанов и право управлять всеми открытыми землями, то Колумб отправится на запад из Португалии, чтобы достичь берегов Китая. По его подсчетам, расстояние составляло менее 5000 километров. Он думал, что Китай так близко, потому что следовал расчетам Птолемея, который значительно недооценил окружность Земли, посчитав ее равной всего лишь примерно 30 000 километров (на самом деле – около 40 000 километров)[61]. Король Жуан обсудил предложение Колумба со своими советниками; они хорошо знали о недостатках вычислений Птолемея и понимали, что Китай на самом деле намного дальше, чем считал Колумб. Они посоветовали королю отказать амбициозному генуэзскому капитану. Бесстрашный Колумб после этого отправился искать покровительства в Кастилию. Королева Изабелла тоже отправила предложение своим советникам, и те согласились со своими португальскими коллегами. Его родная Генуя, дож Венеции и король Англии Генрих VII тоже ему отказали.

Весь этот эпизод может показаться нам довольно глупым, но ученые были правы: Птолемей совершил ошибку, а этот генуэзский капитан слишком слепо доверял своим амбициям, чтобы осознать ее. Колумб, однако, был невероятно целеустремленным человеком. Он вернулся в Португалию, где ему снова вежливо, но твердо отказал Жуан II. К этому времени он уже знал, что Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды и нашел морской путь в Индию. Так что он отправился обратно в Кастилию, чувствуя все большее отчаяние. В 1492 г. королева Изабелла Кастильская и ее супруг король Фердинанд Арагонский захватили Гранаду и наконец завершили Реконкисту. Обрадовавшись успеху, они в конце концов приняли предложение Колумба, несомненно, считая, что он уплывет в закат и больше никогда не вернется.

12 октября 1492 г. Колумб добрался до Багамских островов. Он побывал на Кубе и Эспаньоле (сейчас этот остров разделен между Гаити и Доминиканской республикой), где построил форт и оставил в гарнизоне 39 человек. 4 марта 1493 г., пережив шторм, он пришвартовался в Лиссабоне, чтобы отремонтировать корабль – и, несомненно, чтобы посмеяться над посрамленными португальскими экспертами: он был совершенно уверен, что побывал на прославленном Дальнем Востоке Марко Поло. Он написал хвастливое открытое письмо Фердинанду и Изабелле, сообщив им и остальному христианскому миру о своем открытии; в нем он значительно преувеличил богатства обнаруженных им островов и призвал испанскую королевскую чету срочно профинансировать новую экспедицию, из которой обещал вернуться с огромными богатствами. Судя по всему, в первую очередь его волновало только собственное обогащение. В отличие от португальских первопроходцев, которые не стремились завоевать большие территории, Колумб хотел создать личную империю.

К концу года его желание вернуться было удовлетворено, и он отправился в поход во главе флота из 17 кораблей и 1200 поселенцев и солдат, которые не прочь были сделать себе состояние. Вернувшись на Эспаньолу, он обнаружил, что его форт разрушен, а гарнизон перебит туземцами. Он немедленно принялся мстить – и не останавливался. Его правление характеризовалось систематическим уничтожением коренного населения: местных жителей принуждали к труду в шахтах, пытали, обращали в рабство, казнили, разрушали их семьи, многие погибли от болезней. Бартоломе де Лас Касас, позже ставший борцом за права коренного населения Нового Света, отмечал, что из-за жестокости Колумба население Эспаньолы к 1508 г. сократилось с трех с лишним миллионов до всего 60 000 человек – за 15 лет было уничтожено 98 процентов населения. Те, кто отправились вместе с Колумбом во второе путешествие, не были склонны терпеть его зверства: они так и не получили обещанных сокровищ. К 1500 г. до Испании дошли вести о его тирании, и его лишили губернаторского кресла.

