Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Пьер Абеляр был старшим сыном бретонского рыцаря, который призывал своих детей научиться читать еще до того, как они смогут поднять меч. Вдохновленный несколькими текстами Аристотеля, сохранившимися благодаря переводам Боэция, выполненным в VI в., Абеляр быстро продвинулся в изучении логики. Вскоре он «не пользовался более никаким оружием, кроме слов». Но это вовсе не означает, что Абеляр был пацифистом: его слова были острее и опаснее, чем мечи большинства воинов. Он учился у Гильома из Шампо в школе Святого Виктора в Париже, но вскоре победил учителя в дебатах. Его слава как ученого быстро распространилась, и в 1115 г. он уже читал лекции в соборной школе Нотр-Дама, на них собирались сотни людей. Абеляр был академической звездой своей эпохи.

Именно тогда, в зените славы, он влюбился в Элоизу, племянницу служившего в том же соборе каноника Фульбера. Он соблазнил ее, и Элоиза забеременела. Фульбер не очень обрадовался новости: он приказал варварски оскопить Абеляра. Униженный Абеляр удалился в аббатство Сен-Дени на севере Парижа. Там, в свободное от препирательств с собратьями-монахами время, он написал свою первую богословскую книгу о святой Троице. К сожалению, после этого в 1121 г. его обвинил в ереси провинциальный синод в Суассоне. Когда его признали виновным и заставили сжечь книгу, он решил стать отшельником. Он выстроил себе часовню, которую назвал Параклетом, и отрешился от мира. Но мир не отрешился от него. Вскоре вокруг Параклета стали ставить палатки ученики. Через двадцать лет после первого обвинения в ереси, когда ему было уже за шестьдесят, Абеляр резко выступил против Бернарда Клервоского, который хотел искоренить его опасное учение. По предложению Абеляра, надеявшегося восстановить свое доброе имя, в Сансе организовали дебаты между двумя великими ораторами. Но в ночь перед дебатами Бернард тайно обратился к епископам, входившим в совет, который был собран для оценки выступлений. После этого Абеляр вообще отказался говорить в свою защиту. Его снова признали виновным в ереси, и на следующий год он умер под защитой аббата Клюни.

Абеляр приводил в ярость стольких церковников не только потому, что был воинственным и однажды соблазнил племянницу каноника. И не потому, что применял логику Аристотеля. Все из-за его собственных достижений в логике и диалектике и из-за того, что он использовал эти формы рассуждения, рассматривая вопросы веры. В то время господствовало мнение, что логические рассуждения – это хорошо, но только в том случае, если не применять их к религии. Абеляр бесстрашно выступал против этого предрассудка. В своей книге «Да и нет» он рассмотрел 158 противоречий в трудах отцов церкви, изучая их с двух противоположных точек зрения и поднимая множество радикальных тем для обсуждения. Например, первый же принцип в «Да и нет» таков: «вера поддерживается разумом или не поддерживается им». Задаваясь вопросом, поддерживает ли логика веру или подрывает ее, он в открытую выступает против библейского мнения, что «без веры не существует понимания». Для нас подход Абеляра кажется прямолинейным: мы считаем, что наши мысли рациональны; соответственно, мы с недоверием отнесемся к тому, кто говорит, что нечто является рациональным только потому, что он в это сильно верит. Но до времен Абеляра вера сама по себе была способом понимания. Именно Абеляр сформулировал принцип «сомнение ведет к любопытству, а любопытство ведет к истине». А еще он дал своему приложению логики к религии имя – «теология»[19].

«Да и нет» показывает, насколько бесстрашен был Абеляр и как далеко был готов выйти за границы ортодоксальности. Используя свою диалектическую технику – рассматривая проблему с двух противоположных точек зрения, чтобы обнаружить и разрешить противоречия между ними и, соответственно, точнее ответить на исходный вопрос, – он выдвинул несколько идей, которые для того времени были просто опасными. Например, выдвигая предположение: «Бог может знать все», он подразумевал, что Бог, возможно, знает не все. В том же духе он предположил: «Все возможно для Бога или не все». Заявить в XII в., что Бог может быть не всемогущим – это, скажу я вам, весьма эпатажно. В «Да и нет» было даже такое предположение: «Бог может быть причиной или творцом зла или не может». Обычно Абеляр не становился полностью на сторону божественной непогрешимости, как сделал бы Бернард Клервоский; он оставлял вопрос открытым, чтобы люди делали собственные выводы. Более того, он заявлял, что все взгляды, даже почитаемых отцов церкви, являются просто мнениями и, соответственно, могут быть ошибочными. Даже такой рационализм в XII в. казался многим чрезмерным: ставить под сомнение труды святых отцов – это фактически ересь. Но Абеляр не остановился и на этом. Традиционалисты уходили от вопроса, является ли Бог делимой или неделимой троицей существ, говоря о мистическом союзе, а он лишь насмехался над ними. Утверждать, что Бог-Отец – это то же самое существо, что и Бог-Сын, просто глупо, настаивал он, ибо как любое существо может родить само себя? В то время когда большинство комментаторов пытались примирить противоположные взгляды отцов церкви, создавших средневековое богословие, Абеляр решил эксплуатировать эти разногласия.

Если говорить об этике, то воззрения Абеляра были не менее опасными. Он заявил, что самый важный фактор при определении виновности – намерение. Короче говоря, если вы совершили злодеяние случайно, то вы менее виновны, чем человек, совершивший то же злодеяние сознательно. Ваша (малая) вина – в вашей небрежности, а не в преступных намерениях. Более того, в некоторых обстоятельствах намерение может быть единственным фактором, отделяющим виновность от невиновности. Если брат и сестра, которых разлучили при рождении, и они никогда не знали друг друга, познакомились во взрослом возрасте, поженились и родили ребенка, то, несмотря на явный инцест, их нельзя за него наказывать, потому что они даже не подозревали о своем преступлении. Проблема состояла в том, что согласно принципу, лежащему в основе этой точки зрения, выходило, что феодалы, епископы и судьи не могут наказывать за все преступления одинаково, не творя несправедливости. Абеляр не только косвенно, но и прямо выступал против моральных кодексов, продвигаемых церковью. Например, он рассуждал следующим образом: удовольствие от сексуальных отношений в браке – такое же, как вне брака. Следовательно, если это удовольствие вне брака грешно (как утверждает церковь), значит, в браке оно тоже грешно, потому что таинство брака грех не убирает. Но, поскольку половые отношения в браке необходимы для человечества, не мог же Бог сделать его выживание зависимым от греха? Соответственно, грешность внебрачного секса можно и нужно ставить под сомнение. Еще более неоднозначным стало его утверждение, что те, кто распяли Христа, не были грешниками, потому что никак не могли знать о божественной природе Христа и действовали в соответствии с тем, что считали правильным. Полагаю, вам понятно, почему у него начались проблемы.

Абеляр был не единственным, кто искал новые истины. Ученые в Южной Европе узнали, что сокровищница знаний Древнего мира не погибла вместе с Римской империей, как они считали до этого, а сохранилась в арабских библиотеках Испании и Северной Африки. Реконкиста не только медленно забирала территорию у мусульман, но и обеспечивала доступ к литературе и знаниям далекого прошлого. Христиане захватили Толедо в 1085, а Сарагосу – в 1118 г… Вскоре небольшая армия переводчиков со всей Европы, работавших в городах Испании и Южной Франции, начала искать истины, спрятанные в арабской литературе, – со всем рвением банды копателей, дорвавшихся до гробницы с сокровищами. Нам известны имена Аделарда Батского, Роберта Кеттонского и Роберта Честерского (Англия); Герарда Кремонского и Платона из Тиволи (Италия); Германа Далматинского (Австрия) и Рудольфа из Брюгге (Нидерланды), которым помогали многие испанские евреи. Поддерживаемые Раймондом, епископом Толедским, и Михаилом, епископом Тарасонским, они переводили целые библиотеки философских, астрономических, географических, медицинских и математических трудов. Как мы уже видели, после перевода на латынь эти тексты могли быть прочитаны и переписаны любым ученым или монахом Запада. Вместе со знаниями Древнего мира христианский мир получил еще и работы великих мусульманских математиков. В 1126 г. Аделард Батский перевел «Астрономические таблицы» аль-Хорезми, познакомив Запад с арабскими цифрами, десятичными дробями и тригонометрией. В 1145 г. Роберт Честерский перевел «Китаб аль-джабр ва-ль-мукабала» того же автора, назвав книгу на латыни Liber algebrae et almucabola («Книга об алгебре и аль-мукаболе»); он стал изобретателем слова «алгебра» и познакомил европейцев со способами решения квадратных уравнений. Самым выдающимся из всех переводчиков был Герард Кремонский, который до смерти в 1187 г. успел перевести на латынь не менее 71 древнего текста, в том числе «Альмагест» Птолемея, «Начала» Евклида, «Сферику» Феодосия и множество философских и медицинских трудов Аристотеля, Ибн Сины, Галена и Гиппократа[20].

Кроме городов Испании и Южной Франции, где трудились вышеупомянутые переводчики, было еще два важных центра, которые сделали давно утерянные тексты доступными европейским ученым. В Константинополе многие древние труды уцелели в греческих оригиналах. Именно там в 1136 г. Джакопо из Венеции перевел «Вторую аналитику» Аристотеля – «новую логику», названную так, чтобы отделить ее от «старой логики», переведенной несколько столетий назад Боэцием. В норманнском королевстве Сицилия были найдены греческие свитки, сохранившиеся с тех времен, когда остров контролировала Византия. Нашли там и арабские книги – тех времен, когда Сицилия была под властью мусульман. Чтобы ублажить сицилийских королей-интеллектуалов, Рожера II и его сына Вильгельма I, придворные переводчики в Палермо перевели на латынь диалоги Платона «Менон» и «Федон», «Метеорологию» Аристотеля, различные работы Евклида, а также «Оптику» и «Альмагест» Птолемея. Кроме того, они перевели фундаментальный географический труд Мухаммада аль-Идриси, включавший в себя карту мира, которая простиралась от Исландии до Азии и Северной Африки.

Действительно ли все эти открытия изменили христианский мир в целом? Как интеллектуальные достижения XII в. повлияли на среднего крестьянина из Центральной Франции? Непосредственно – не очень сильно, по крайней мере, не в такой степени, как способность расчистить несколько дополнительных акров земли и прокормить большую семью. Однако считать, что любая важная перемена должна напрямую и немедленно влиять на все население, было бы одновременно нереалистично и примитивно. Это все равно, что спрашивать, как специальная теория относительности Эйнштейна повлияла на фабричных рабочих XX в.: возможно, она не была важной в 1905 г., когда ее опубликовали, но в 1945 г. она потрясла мир – взрывные выводы из нее покончили со Второй мировой войной. Если говорить об интеллектуальном возрождении XII в., то новая логика Аристотеля медленно просочилась даже в самые нижние слои общества. Появился новый подход к знаниям. Логика научила людей, которые до этого лишь составляли все более и более толстые энциклопедии, что знание – это не просто вопрос накопления большого количества фактов, не менее важно и качество этих фактов. Писатели вроде Иоанна Солсберийского, который посещал лекции Абеляра в 1136 г. и в конце концов стал епископом Шартра, был лишь одним из многих интеллектуалов той эпохи, на которых новая логика оказала огромное влияние. Перефразируя одно из самых его знаменитых изречений: неважно, какие три места паломничества заявляют об обладании головой Иоанна Крестителя – важно только то, в какой церкви находится настоящая голова. А еще просто вспомните, что цифры, которыми мы сегодня пользуемся для расчетов, – арабские, и вы поймете, в каком огромном долгу находитесь перед мусульманскими математиками, чьи работы были переведены в XII в. Вы пробовали умножать или делить римскими цифрами? Можете себе представить, как умножать число π (3,1415926536…) римскими цифрами? Что еще важнее, до переводов арабских трактатов не существовало концепции нуля. Но нуль – это огромная круглая дыра, из которой со временем вышло множество других математических концепций. Поиски новых знаний, возможно, не сильно интересовали крестьян в полях и очень медленно доходили до среднего человека на улице, но без них будущее Европы было бы совсем другим.

Медицина

Одна из отраслей науки XII в., все-таки оказавшая непосредственное влияние на жизнь людей, – медицина. Конечно, сама по себе медицина была явлением не новым. Врачи были и в Древнем мире, а медицинские идеи в той или иной форме передавались сквозь века. Англосаксонские «лечебники» и их континентальные аналоги были вполне доступны, равно как и траволечение. Рабан Мавр посвятил медицине целую главу своей энциклопедии, а писатель VII в. Исидор Севильский вставил около дюжины текстов Галена, врача II в., в свою книгу знаний. Но вот систематического набора медицинских текстов не существовало. Врачей было очень мало, хирургов вообще не было. Не было и формального медицинского образования. Более того, многие верили, что медицинское вмешательство – это попытка пойти против воли Бога. Христианские писатели раннего Средневековья, например Григорий Турский, делали особый акцент на аморальности медицины: врачи пытались изменить Божий приговор. Он приводил примеры того, как мужчин и женщин справедливо наказывали за то, что они искали медицинской помощи, – и того, как других исцелял святой елей после того, как врачи оказались бессильны. Такие взгляды сохранились и в XII в. – свидетельством этого является, например, заявление Бернарда Клервоского, что «обращаться к врачам и принимать лекарства не соответствует религии и противоречит чистоте»[21].

Резкое заявление Бернарда станет чуть более понятным, если мы посмотрим на некоторые медицинские процедуры, которые применяли в X и XI вв., и увидим, что большую роль в медицине играли суеверия. Рецепты лекарств, в частности, включали в себя экскременты или фрагменты тел животных, а также заклинания или обереги. Думаю, достаточно будет одного примера из англосаксонского «лечебника»:

Против рака возьмите козью желчь и мед, смешайте в одинаковых пропорциях и приложите к ране. [Или же] сожгите свежую собачью голову дотла и приложите пепел к ране. Если рана после этого не уйдет, возьмите кал мужчины, хорошо высушите его, растолките в пыль и приложите к ране. Если же и этим способом вы не смогли вылечить пациента, вы не сможете его вылечить никак[22].

В таком контексте слова Бернарда о том, что медицина «противоречит чистоте», кажутся вполне оправданными.

В XII в. медицинские знания оказались систематизированными, появился научный подход, врачей и хирургов стали централизованно обучать, и, что важнее всего, удалось искоренить многие суеверия, которых до этого в дисциплине было более чем достаточно. Да, в медицинских знаниях все равно осталось немало астрологии, но даже ее систематизировали и стали относиться к ней как к науке, избавившись от заклинаний и оберегов, которые до этого часто использовались при лечении.

В монастырях XII в. медицина тоже активно развивалась. Главный пример – большой сборник медицинских рецептов, составленный аббатисой Хильдегардой Бингенской, хотя он, конечно, не так знаменит, как ее музыка. Однако по большей части новые методы, которые стали доступны на Западе, были завезены из арабского мира – в том числе труды древнегреческих врачей Гиппократа и Галена и влиятельных арабских медиков, развивших их учения: Ибн Сины (Авиценны), ар-Рази (Разеса), аз-Захрави (Альбукасиса), Хунайна ибн Исхака (Иоанниция). Гиппократ, «отец медицины», жил в V в. до н. э. и известен множеством медицинских трудов; даже сейчас большинство врачей, заканчивая обучение, дают клятву Гиппократа в ее модифицированной версии. Гален, живший во II в. н. э., расширил теорию Гиппократа о четырех жидкостях в организме: черной желчи, желтой желчи, крови и флегме. Считалось, что поддержание баланса этих влаг обеспечивает здоровье. Около 17 его малых работ были доступны на латыни в XI в., но в XII в. перевели десятки других[23]. Авиценна был арабским ученым XI в., который усвоил учения Галена и Гиппократа и написал энциклопедию медицины в пяти томах, названную им «Каноном врачебной науки». Эту энциклопедию перевел Герард Кремонский, и ее долговечность в качестве учебника потрясает: в знаменитой медицинской школе Монпелье по ней учили вплоть до 1650 г. Разес, персидский врач, умерший в X в., написал огромное количество медицинских книг, в том числе две важных энциклопедии («Медицинскую книгу, посвященную Мансуру» и «Всеобъемлющую книгу по медицине»), работы по отдельным болезням, а также общую критику Галена. Альбукасис был выдающимся автором арабских книг по хирургии. Иоанниций перевел 129 трудов Галена на арабский язык, сохранив их для потомства. Кроме того, он написал влиятельное предисловие к трудам древних врачей, которое перевели на латынь под названием «Исагогика».