Действия Колумба шокируют. Но, возможно, не стоит удивляться тому, что первый человек, возглавивший экспедицию через Атлантический океан, оказался таким безжалостным эксплуататором коренного населения. Первые путешественники терпели лишения, несчастья и опасности в морских экспедициях не ради самого процесса открытий: их вела исключительно алчность. Чем сильнее было их стремление к золоту, тем на бо́льшие риски они были готовы пойти. Риск Колумба был самым большим из всех. Если бы он и его люди нашли что-нибудь ценное до того, как попасть в шторм и погибнуть, они бы, скорее всего, захватили сокровище, подвергли пыткам или убили его владельцев, а потом спокойно отправились дальше. Некоторые историки считают заморские экспедиции пиренейских королевств продолжением Реконкисты, и в этом есть определенный смысл. Но сам Христофор Колумб больше напоминал викинга начала XI в., чем крестоносца двенадцатого столетия.

Важность первого путешествия Колумба оказалась невероятной. Он сам всегда настаивал, что открыл земли Азии, но более проницательные умы поняли, что он обнаружил совершенно новые земли, которые назвали «Новым Светом» – и это стало катализатором множества изменений. В Тордесильясском договоре (1494) Испания и Португалия разделили этот новый мир между собой: Португалия получила право на все земли за пределами христианского мира, но в пределах линии, лежавшей в 370 лигах (1770 километров) к западу от Азорских островов. Решение Кабрала уйти настолько далеко на запад, чтобы обнаружить Бразилию, было, несомненно, вдохновлено знаниями о том, что Колумб обнаружил земли в этом направлении. В Англии Генрих VII спонсировал плавание венецианского мореплавателя Джона Кэбота (Джованни Каботто), который в 1497 г. открыл Ньюфаундленд. На востоке же дни контроля арабов и венецианцев над торговлей пряностями были сочтены. К 1500 г. европейские купцы поняли, что дешевле будет возить большие грузы перца, корицы и шелка в Европу по португальскому морскому пути, чем отправлять их в маленьких мешочках наземными торговыми путями, которые контролировали венецианцы. Последовавшие вложения в торговые корабли изменили баланс экономических сил. Португалия и Испания раньше были окраиной известного мира, теперь же превратились в самое его сердце, а, как мы уже видели, «доминирующий капиталистический город всегда лежит в центре своего торгового региона». Ведущие семьи и купцы обеих стран разбогатели. А, поскольку акцент в международном бизнесе сместился в сторону океанских путешествий, английские, французские и голландские порты оказались куда ближе к основным торговым путям, чем Венеция и Генуя.

Впрочем, важнее всего в открытии Колумба то, что он разрушил древний миф о том, что все, что достойно познания, уже открыто греками и римлянами. Это мировоззрение сформулировал Бернар Шартрский в начале XII в.: средневековые мыслители видят дальше и больше, чем античные, только потому, что «мы подобны карликам, усевшимся на плечах великанов; мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что обладаем лучшим зрением, и не потому, что выше их, но потому, что они нас подняли и увеличили наш рост собственным величием».

Переводы античных текстов XII в., в частности, показали, что античная мудрость по-прежнему лежит в основе средневекового мышления; таким же фундаментом она оставалась и в пятнадцатом столетии. Аристотель по-прежнему считался величайшим из всех философов благодаря своим диалектическим рассуждениям и научным познаниям. Галена по-прежнему считали ведущим медиком, а Птолемея – астрономом и географом. Некоторые средневековые ученые были способны к оригинальному мышлению, но лишь открытие Колумба недвусмысленно продемонстрировало всему христианскому миру, что античные знания отнюдь не абсолютны. Открытия Колумба, Кэбота и Кабрала разнесли авторитет Птолемея в клочья: если уж величайший географ Древнего мира упустил из виду целый континент, как на него можно полагаться во всем остальном? Таким образом, в последнее десятилетие XV в. состоялась настоящая когнитивная революция: внезапное полное изменение мировоззрения, которое больше не сдерживалось предыдущими знаниями и, более того, стремилось расширить их.

Измерение времени

Вы могли бы подумать, что изобретение механических часов в начале XIV в. привлекло внимание к ограниченности античного мышления еще задолго до плавания Колумба. Этот инструмент для измерения времени действительно стал водоразделом в истории человечества. Но к тому времени, когда часы вошли в повседневную жизнь большинства людей, очень немногие помнили, что когда-то было время, когда их не существовало. Шекспир упоминает часы или указывает время как «o’clock» (по часам) в «Макбете» (его действие происходит в XI в.), «Короле Иоанне» (начало XIII в.), «Цимбелине» (доримская Британия) и «Троиле и Крессиде» (Древняя Греция). В его пьесе «Юлий Цезарь» есть даже эпизод, где бьют башенные часы. Он явно не понимал (или ему было не важно), что в Древнем мире о механических часах не знали.

Первое упоминание механического прибора для измерения времени датировано 1271 г.; там говорится, что часовщики пытаются создать колесо, которое делало бы один оборот в день, «но не могут довести работу до ума»[62]. Шестьдесят лет спустя проблема была решена. Ричард Уоллингфордский, аббат Сент-Олбанского собора, работал над механическими часами под названием «ректангулус», когда в 1332 г. его посетил Эдуард III[63]. Эти астрономические часы не только измеряли время, но и показывали движение Солнца, Луны и звезд, а также приливы под Лондонским мостом. Механические 24-часовые часы были установлены в церкви Св. Готарда в Милане в 1335 г. Якопо де Донди установил астрономические часы на башне Палаццо-Капитано в Падуе в 1344 г. Через четыре года его сын Джованни начал работу над самыми знаменитыми средневековыми часами – семисторонним «астрариумом». У этих часов было семь циферблатов, которые показывали время в 24-часовом цикле, а также положение Луны и пяти известных тогда планет (Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна). К 1368 г., когда астрариум был закончен, в итальянских городах Генуе, Флоренции, Болонье и Ферраре, а также в английских королевских дворцах Вестминстера, Виндзора, Куинборо и Кингс-Лэнгли стояли башенные часы, которые били каждый час. Карл V Французский остался настолько доволен ежечасным боем часов, установленных в королевском дворце в Париже в 1370 г., что приказал всем церквям в городе тоже установить башенные часы, а еще две часовые башни поставил в своей резиденции Сан-Поль и в Венсенском замке[64].

Судя по всем этим историческим сведениям, механические часы были изобретены в предыдущем столетии, но большинство жителей сельской местности и небольших городков не слышали боя часов до 1400 г. В прологе к «Рассказу Священника» Чосер пишет, что было «десять по часам» («ten of the clokke»), показывая, что подсчет времени и «часы» были уже синонимами, – но потом говорящий признается, что на самом деле не пользовался часами для определения времени, а просто сказал наугад. В «Рассказе Юриста» поэт подробно описывает метод, обычно использовавшийся для определения времени в 1386 г.: по расстоянию, пройденному на небе солнцем, и по отношению длины тени дерева к его высоте. Сказать, что часы были основным методом измерения времени во времена Чосера, нельзя, поэтому их влияние и перемены, вызванные ими, описываются уже в разделе о XV в.

Рост спроса на часы привел к росту их производства, улучшению обработки металла и разнообразию конструкций. Все известные часы XIV в. – башенные или астрономические, но к 1400 г. на горизонте уже виднелись переносные часы. У Карла V Французского orloge portative («переносные часы») появились уже в 1377 г., а у будущего Генриха IV Английского в 1390 г. были часы, которые можно было носить в корзине[65]. Среди имущества Генриха V после его смерти в 1422 г. остались комнатные часы; пружинные часы, сделанные около 1430 г. для Филиппа Доброго, герцога Бургундского, сохранились до настоящего времени. Развитие технологии шло настолько быстро, что к 1488 г. герцог Миланский уже заказывал трое часов-кулонов с боем[66]. В это же время астрономические часы стали устанавливать в городских ратушах и герцогских дворцах, а простейшие механические часы появились в приходских церквях и поместьях. В семейном доме Эджкамбов в Кошиле в графстве Корнуолл после 1493 г. в часовне установили бесциферблатные механические часы со штыревым пусковым механизмом; они до сих пор стоят там, отбивая часы.