Эти переводы появлялись параллельно с развитием систематического медицинского образования. К 1100 г. город Салерно в Южной Италии уже обладал репутацией центра медицинского образования – в основном благодаря инициативе епископа Альфана, организовавшего сотрудничество с Константином Африканским из Туниса; тот в конце XI в. перевел немало важных медицинских трактатов. В первой половине XII в. в Салерно составили программу обучения студентов-медиков. Она называлась «Артичелла» и состояла из «Исагогики», гиппократовских «Афоризмов» и «Прогностики», «Об урине» Теофила и «О пульсе» Филарета; к 1190 г. в него также добавили предисловие к Галену. Выпускники Салерно могли рассчитывать на денежные должности в королевских семьях Европы. Но феодалы более низкого ранга тоже могли воспользоваться присутствием медиков при дворе: по выражению Иоанна Солсберийского, у врачей «есть две максимы, которые они ни за что не нарушат: не обращайте внимание на бедняков и никогда не отказывайтесь брать деньги у богачей»[24]. Для менее богатых вскоре были разработаны специальные методы поддержки здоровья – режимы, – и им тоже стали учить в Салерно и распространять в форме поэм и назидательных текстов. Таким образом, хотя еще в 1100 г. мало кто достаточно разбирался в медицинских текстах, чтобы взять на себя ответственность за понимание и лечение болезней, к 1200 г. уже появилась небольшая, но растущая прослойка квалифицированных врачей, которые заявляли, что разбираются в системах, управляющих здоровьем организма, и готовы лечить тех немногих, у кого есть деньги на их услуги.

Навыки хирургов улучшались вместе с развитием медицины. В начале века хирургия на Западе ограничивалась кровопусканием, прижиганием больных мест, вскрытием гнойников, перевязыванием сломанных конечностей, обработкой ран и ожогов с помощью трав и ампутацией конечностей, пораженных гангреной или раком. Дальнейшему развитию европейской медицины помогли встречи христиан с евреями и мусульманами на Святой земле: солдат и паломников лечили врачи всех религий и национальностей. Был описан знаменитый случай, когда врач-сириец лечил рыцаря с абсцессом на ноге и женщину, которую беспокоила лихорадка. К ноге рыцаря он приложил небольшую припарку, и рана начала заживать. Женщина тоже начала выздоравливать благодаря его усилиям (он прописал ей определенную диету), но потом за ними ухаживать взялся врач-христианин, который не верил, что сириец может им помочь. Этот врач спросил рыцаря, хочет он жить с одной ногой или умереть с двумя. Получив очевидный ответ, врач взял топор и отрубил ему ногу. Понадобилось два удара, после которых «мозг истек из кости, и пациент немедленно умер». Что же касается женщины, то после лечения от врача-христианина она вернулась к прежнему рациону питания, и лихорадка вернулась. Увидев, что ее состояние ухудшилось, врач вырезал у нее на коже головы крест, добравшись до кости, и втер в него соль. Что неудивительно, она тоже вскоре после этого умерла[25]. Если даже эти рассказы сильно преувеличены, совершенно ясно, что в Святой земле, где мусульманские и христианские врачи лечили одних и тех же пациентов, более системный подход арабов явно произвел впечатление.

Хирургия тоже развивалась благодаря образованию. Из переводов Разеса, Альбукасиса и Авиценны в 1170 г. составили корпус хирургических знаний. В работах Альбукасиса, в частности, описывались инструменты, необходимые для выполнения операций, так что хирурги получили возможность делать что-то большее, чем просто обрабатывать раны и ампутировать конечности. К этому времени хирургию преподавали как отдельную дисциплину не только в Салерно, но и на севере Италии – в частности, этим занимался Руджерио Фругарди. Его книга «Хирургическая практика», вышедшая под редакцией его ученика Гвидо Аретино около 1180 г., стала первым научным трудом западного ученого о хирургии.

Фармакологию, третью медицинскую науку, тоже стали изучать в XII в. в Южной Европе. Некоторые лекарственные рецепты сохранились с древних времен: рыльца шафрана, например, были известным средством от подагры. Но в травниках предыдущих столетий содержалось довольно мало по-настоящему эффективных лекарств. Ситуацию опять-таки изменили арабские ученые. Благодаря переводу «Канона врачебной науки» Авиценны, сделанному Герардом Кремонским, удалось заложить основу теории фармакологии, где использовались не только травы, но и минералы. Мы до сих пор используем арабские слова «алкоголь», «алкалин» (щелочь), «алхимия» и «эликсир» – одного этого достаточно, чтобы увидеть, насколько глубоким было влияние арабского мира на наши научные знания. К 1200 г. латиноязычные писатели уже начали составлять собственные фармакопеи. Примерно в это время был издан «Антидотарий Николая» – скорее всего, в Салерно. В этих книгах мы видим медицинский подход к болезням, свободный от суеверий, заклинаний и оберегов. И, поскольку большинство знаний были получены из переводов с арабского, они не содержали христианских догм.

Как мы увидим в этой книге, распространение медицины в западном обществе проходило в несколько этапов. В 1100 г. медиков в Европе практически не было, а вот к 1200 г. появились сотни врачей, которые умели лечить болезни и травмы – или, по крайней мере, считалось, что умели. Конечно, лишь очень немногим были по карману их услуги; тем не менее именно в XII в. начался процесс, благодаря которому мужчины и женщины стали доверять свое физическое спасение другим людям, а не Богу, и начали систематически применять медицинские стратегии для борьбы с болезнями, а не рассчитывать на молитвы или колдовство. В целом это можно считать одной из самых серьезных перемен из всех, которые мы рассматриваем в этой книге.

Верховенство закона

В предыдущем столетии законы в Европе были весьма разнообразными. В некоторых итальянских городах-государствах сохранились искаженные версии древнего гражданского права Римской империи, известного как римское право. Другие следовали ломбардским феодальным законам. На севере сохранялись старые племенные франкские и германские законы. Не существовало ни статутного права, ни тем более международного. Кроме всего прочего, своды законов в разных регионах довольно сильно разнились: читать умело так мало людей, что законы не распространялись в письменной форме, и судьи полагались в основном на свою память – и собственное мнение. Когда Англию завоевали в 1066–1071 гг., законы страны лишь отчасти изменились на основе норманнского феодального права: некоторые старые «суды» (законы) и обычаи англосаксов сохранились. В некоторых местах для слушания дела собирали присяжных; в других обвиняемому приходилось проходить тяжелые мытарства: испытание водой (его связывали и бросали в реку), испытание огнем (он должен был нести раскаленную докрасна подкову) или испытание боем (доказательством правоты была победа в поединке). Испытание боем иногда также применялось для разрешения судебных тяжб между истцом и ответчиком, например по поводу того, кто должен владеть землей. Даже законы, управляющие церковью, – каноническое право – разнились в разных регионах: местные епископы сами определяли, какие именно ограничения должны действовать в их епархиях. Учитывая сложившуюся ситуацию, неудивительно, что законы никто толком не изучал: юриспруденции как таковой не существовало.