И что? Неужели так важно, как именно люди определяют время? Да, очень важно. Использование механических часов – это заметное улучшение чосеровского метода: делить проход Солнца по небу на 12 частей и рассчитывать, сколько из этих частей уже прошло. С этими вычислениями есть две проблемы. Во-первых, они очевидно не очень точны. Во-вторых, единица измерения плавает: летний дневной «час» может быть чуть ли не вдвое длиннее зимнего дневного «часа», потому что световой день, который делят на 12 равных частей, вдвое длиннее. Механические часы стандартизировали единицы времени, поэтому стали говорить, что сейчас «девять по часам» («nine of the clock»), что постепенно превратилось в современный термин «nine o’clock».

Как уже говорилось выше, многие средневековые часы были астрономическими. Точное вычисление времени было необходимо для точных наблюдений Солнца, Луны и звезд. Мы в XXI в. к астрологии относимся скептически, но вот до 1600 г. немалая часть медицинской, географической и научной работы зависела от точных знаний о движении небесных тел, и часы сделали эту работу намного точнее и профессиональнее. Не стоит и говорить, что стандартизация часа оказалась очень важна для научных экспериментов. Кроме того, часы поспособствовали уточнению «общественных» и «экономических» часов. Люди теперь могли назначить встречу в определенный час, а лавочники – ввести точные часы работы. Они могли эффективнее планировать свою рабочую жизнь. По всем этим причинам механические часы заслуживают признания как одно из величайших изобретений Средневековья, а их распространение в XV в. – как одна из самых важных перемен, случившихся в эту эпоху.

Есть и еще один более тонкий момент, на который повлияло широкое распространение часов. Оно привело к секуляризации времени. В Средневековье временем заведовала церковь. Мир существовал только потому, что его создал Бог, а время – потому, что Бог создал движение в рамках своего творения. Соответственно, время – это часть творения, заполняющее божественное пространство. Рядом с богословской концепцией времени существовала и еще одна, более практическая. Ежегодный цикл считался частью божественной архитектуры, в которой Бог назначал время посевной, время сбора урожая, время выпаса скота и так далее. Внутри этого божественного года некоторые дни выделялись для постов, Рождественского и Великого, а другие для празднеств. В некоторые дни почитали святых. Каждый день выделялись специальные часы для церковных служб – первый час, девятый час, повечерье и заутреня. Время не только было священным само по себе: даже его разделение имело духовное значение. Церковь контролировала восприятие времени, звоня в колокола: отсчитывала часы в городах, призывала верующих к молитве, объявляла о чьей-либо смерти и так далее.

По всем этим причинам время было не просто временем, каким его знаем мы: оно было даром Божьим. Именно поэтому средневековая церковь запрещала христианам брать проценты с денег, которые они давали в долг: взимать проценты – значит требовать деньги за время, которое принадлежало Богу, а ни один христианин не имеет права продавать принадлежащее Ему. Однако после того, как время начали измерять с помощью рукотворных машин, оно постепенно начало терять свои полумагические религиозные ассоциации. Время оказалось под контролем людей, оно было укрощено часовщиками и перестало считаться неограниченной частью Божьего творения. И, что еще важнее, рукотворные машины стали диктовать церкви, когда ей звонить в колокола и устраивать службы. Меры длины, веса и объема все еще разнились в разных местах, но час стал первой международной стандартизированной единицей измерения, вытеснившей как местные обычаи, так и церковную власть.

Индивидуализм

Зеркала из полированного металла и обсидиана существовали с древних времен, поэтому историки обычно считают изобретение стеклянного зеркала просто еще одной вариацией на старую тему. Но на самом деле появление стеклянных зеркал стало важнейшим сдвигом: они впервые позволили людям увидеть себя такими, какие они есть, со всеми уникальными выражениями лиц и чертами. Полированные медные или бронзовые зеркала по сравнению с ними были крайне неэффективны, отражая лишь около 20 процентов света; даже серебряные зеркала должны были быть невероятно гладкими, чтобы дать более-менее хорошее отражение. Кроме того, они были крайне дороги: большинство людей в средние века видели лишь приблизительное отражение своего лица в воде.

Выпуклое стеклянное зеркало изобрели в Венеции около 1300 г. – возможно, это было как-то связано с разработкой стеклянных линз, используемых в первых очках (их изобрели в 1280-х). К концу XIV в. такие зеркала добрались и до Северной Европы. Будущий король Генрих IV Английский в 1387 г. заплатил 6 пенсов за замену стекла в разбитом зеркале[67]. Через четыре года, путешествуя по Пруссии, он отдал 1 фунт 3 шиллинга 8 пенсов серебром за «два парижских зеркала» для личного пользования[68]. В покоях его сына Генриха V на момент смерти в 1422 г. стояло три зеркала, два из которых вместе стоили 1 фунт 3 шиллинга 2 пенса[69]. Эти зеркала, конечно, все еще были слишком дороги для среднего крестьянина или ремесленника, но к 1500 г. богатый городской купец уже мог себе позволить такую роскошь. С этой точки зрения человек, у которого были лишние деньги в 1500 г., заметно отличался от своего предка в 1400-м: он видел свое отражение и, соответственно, знал, каким его видит остальной мир.

Благодаря тому, что люди стали ценить свою уникальную внешность, резко вырос спрос на портреты, особенно в Нидерландах и Италии. Практически все сохранившиеся картины маслом XIV в. имеют религиозную природу – за исключением как раз нескольких портретов. Мода на портреты продолжала распространяться в XV в. и стала доминировать в нерелигиозном искусстве. Чем больше важных персон заказывали у художников портреты, тем больше людей видели эти портреты и решали заказать свои собственные. Портреты призывали «Посмотрите на меня!» и говорили о том, что на них изображен обеспеченный мужчина или женщина с хорошими связями, общественный статус которых делает их достойными портрета. А еще, посмотрев на портреты, вы начинали обсуждать этих людей, привлекая к ним внимание.

Одна из самых знаменитых картин этой эпохи – «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка, написанный в Брюгге около 1434 г. На нем видно выпуклое круглое зеркало на дальней стене, отражающее спины людей, изображенных на портрете. Если «Портрет человека в красном тюрбане» того же автора, написанный годом ранее, является автопортретом (вполне вероятно, что это так), то у художника к этому времени тоже было плоское зеркало. Из знаменитого эксперимента Брунеллески с перспективой (к нему мы вернемся позже) мы знаем, что во Флоренции к тому времени плоские зеркала уже были. После ван Эйка к концу XV в. автопортреты стали популярным жанром в Италии и Нидерландах. Дюрер написал немало автопортретов; кульминацией стало изображение себя в виде Христа в возрасте 28 лет (1500); по уровню интроспекции он вполне мог соперничать с Рембрандтом, творившим в XVII в. В руках художников зеркало превратилось в инструмент, с помощью которого человек мог узнать, каким его видят другие люди. До того времени художники рисовали только других людей; теперь же они могли поместить на картину и самих себя. А любой, кто видел, как тщательно художник разглядывает его лицо, ища в нем какие-то характерные черты, не мог и сам не задуматься о собственной личности.