Ситуация начала меняться в конце XI в. на севере Италии. Торговля между городами-государствами требовала надежных, стандартизированных законов. В 1076 г. в Болонье была найдена копия «Дигесты», сборника лучших юридических практик Римской империи. Это была лишь часть более крупного сборника трудов о римском праве, Corpus iuris civilis, составленного Юстинианом, византийским императором VI в. Но вскоре удалось обнаружить уже весь свод Юстиниана, и его стали активно изучать. В начале XII в. Ирнерий, замечательный преподаватель права из Болоньи, объяснил своим ученикам смысл каждой части «Свода» с помощью серии пояснений и комментариев. Кроме того, он написал трактат «Вопросы о тонкостях права», благодаря которому начались дебаты о противоречиях среди юридических авторитетов. В следующем поколении группа юристов, известных как глоссаторы, продолжила работу Ирнерия, постоянно пересматривая «Дигесту» и адаптируя ее к реалиям XII в. Болонская юридическая школа становилась все более знаменитой и важной, и в 1155 г. был издан декрет, помещавший ее под личную защиту императора. Ирнерий не только сделал Болонью крупным центром изучения законов, но и восстановил юриспруденцию на Средиземноморском побережье и в южных регионах Священной Римской империи. К концу века римское право стало международным юридическим языком континентальной Европы.

Около 1140 г. монах Грациан, который почти наверняка читал лекции в Болонье, составил авторитетный сборник канонов – законов, подпадавших под юрисдикцию церкви. Результат, формально носивший название «Согласование несогласованных канонов», но более известный как «Декрет Грациана», был попыткой избавиться от разногласий между крупными сборниками канонов, циркулировавшими в Европе. Для этого он применил диалектический метод Пьера Абеляра, впервые использованный в «Да и нет»: он составил список разногласий и привел аргументы за и против каждой интерпретации. Вскоре «Декрет» стал самым авторитетным изданием по каноническому праву, и его начали расширять с помощью декреталий, или религиозных законов, издаваемых папами, в частности папой Александром III, занимавшим апостольский престол с 1159 по 1181 г. Важность этого для всего христианского мира очень трудно переоценить: теперь всей церковью и всеми, кто к ней принадлежал, управлял единый свод законов. Ибо церковное право рассматривало не только правила поведения духовенства (в частности, симонию и браки священников) и преступления, совершаемые духовенством, – оно еще и регулировало нравственное поведение всех христиан: сексуальное поведение, коммерческие отношения и труд, жульничество, взяточничество и подлог, крещение, брак и похороны, церковные праздники, составление завещаний и принесение клятв. Под церковное право подпадали абсолютно все.

Кроме римского права и канонического права, в XII в. появилась и законодательная деятельность. Если, будучи главой государства, папа римский издает декреталии, которые имеют законную силу для всех его «подданных», то короли тоже могут так делать. Император Фридрих Барбаросса издавал статуты для поддержки мира с 1152 г.; к концу века издавать законы стали также короли Франции и графы Фландрии. Одним из практических результатов стало распространение смертной казни. Послание было простым и однозначным: соблюдай закон – или умрешь.

Англия пошла по другому пути. Вакарий, эксперт по римскому праву, был приглашен в страну архиепископом Кентерберийским в 1143 г., но король Стефан решил, что этот новый вид права угрожает королевской прерогативе, и заставил его замолчать. Таким образом, в стране сохранились старые англосаксонские законы и обычаи, подкрепленные норманнским правом. Но право в Англии тоже не стояло на месте. Следующий король, Генрих II, произвел настоящую революцию в праве благодаря административным актам королевского совета. В 1164 г. Кларендонские постановления провели границу между юрисдикцией светского и церковного суда. Через два года была издана Кларендонская ассиза: от шерифов каждого графства потребовали разузнать, кто убивал, грабил и воровал в графстве с тех пор, как король взошел на трон в 1154 г., и кто укрывает преступников, совершивших эти преступления. Вне зависимости от индивидуальных привилегий феодалов и местных обычаев преступников нужно было доставить в суд, собрать присяжных, а обвиняемых подвергнуть испытанию водой. Впервые по всей Англии потребовали собрать суды присяжных, чтобы осудить преступников. Королевские судьи ездили по стране и выносили приговоры на выездных сессиях. В Нортгемптонской ассизе 1176 г. Генрих II потребовал от шерифов отслеживать и некоторые другие преступления: фальшивомонетничество, подделку документов и поджоги. Кроме того, он разработал систему, согласно которой судьи должны были ездить по шести «округам» страны и судить всех преступников, пойманных местными властями, – отсюда происходят современные окружные судьи. Коронеры должны были конфисковать имущество виновных в пользу короны. К концу века шерифы председательствовали в судах всех графств наравне с помещиками и сотниками. Кроме того, в Вестминстере располагались центральные суды для отправления правосудия, где частные лица могли разбирать свои дела. Эта юридическая революция вдохновила Ранульфа де Гленвиля на написание «Трактата о законах и обычаях Английского королевства», изданного около 1188 г.; эта работа легла в основу гражданского права Англии, из которого, в свою очередь, выросло право Соединенных Штатов Америки, Канады, Австралии и Новой Зеландии.

Заключение

Вопрос о переменах в XII в. особенно ярко показывает, насколько относительно наше историческое восприятие. Если бы мы могли спросить человека из XII в., какое событие из произошедших в его время было самым важным, он бы, скорее всего, назвал завоевание Иерусалима Саладином в 1187 г. То была переломная точка в отношениях между христианами и Богом: те, кто считал, что Бог всегда стоит на стороне христиан, пережили кризис доверия. Но с нашей точки зрения потеря Иерусалима и последовавший за ней Третий крестовый поход – это довольно малозначимые события. Равно как и большинство технологических открытий той эпохи. Моряки уже начали применять магнитный компас (впервые его описал в этом веке Александр Неккам) и астролябию, но никаких великих географических открытий не совершили. Эти инструменты в XII в. еще не успели широко распространиться.

Рассматривая пять вышеописанных изменений – рост населения, расширение сети монастырей, интеллектуальное возрождение, развитие медицины и верховенство закона, – мы можем с уверенностью сказать, что первое из них стало фундаментом для всех остальных. Да, жизнь простолюдинов, обрабатывавших землю, в 1200 г. наиболее заметно отличалась от жизни их предков век назад благодаря появлению сводов законов и их систематическому применению. Если вы считаете, что изобретение мобильного телефона стало одной из самых значительных перемен в истории человечества, задайте себе вопрос – так ли это важно, как обеспечение закона и правопорядка? В каком обществе вы предпочтете жить – там, где не действуют законы, или там, где не действует мобильная связь? Но я считаю, что даже вопросы закона и правопорядка второстепенны по отношению к росту населения. На самом базовом уровне жизнь в 1200 г. отличалась от жизни столетием раньше тем, что у людей стало больше земли, больше излишков урожая и повысилась вероятность того, что они смогут обеспечить себе и детям пропитание и пережить следующий год.

Главный агент изменений

Ни одна великая перемена XII в. не была результатом деятельности одного-единственного человека. Демографический рост был обусловлен погодой и распространением новых методов земледелия, а не политикой какого-либо правителя. Генрих I и Генрих II оказали большое влияние на правоприменение в Англии, но в масштабах Европы их деятельность была довольно незначительной. Ирнерий сыграл большую роль в развитии юридического образования и возвращении юриспруденции, но он был лишь первым из многих учителей. То же самое можно сказать и о переводчиках арабских текстов, благодаря которым случился интеллектуальный ренессанс. Герард Кремонский намного опережает остальных по значимости и количеству переводов, но так или иначе даже он был лишь одним из многих переводчиков; интеллектуальное развитие XII в. продолжилось бы и без него. Грациан был, по сути, компилятором: если бы он в тот момент не представил свою коллекцию канонов, то церковь приняла бы чей-нибудь другой сборник. И, как бы ни соблазнительно было назвать главным агентом изменений Аристотеля, это будет как-то лицемерно. Если бы ученые XII в. не обнаружили его трудов и не поняли их ценности, то они бы так навсегда и затерялись в арабских библиотеках и не оказали никакого влияния.

Основные кандидаты на «должность» главного агента изменений – это два великих соперника начала XII в. Бернард Клервоский вдохновил тысячи людей принять крест и присоединиться ко Второму крестовому походу. Тысячи других людей он призвал в орден цистерцианцев, влиял на выборы папы римского и поспособствовал развитию того, что я назвал «монастырской сетью». Но Второй крестовый поход в результате ни к чему не привел, а многие короли отказались принять кандидатуру Иннокентия II. В попытке нанести поражение рационализму Пьера Абеляра он показал себя полной противоположностью «агента изменений» – он стремился тормозить интеллектуальное и социальное развитие. Соответственно, почетное звание получает гениальный, но невыносимый, неуживчивый и высокомерный Пьер Абеляр. Его рационализм был новаторским, и очень трудно предположить, что кто-то другой мог разработать такие же идеи. Настоящее влияние его теологии (которую Бернард Клервоский называл «глупологией») проявилось в следующем веке, когда Фома Аквинский вывел рационализм на новый уровень, но даже в XII в. Абеляр изменил многое. Грациан использовал его диалектический метод в своем «Декрете». Во всех университетах открывались факультеты богословия – они отдали предпочтение рассуждениям Абеляра, а не призывам Бернарда к безоговорочной вере. Представьте, что бы получилось, если бы сегодняшние университеты, по примеру Бернарда, не ставили под сомнение получаемые знания, даже если они противоречат сами себе. Благодаря тому, что он сделал Аристотеля самым выдающимся философом в глазах ученых XII в., благодаря созданию богословия, своей этике, критическому методу мышления и косвенному влиянию на нравственные законы всего христианского мира посредством «Декрета Грациана», именно Пьер Абеляр кажется мне главным агентом изменений в XII в.

1201–1300

Тринадцатый век

В 1227 г. Ульрих фон Лихтенштейн, рыцарь из Штирии (регион в Австрии), отправился в путешествие, переодевшись богиней Венерой; костюм включал в себя в том числе две длинные светлые косы. И везде, где бы он ни оказывался, от Италии до Богемии, вызывал встречных рыцарей на бой. Потенциальным противникам он обещал в дар золотое кольцо, если они выйдут против него три раза; если же он победит, то они должны поклониться на все четыре стороны в честь его дамы. По словам Ульриха, он «преломлял копья» 307 раз в месяц. Однако случались и неудачи: например, однажды он рухнул с большой высоты, когда корзина, в которой его поднимали к окну башни его возлюбленной, порвалась. Тем не менее даже такие происшествия не помешали ему повторить приключение 13 лет спустя. В 1240 г. сорокалетний фон Лихтенштейн переоделся королем Артуром и вместе с шестью спутниками отправился в новое путешествие, разрешая всем, кто готов «ломать копья» с ним, присоединиться к их компании Круглого стола. На склоне лет он написал роман, в котором сокрушался об упадке куртуазной любви. Удивителен контраст между его беспечным романом, где он практически насмехается над предпочтениями того времени, и битвами не на жизнь, а на смерть, в которых участвовали рыцари XII в., привычные к хрусту собственных зубов от удара палицы противника по шлему.

Самоироничная, донкихотская, воинственная, но романтическая фигура Ульриха фон Лихтенштейна символизировала новое направление в европейской культуре. Мы вспоминаем сладкозвучные арфы и флейты менестрелей XIII в., юмор «Игры Даниила» (своеобразного религиозного мюзикла, написанного в соборе Святого Петра в Бове), игривых горгулий и мизерикордии, украшавшие церкви по всей Европе. Есть что-то провокационное и в любви Ульриха к переодеванию, хотя из других записей он известен нам как ответственный и весьма эффективный региональный администратор. На какое-то мгновение можно даже представить тринадцатое столетие ярким, приятным летом удовольствия, полным оптимизма, выраженного в английских народных песнях того периода – «Весело, пока длится лето» («Miri it is while summer y-last») и «Лето настает» («Sumer is i-coming in»). Но потом придется напомнить себе, что в начале этого века мы видели вершину папского могущества – в те годы, когда трон занимал бескомпромиссный Иннокентий III (1198–1216). В том же веке случилось не менее шести крестовых походов, в том числе и печально знаменитый Четвертый крестовый поход, проповедь о котором произнес Иннокентий III, но направленный против христианского Константинополя по наущению жадных венецианцев. После призыва Иннокентия возобновить сражения в Испании королевства Арагон, Наварра, Кастилия и Португалия объединились, чтобы разгромить династию Альмохадов в битве при Лас-Навас-де-Толосе в 1212 г. Под натиском христианских армий в 1236 г. пала Кордова, а в 1248 – Севилья; к 1294 г. весь Пиренейский полуостров, не считая Гранады, был в руках христиан. Иннокентий III также издал буллу, санкционировавшую Ливонский крестовый поход: немецкие и датские войска отправились в Ливонию и Эстонию, чтобы силой обратить в христианство последних язычников Европы. Тот же самый папа стоял и за Альбигойским крестовым походом, в котором Симон де Монфор во имя христианской праведности уничтожил тысячи «еретиков»-катаров на юго-западе Франции. Когда в 1209 г. де Монфор полностью вырезал население Безье, сопровождавший его папский легат, как говорят, приказал ему не разбираться, кто здесь катары, а кто – невинные католики. «Убивайте всех, Господь узнает своих», – сказал ему клирик. И наконец, но не в последнюю очередь, это столетие увидело ужасные зверства монгольских армий Чингисхана, которые в итоге можно посчитать самым страшным геноцидом в истории человечества. Мы не знаем, сколько точно человек было убито, но, по некоторым оценкам, около 30 миллионов – а все население мира в ту пору не превышало 400 миллионов.

Даже развлечения в этом веке отличались жестокостью. Турниры, конечно, были весьма торжественным зрелищем, где рыцари в роскошной геральдической одежде защищали свою честь, но схватки зачастую оканчивались смертью участников. Аналогии с современным регби или американским футболом, которые проводят некоторые историки, совершенно неуместны. Посмотрите хотя бы, что случилось с правящим домом Голландии. В 1223 г. на турнире погибает граф Голландии, в 1234 г. – его сын и наследник, а спустя четыре года – младший сын, бывший регентом во время малолетства его внука. Если бы три поколения какого-нибудь европейского королевского дома погибли во время игры в регби, сравнение было бы более-менее обоснованным, но по степени опасности рыцарские турниры XIII в. намного превосходили любое современное развлечение. В 1241 г., через год после веселого путешествия Ульриха, переодетого королем Артуром, на одном-единственном турнире в германском Нойсе погибло более 80 рыцарей[26]. Чем дольше мы размышляем над XIII в., тем труднее сопоставить кровопролитие с фривольностью рыцарских романов, веселыми песнями о приходе лета и дуэлями в женской одежде.

Но если отойти чуть подальше, то вы поймете, что эти непримиримые вроде бы крайности словно обрамляют более широкую линейку общественных явлений. Расцвет культа рыцарства начался после изобретения геральдики в третьей четверти предыдущего века. Ульриховский стиль стихосложения следует жанру куртуазных романов в артуровской традиции, но вместе с тем напоминает и автобиографическую трубадурскую поэзию, зачинателем которой стал Вильгельм, граф Аквитанский, а самым ярким представителем – Бернарт де Вентадорн, творивший в конце XII в. С другой стороны, возможности церкви отправить христиан на войну с мусульманами начали ослабевать. Когда император Священной Римской империи Фридрих II в 1228 г. возглавил Шестой крестовый поход, он рассматривал его не как повод убивать иноверцев. Император всю жизнь принимал при дворе мусульманских мудрецов; более того, он был о них более высокого мнения, чем о папе. Он договорился с мусульманами о возвращении Иерусалима под контроль христиан, просто подкупив их, вместо того, чтобы сражаться. Таким образом, Шестой крестовый поход стал первой и единственной экспедицией в Святую землю со времен Первого крестового похода, которой удалось добиться заявленной цели – вернуть Иерусалим в руки христиан. Город оставался христианским до 1244 г. – и, в отличие от Первого крестового похода, не пролилось ни капли крови. Девятый крестовый поход 1271–1272 гг. был последней военной попыткой Запада отстоять государства крестоносцев. После потери последней христианской крепости, Акры, в 1291 г. «крестоносный дух» превратился в фигуру речи. Соответственно, Ульрих писал в то время, когда рост популярности светских романов и путешествий совпал с упадком крестоносного пыла и ослаблением феодальной системы. Фривольность его произведений довольно необычна, а длинные светлые волосы и вовсе делают его уникальной фигурой, но на самом деле больше всего поражает то, что он был свободен духом, сам выбирал себе судьбу и смело говорил о своих чувствах

Торговля

В предыдущей главе мы видели, что население Европы с 1050 г. неуклонно росло: к концу XIII в. оно превышало 110 миллионов. Периоды голода в 1225–1226, 1243, 1258 и 1270–1271 гг. незначительно замедлили рост населения. В Англии цифры показывают, что быстрее всего население росло около 1200 г. – на 0,83 процента в год. Это продолжалось до 1220-х гг.; население достигло четырех миллионов. После этого рост замедлился примерно до 0,25 процента в год, и население достигло пика в 4,5 миллиона в 1290 г. В некоторых районах страны мы можем подтвердить этот уровень роста с помощью независимых данных. Епископы Винчестерские взимали подушный налог в размере одного пенни с мужчин старше 12 лет в своем поместье Таунтон в Сомерсете: в 1209 г. в этом поместье жили 612 мужчин, а в 1311–1488 гг. (рост населения составил 0,85 процента в год)[27].