Все это привело не только к появлению множества красивых картин. Само то, что человек видел себя в зеркале или становился центром внимания на портрете, заставляло его думать о себе иначе. Люди начали считать себя уникальными. Ранее параметры индивидуальной идентичности ограничивались общением с окружающими людьми и религиозными прозрениями, посещавшими человека в течение жизни. Таким образом, индивидуальности в нашем современном понимании не существовало: люди определяли себя только через отношение к группам – семье, поместью, городу, приходу, – а также к Богу. Некоторые люди иногда выделялись из толпы своими жизнеописаниями – достаточно вспомнить хотя бы «Историю моих бедствий», автобиографию Пьера Абеляра, или Ульриха фон Лихтенштейна, писавшего романы с собой в качестве главного героя, – но среднестатистический человек считал себя только частью общины. Именно поэтому в Средние века изгнание считалось настолько суровым наказанием. Ремесленник, изгнанный из родного города, терял все, что давало ему идентичность. Он не мог больше зарабатывать деньги, брать в долг или что-то покупать. Он терял доверие тех, кто мог заступиться за него и защитить в физическом, социальном и экономическом смыслах. Никто больше не заявлял о его невиновности и не вспоминал его предыдущие хорошие поступки в суде; терял он и духовную защиту церковной гильдии или братства, к которому принадлежал. В XV в. эта «общественная идентичность» не исчезла полностью, но люди начали осознавать свои уникальные качества вне зависимости от того, к какой общине принадлежат. На старое чувство коллективной идентичности наложилось новое ощущение – личного достоинства.

У этого нового индивидуализма было и религиозное измерение. Средневековые автобиографии обычно посвящались не самому автору, а его отношениям с Богом. Жития раннесредневековых святых представляли собой архетипические моральные истории о мужчинах и женщинах, которые следовали по Божьему пути. Даже в XIV в. монах, пишущий хронику монастыря, или горожанин, описывающий свой город, обязательно говорили о Боге, потому что важным элементом истории была не сама община, а ее отношения с Богом. К концу XIV в., когда люди уже стали видеть себя индивидуальными членами общества, они начали делать акцент на личных отношениях с Богом. Это преображение хорошо заметно по религиозному меценатству. Если в 1340 г. какой-нибудь богач строил часовню, чтобы в ней служили мессы ради спасения его души, он бы украсил ее картинами с религиозными сюжетами, например, поклонением волхвов. В 1400 г. его потомок, реставрируя часовню, заказал бы у художника картину, где он сам изображен в виде одного из волхвов. А вот в конце XV в. зачастую часовни украшались только портретом мецената; религиозные символы, использованные художником, считались достаточным доказательством набожности заказчика.

Новый индивидуализм повлиял и на самовыражение людей. Письма, которые они писали друг другу, приобретали все более личный характер; до этого авторы писем ограничивали себя формальностями и приказами. Появилась ярко выраженная тенденция писать о себе и рассказывать о личных мыслях и чувствах. Примеров подобных автобиографических произведений в XV в. немало: на английском языке – «Книга Марджери Кемпе», на испанском – «Воспоминания Леоноры Лопес де Кордова», на итальянском – «Комментарии» Лоренцо Гиберти. Четыре самых ранних коллекции английских частных писем – Стоноровские, Пламптонские, Пастонские и Селийские – тоже датированы XV в. Обычные люди стали отмечать время и дату своего рождения, чтобы с помощью астрологии узнать больше о себе с точки зрения своего здоровья и удачи. Новое самосознание также привело к большему стремлению к приватности. В прошлые столетия домохозяева и их семьи полностью делили между собой здание, часто ели и спали в том же холле, что и слуги. Теперь же они начали строить приватные комнаты для себя и гостей, отделенные от большого зала. Как и в случае со многими другими значительными изменениями в истории, люди в основном даже не представляли, насколько важным делом занимаются. Тем не менее наше восприятие себя как личностей, а не просто членов общества, стало важной вехой перехода от средневекового мира к современному.

Реализм и натурализм эпохи Возрождения

В какой-то степени реализм связан с ростом индивидуализма. И то, и другое знаменует собой новый подход к людям и тому, что их окружает. И то и другое акцентирует внимание на людях вне рамок взаимоотношений человечества с Богом. Но если индивидуализм можно выразить через самоощущение и чувство собственного достоинства, которые приходят после размышлений, то реализм можно назвать зеркалом, которое ученые и художники поднесли ко всему Божьему творению, чтобы объяснить всю сложность и многообразие мира.