Все звучит очень позитивно: больше детей выживают и заводят семьи. Но вместе с тем население Англии приближалось к своему максимальному потенциалу. После двух столетий расчисток вся доступная пахотная земля была уже разобрана. Феодалы не могли позволить вырубить абсолютно все леса – особенно учитывая, что дома тогда строились в основном из дерева. Недостаток земли начал постепенно сдерживать прирост населения. Беднякам снова перестало хватать еды, чтобы прокормить многочисленное потомство. Количество бедных росло, а состояние на душу населения снижалось. Еще одной проблемой были богатые любители мяса: скотоводство – очень неэффективный метод использования земли, если вы хотите прокормить много людей. Землю, на которой можно было выращивать урожаи, отдавали под пастбища для коров или овец. Неизбежным результатом стали ограничение роста населения в сельской местности и миграция безземельных крестьян в торговые города, где они надеялись заработать себе на жизнь.

Города, с их гильдиями и рынками, школами и купеческими домами, готическими церквями, высокими стенами и величественными воротами, стали самой большой новостью XIII в. На севере Италии и во Фландрии около 18 процентов населения к 1300 г. жили в городах с населением 10 000 или более человек. Однако количество французов, живших в городах, было намного меньшим, на всю Англию приходилось четыре или пять городов с такой численностью населения, а в Уэльсе, Шотландии и Скандинавии и вовсе не было ни одного. Подавляющее большинство торговых городов, основанных в Северной Европе в XIII в., были маленькими: поселения чуть больше деревни, выстроенные феодалами вокруг базарной площади в надежде привлечь торговцев. Однако их тоже нужно учитывать в общей картине урбанизации, потому что важность города как центра торговли зависит не только от численности его собственного населения, но и от количества людей, которые приходят туда, чтобы что-то продать или купить на рынке.

В XIII в. в Англии было основано около 1400 новых торговых городов в дополнение к существующим тремстам. Не все новые города оказались успешными – более того, большинство бесследно исчезли. Но 345 из них сохранились, и в 1600 г. они составляли более половины из существующих в то время 675 торговых городов[28]. Таким образом, именно в XIII в. Англия по-настоящему перешла к товарному хозяйству. Похожий процесс урбанизации шел по всей Европе. В Вестфалии, например, где до 1180 г. было всего шесть городов, к 1300 г. их количество дошло до 138[29]. В целом количество городов в Европе увеличилось со 100 в X в. (половина из них тогда находились в Италии) до почти 5000 к 1300 г.[30] В XII в. европейские феодалы основывали монастыри, чтобы спасти свои души, а в XIII в. стали основывать торговые города, чтобы наполнить свои кошельки.

Основание новых городов в Центральной Европе и разрешения на строительство новых рынков в Англии, 20-летние периоды, 1200–1500 [31]

Эти новые рынки не только еще больше обогатили феодалов: они приносили пользу и обществу в целом. К концу XIII в. практически все англичане жили не дальше 12 километров от ближайшего торгового города; единственным исключением оставались малонаселенные области. Средняя дистанция составляла 5 километров – около часа пешего пути. Неважно, когда устраивали базарный день – раз в неделю, два раза в неделю или каждый день: люди могли спокойно прийти в город, продать свои излишки или купить свежие продукты. Коров, коз и овец приводили на рынок; кур, гусей и других птиц возили в деревянных клетках на тягловых лошадях; наконец, куски бекона перевозили на тачках. Там же люди имели возможность купить вещи, которые не могли сделать сами или которые было просто невыгодно производить в небольших количествах: пряжки для поясов, кожаные кошельки, ножи, половники, горшки, чайники, гвозди, упряжь, подковы, стремена. На рынке можно было купить рыбу и сыр – главные источники белка в условиях, когда церковные правила запрещали есть мясо три дня в неделю и в течение Рождественского и Великого постов. Некоторые люди разбогатели, возя на рынок единственный товар, например, яйца или угрей. Другие ловили белок, зайцев, кроликов, кошек и лис и продавали шкуры купцам, которые, в свою очередь, перепродавали их на рынках горожанам на отделку верхней одежды. Некоторые весь год запасали зерно и продавали его под конец сезона по высокой цене вместе с тщательно хранившимися яблоками, грушами и орехами. Рынки стимулировали общины по всей Европе объединять ресурсы своего региона и предлагать их тем, кто больше всего в них нуждается, – естественно, за деньги.

Основание новых городов в Центральной Европе

Не стоит удивляться, что большинство из построенных в Англии 1400 рынков погибли. Города, у которых не было близлежащих конкурентов и которые поддерживались обширной периферией, привлекали больше продуктов и товаров и, соответственно, больше покупателей, доминируя в регионе. А вот города, стоявшие близко друг к другу, не могли расти, потому что соперничали за один и тот же пригород. Как писал историк Фернан Бродель в своих «базовых правилах» экономики, «доминирующий капиталистический город всегда лежит в центре»[32]. Соответственно, успешные торговые города возникают в центрах окружающих земель, примерно в 20 километров от ближайших соседей. Тот же принцип относится и к крупным городам. Город, в котором можно получить разные товары и услуги, в том числе административные функции (например, суды) и профессиональную экспертизу (например, юристов), привлекает людей, живущих даже на еще более далеких расстояниях. Самые крупные и успешные города обслуживают максимально большую периферию, до 50–70 километров во всех направлениях. Если город портовый, он все равно подчиняется правилу Броделя, потому что является центром и внутренней торговли (с наземной стороны), и международной (со стороны моря). Лондон стал настолько мощным экономическим центром не только благодаря географическому положению: он стал центром торговли с растущим регионом, Нидерландами (в частности, Фландрией), и крупным портом для купцов из Ганзейского союза, что связывало его с торговыми городами Прибалтики, Рейна и Северного моря.

Главным продуктом в международной торговле Северной Европы была шерсть. Огромные количества шерсти перевозились из Англии в города Фландрии, в частности Брюгге и Гент. Торговая сеть на севере получила свое зеркальное отражение на юге благодаря процветающим североитальянским торговым городам – Генуе, Венеции и Флоренции. Их главным товаром были шелка и пряности, закупаемые в Константинополе или получаемые от итальянских купцов, торговавших в Азии, и продаваемые по всему Средиземноморскому побережью. Главным центром торговли между Средиземноморьем и Востоком стала Венеция, подобно тому, как Лондон и Брюгге были крупными центрами торговли шерстью и тканями. Пряности и шелка перевозили в Геную, а оттуда – на север во Францию, где важным торговым узлом служило графство Шампань. Шесть ярмарок в четырех городах – Ланьи-сюр-Марн, Бар-сюр-Об, Провансе и Труа, длившиеся по два месяца, – обеспечивали непрерывный цикл международной торговли между Северной и Южной Европой. На эти ярмарки привозили товары из таких далеких мест, как Любек на Балтийском море, Валенсия на Средиземноморском побережье Испании, Сантьяго-де-Компостела на побережье Атлантического океана и Аугсбург на юге Германии. Туда добирались купцы даже из Рима и Палестины[33].

Ярмарки в Шампани не были изобретением XIII в. – они появились еще в конце XII, – но наибольшее влияние оказали именно после 1200 г. Ствол огромного дерева европейской коммерции, корни которого лежали в Северной Италии и Южной Франции, разделялся в Шампани: главные ветви тянулись в Лондон, Париж, Брюгге и Любек, побочные – в Северную Англию, Бретань, Нормандию, Фландрию, Данию, Германию и Польшу. Из этих ветвей росли маленькие веточки, которые расцветали и плодоносили, – множество маленьких рынков; в большинстве городов хотя бы раз в год проводилась ярмарка. В Англии к 1300 г. появилось более 1500 новых ярмарок в дополнение к тем 146, что существовали в 1200-м[34]. Как и в случае с рынками, выжили далеко не все из этих ярмарок, но многие. Большинство городов с еженедельным базарным днем проводили не менее одной ярмарки летом, а многие – даже больше одной. Они обычно длились три дня и были потрясающим зрелищем в том числе и для тех, кто не мог ничего продать. Там выступали жонглеры и музыканты, собирались толпы, встречались купцы, обмениваясь новостями. Продавались редкие товары как оптом, так и в розницу. На большой ярмарке можно было купить гранаты, которые нравились богачам, потому что те успокаивали боль в животе, и опиум, которым пользовались в качестве болеутоляющего. Благодаря международной торговой сети до Северной Европы добрались апельсины и лимоны, сахар, гвоздика, перец, шелка, лекарственные средства, ковры. В 1200 г. эти предметы роскоши были практически неизвестны в регионе, а в 1300 г. их можно было свободно достать в крупных городах, хоть и за довольно приличную цену.

Вся эта рыночная торговля покончила с прежней эпохой натурального обмена: на рынке невозможно работать, если вы рассчитываете обмениваться по бартеру. Соответственно, потребовались огромные объемы новых монет. Монетные дворы укрупнялись, маленькие провинциальные и частные монетные дворы закрывались, чтобы государство могло эффективнее контролировать эмиссию денежных средств. Главной денежной единицей христианского мира в 1200 г. был пенни, который писался на латыни как denarius (именно поэтому пенсы в английской денежной системе обозначают как «d»). Во Франции пенни называли денье, в Италии – денари, в Испании – динерос, в Португалии – диньерос, в Венгрии – денары, в Нидерландах – пеннинги, в Германии – пфенниги. Но пенни были пережитком старой системы, в которой деньги были исключением, а не правилом. Ко времени появления ярмарок в Шампани некоторые сделки заключались на весьма значительные суммы, так что купцу, скажем, из Генуи было вовсе не с руки тащить мешки серебряных денари через Альпы. Поскольку единственная доступная тогда золотая монета – номизма, или солид Византийской империи, – была в дефиците, некоторые королевства стали чеканить собственные, более дорогие монеты, как серебряные, так и золотые. Венецианцы стали выпускать серебряные гросси («толстые») с 1200 г. В итальянском Бриндизи в 1232 г. начали чеканить золотые монеты. Во Флоренции в 1252 г. появились первые золотые флорины, а на следующий год Генуя начала чеканить золотые дженовини. В Англии Генрих III экспериментировал с «золотым пенни», который стоил 20 обычных пенсов, но монета оказалась дешевле золота, из которого ее отлили, так что большинство золотых пенни тут же переплавили. Знаменитый венецианский дукат начали чеканить в 1280-х гг. Франция и Рим ввели собственные серебряные гросси во второй половине столетия, а в Нидерландах дорогие серебряные монеты получили название гроты. Это название разошлось широко: в Германии оно превратилось в грош, а в Англии новые монеты Эдуарда I, поступившие в обращение в 1279 г., включали в себя в том числе грот, стоивший 4 пенса. Стали чеканить и более дешевые монеты: раньше полупенни и фартинги делали, разрубая пенни на две или четыре части, теперь же появились отдельные монеты с тем же номиналом. К 1300 г. денежные расчеты стали в Европе нормальным – а во многих местах и единственным – средством ведения бизнеса.

Для посетителей ярмарок в Шампани даже мешки дорогих монет были тяжелым грузом и обузой. Вместо того чтобы обмениваться драгоценными металлами при каждой заключенной сделке, купцы начали использовать письменные документы: кто кому должен денег. А потом, собираясь после окончания ярмарки, расплачивались друг с другом по этим распискам. Но уже тогда стало понятно, что есть альтернативы немедленному наличному расчету: купцы могли выписывать векселя и передавать их агентам, обещая, что такой-то человек в такой-то день по ним расплатится. Отсюда ведут свое происхождение банки: эти агенты начали выдавать подобия кредитов надежным купцам. Они сидели на скамейках, называвшихся «banche», от которых и произошло слово «банк». Вместе с кредитами и векселями эти банковские агенты изобрели двойную запись: приход и расход записываются отдельно, а затем сводится баланс. К 1300 г., возможно, они даже изобрели методы страхования перевозимых товаров; в следующем веке, по крайней мере, купцы уже точно давали транспортные расписки. Крупные банковские компании стали знамениты: Риччарди (из Лукки), Бонсиньори (из Сиены), Фрескобальди, Буонаккорси, Скали, Барди, Аччаюоли и Перуцци (все из Флоренции). Их бизнес был международным: Фрескобальди и Риччарди, например, в XIII в. давали кредиты Эдуарду I, королю Англии. Немалая часть описанного выше коммерческого древа появилась благодаря их изобретательности. В следующий раз, открывая кошелек и доставая оттуда кредитную карточку, вспомните добрым словом купцов XIII в.

Образование

1200 г. стал настоящим водоразделом в исторических документах. Со времен до правления Ричарда I в Англии (1189–1199) и Филиппа II Августа во Франции (1180–1223) осталось очень немного систематически создаваемых записей. В Англии не сохранилось ни одного епископального реестра или поместного документа, составленного до 1200 г. Не считая трубных свитков – сборников долговых расписок между королем Англии и его вассалами и шерифами, датирующихся с 1130 г., – нет и никаких регулярных королевских записей. За исключением итальянских городов-государств, для написания истории Европы до 1200 г. нам приходится пользоваться только частными хрониками и другими обрывками свидетельств, например, королевскими письмами, жалованными грамотами и частными хартиями, скопированными в монастырских реестрах.

Все начало меняться в 1190-х гг. Создается впечатление, что количество документов пережило взрывной рост. Во Франции Филипп II приказал Великой канцелярии создать в королевском дворце Хранилище хартий, в котором сохранялись все записи о королевских делах. Английское правительство тоже проводило похожую политику. Копии всех писем и хартий, отправленных от имени короля, записывались на свитках – по меньшей мере один свиток на год правления – и тщательно хранились. Многие из них дожили до наших дней. Соответственно, на свитках утверждения мы найдем тексты всех старых хартий, утвержденных королем после 1189 г., а на свитках хартий – тексты всех хартий, изданных после 1199 г. С 1199 г. велись также штрафные свитки, содержавшие тексты жалованных грамот, с которых королевскому двору платилась пеня: на попечительство, свободы, привилегии, официальные позиции. Если письмо отправлялось запечатанным в открытом («patent») состоянии, то копировалось на открытые свитки, сохранившиеся с 1201 г.; если же письмо было закрытым, то его копировали на закрытые свитки, которые стали вести с 1204 г. В начале правления Генриха III (1216–1272) существовали записи о посмертных расследованиях – в них расследовались смерти всех, кто умер, имея земельный надел, полученный непосредственно от короля. К 1300 г. появились также свитки договоров, либерационные свитки (в них записывались королевские платежи), римские свитки (письма римским папам), шотландские свитки, нормандские свитки, гасконские свитки, валлийские свитки, статутные свитки и так далее. И это лишь верхушка огромного айсберга записей. В архивах английского Министерства финансов вы найдете описи королевской сокровищницы и драгоценных камней и отчеты о ежедневных расходах королевской семьи. Записи о местных землевладельцах по всему королевству составлялись для того, чтобы получать финансовую помощь или взимать дополнительные налоги в пользу короля – в частности, так были составлены Книга налогов (1198–1292) и Книга феодальной помощи (1284). В 1279 г. Эдуард I приказал провести перепись королевских поместий, пожалованных лордам, чтобы остановить посягательства на королевские земли. Получается, именно в XIII в. центральное правительство действительно перешло «от памяти к письменным записям»[35].