Достаточно просто взглянуть на натурализм искусства эпохи Возрождения, чтобы увидеть в нем признаки нового мышления. Скульптуры Лоренцо Гиберти на дверях Флорентийского баптистерия, созданные в 1401–1422 гг., выглядели невероятно благодаря своей реалистичности и смелому использованию перспективы. Знаменитый оптический эксперимент Брунеллески, проведенный примерно в 1420 г., стал следующим шагом. Воспользовавшись большим плоским зеркалом с проделанным отверстием, он взял в руки собственное изображение баптистерия (в котором тоже было проделано отверстие) так, чтобы оно закрывало настоящее здание. Посмотрев на настоящее здание через два отверстия и сравнив его с отраженным изображением картины, он сумел вывести геометрические законы, управляющие перспективой, значительно улучшив тем самым первые попытки изобразить линейную перспективу, предпринятые Джотто столетием раньше. Со второй четверти XV в. флорентийским художникам уже не приходилось рисовать здания «на глаз»: они применяли систематические правила, которые делали изображения «реалистичными» для наблюдателя. В то же самое время реализм проник и в религиозное искусство. Североевропейские художники, например Робер Кампен и Рогир ван дер Вейден, начали писать масштабные, яркие религиозные картины, на которых головы персонажей уже не были окружены нимбами. Итальянские художники, в частности Гирландайо и Леонардо, тоже отказались от нимбов; другие же свели их к тонкому, почти невидимому кольцу света. Эти изменения могут показаться вам незначительными, но они отражают сдвиг приоритетов – от символического изображения мужчин и женщин к изображению их такими, как они на самом деле могли выглядеть.

Еще больший акцент на натуралистичности стали делать, изображая обнаженное тело. В Средневековье изображения наготы, похоже, не имели того эротического содержания, которое приобрели в эпоху Возрождения. Обнаженный или полуобнаженный Христос на кресте был уязвим; он не был эротической фигурой. Голые шуты, дующие в трубы из задниц, которых изображали на полях псалтырей, тоже предназначались не для стимуляции сексуальных аппетитов образованных читателей: они служили насмешкой над гордостью человечества или развлечением для читателя. Изображения Адама и Евы тоже подчеркивали постыдную, а не эротическую природу наготы. В XV в., однако, появился жанр ню – эротического изображения человеческих фигур без одежды. В 1440-х гг. Донателло изобразил библейского Давида обнаженным, за исключением шляпы и башмаков, сделав тем самым возможным открытое разглядывание тела и противопоставив его скромным фигурам из более ранних живописных и скульптурных произведений, в которых не было такой откровенной чувственности и телесности. Более того, Донателло изваял свободно стоящую скульптуру, которая не поддерживалась ни нишей, ни каким-либо другим архитектурным элементом: Давид горд, даже дерзок в своей наготе. Он напоминает античных Венер, демонстрируя не только то, что Донателло по уровню мастерства равен любому античному скульптору, но и то, что человек в своем естественном виде, каким его сотворил Бог, является подходящим объектом для внимания и восхищения широкой публики.

К концу века мужские обнаженные фигуры стали обычным делом – от рисунка Леонардо «Витрувианский человек» до «Давида» Микеланджело (1504). Обнаженные женские фигуры встречались реже; первыми из них стали «Рождение Венеры» Боттичелли (1484), «Ева» Ганса Мемлинга (1485–1490), один из эскизов Микеланджело для «Погребения Христа» (1500) и соблазнительная «Спящая Венера» Джорджоне (1508). В начале XVI в. благодаря работам Джованни Беллини и Тициана эротическое изображение женского обнаженного тела стало отдельным видом искусства. Кроме обнаженного тела, художники и скульпторы начали более открыто показывать и откровенные эмоции человека – примерами могут послужить «Пьета» Микеланджело (1498–1499) и его же «Восставший раб» (1513). Человечество теперь изображали не просто как смиренных получателей благословения или гнева Божьего: люди сами по себе стали темой для серьезного изучения.