Эта революция не ограничивалась только центральным правительством. В епархиях по всей Европе епископы стали хранить записи о своей деятельности в епископальных реестрах. Вельможи и прелаты тоже стали составлять архивы. Трубные свитки епископа Винчестерского мы уже упоминали выше: из них мы узнаем обо всех расходах, долгах, пенях и прочих доходах епископа, которые он получал со своего огромного поместья, начиная с 1209 г. Феодалы стали составлять судебные свитки, чтобы хранить информацию об арендаторах, их участках земли, сроках аренды и пенях. Поместные писцы стали вести отчетность по барщине, подсчитывая зерно и домашний скот, которые арендаторы земли отдавали феодалу. Этим же веком датируются и самые древние сборники местных правовых норм (custumals) – записи о том, какие подзаконные акты и обычаи соблюдаются в поместье, например, обязан ли лорд оплачивать работникам завтрак во время сбора урожая, или можно ли крестьянам собирать хворост на земле лорда. Самые ранние гражданские записи вне Италии тоже датируются этим периодом: свитки с именами свободных горожан, судебные записи, городские сборники правовых норм. И в светской, и в религиозной жизни от самых больших городов до самых отдаленных поместий в сельской местности начали систематически создавать и хранить документацию.

Все эти записи вызывают очевидный вопрос: откуда внезапно взялось столько грамотных людей? Если предположить, что к 1300 г. все монахи и священнослужители были грамотными, а в каждом поместье было по писцу, то получается, что в одной только Англии около 40 000 человек умели читать и писать. Одних, скорее всего, научили этому в монастырях. Другим – особенно отпрыскам благородных семей, для которых грамотность была одним из символов классового достоинства, – нанимали частных учителей. Пьер Абеляр и его братья – примеры подобной традиции. В 1179 г. на Третьем Латеранском соборе издали указ, по которому каждый собор должен был содержать школу; этот указ подкрепили и на Четвертом Латеранском соборе (1215), где председательствовал Иннокентий III. На Четвертом соборе было решено, что не только все соборы, не имеющие школ на содержании, должны открыть школу, в которой будут учить детей горожан читать и писать на латыни, это же обязаны сделать все церкви христианского мира, у которых есть на это средства. Таким образом, школы должны были появиться в каждом городе.

Настоящей движущей силой образования стал рост спроса на грамотных людей. Во время резкого экономического и демографического роста в Европе феодалам и землевладельцам показалось, что их традиционные права находятся под угрозой. Составляя документы, они сохраняли информацию, которую можно потом использовать в суде, чтобы подтвердить владение землей и прочими активами. Если вы в XIII в. получали земельный участок или некую привилегию, вы старались получить письменное подтверждение. Если вы занимались бизнесом в городе, то, договариваясь о чем-то с другим купцом, вы шли к нотариусу и составляли коммерческий контракт. Именно из-за этой потребности в ведении документации церковные школы, организованные после собора Иннокентия III, были всегда полны. Даже десятка новых школ было достаточно, чтобы изменить очень многое: за несколько лет один учитель мог обучить грамоте сотни юных горожан.

Грамотность – лишь один аспект образовательной революции XIII в. Другой – основание университетов, ставшее плодом интеллектуального развития в предыдущем столетии. Болонский университет, например, ведет свое происхождение от юридической школы Ирнерия. Иногда говорят, что школы Парижа тех времен, когда там преподавал Абеляр, были «университетом». Университет Салерно датирует свое основание XII в., потому что там располагался уникальный центр переписывания и распространения медицинских текстов. На самом же деле в XII в. концепция университетов лишь зарождалась. Ученики Абеляра следовали за ним, куда бы он ни отправился: если он покидал Париж и удалялся в Мелюн, Корбель или Параклет, ученики уходили с ним. Для них важен был учитель, а не школа. Появление университетов в начале XIII в. ознаменовало собой новую форму обучения – институциональную, с правилами поведения, набором стандартов и экзаменов и чувством общественной ценности.

Первое официальное использование слова universitas для обозначения высшего учебного заведения датируется 1215 г.: папский легат Роберт Курзон тогда издал специальный декрет, чтобы разрешить спор в Парижском университете. Споры в первые годы существования университетов были нередким делом: Кембриджский университет был основан после того, как в 1208 г. почти все преподаватели и студенты ушли из Оксфордского университета. Однако, несмотря на ранние проблемы, к 1250 г. университеты стали неотъемлемой частью образовательной жизни Европы. Студенты получали степени магистров искусств, изучая семь «свободных искусств», разделенных на тривиум (грамматика, риторика и диалектика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). С 1230-х гг. степень магистра искусств давала право преподавать где угодно без получения дополнительных лицензий. Если же студенты хотели стать юристами, медиками или богословами, то должны были продолжать образование. К 1300 г. университеты открылись в Севилье, Саламанке и Лериде (Испания); Лиссабоне (Португалия, позже перенесен в Коимбру); Оксфорде и Кембридже (Англия); Тулузе, Монпелье, Анже и Париже (Франция); Верчелли, Болонье, Виченце, Падуе, Пьяченце, Реджо, Ареццо, Сиене, Неаполе и Салерно (Италия). К этому времени любой священник, желавший добиться высокого поста в церкви, предварительно получал степень магистра искусств в университете. Методы ведения дебатов, обучения и получения знаний были систематизированы и распространились по всему христианскому миру. Образование было стандартизировано и дошло до всех европейских королевских дворов, а множество учителей обучали следующее поколение писцов и ученых.

Ответственность

В наши дни мы принимаем превосходство грамотного общества как должное, но вот в 1200 г. ценность образования не казалась такой очевидной. Для начала – оно было дорогим. Составление документов тоже было недешевой услугой. Возникает вопрос: если центральное правительство и без того ведет реестр жалованных грамот, зачем вам иметь собственную копию? Ответ прост: к законам в то время относились с определенной настороженностью. Монастыри и благородные семьи держали у себя копии королевских хартий на случай, если их будет оспаривать сам даритель или третье лицо. По похожей причине появилась и финансовая отчетность. Сохранившиеся средневековые отчеты – это не просто обычные финансовые документы: в них часто объясняется, почему необходимо потратить деньги, потому что с составителя тоже могли спросить. Средства на трубных свитках епископа Винчестерского, например, были задокументированы не для того, чтобы епископ точно знал, сколько у него денег в казне, а для того, чтобы его казначея не обвинили в каких-либо непогашенных обязательствах. Таким образом, отчетность стали вести из-за осторожности, недоверия и желания быть более уверенными. Документы составлялись, чтобы люди могли привлечь друг друга к ответственности перед законом.

Сама по себе подотчетность была явлением не новым. Короли веками приносили торжественные клятвы при коронации или обещали соблюдать определенные права. Другие люди тоже регулярно давали торжественные обеты. Однако существовала фундаментальная разница между клятвой на священной реликвии – в этом случае за нарушение клятвы должен был покарать Бог – и обещанием сделать что-то в рамках закона. Если у вас есть текст хартии или письма короля, вы могли призвать его к ответственности. До этого правители составляли законы для подданных, но сами им не подчинялись. Теперь же изменились даже сами отношения короля и его народа. В 1190-х гг. Филипп II Август начал называть себя «король Франции» вместо традиционного «короля франков». В это же время Ричард I тоже назвал себя «королем Англии», а не «королем англичан». Это вроде бы малозаметное изменение подчеркивало, что король правит всеми людьми в своем королевстве, включая иностранцев, и он составляет законы для всех жителей страны, а не только для своих подданных. Кроме того, новый титул подразумевал, что король обязан защищать границы страны от вторжения и несет ответственность за церковь и иностранцев на своей территории.

Первым правителем, которого призвали к ответственности подданные, стал император Священной Римской империи. В 1160-х гг. Фридрих Барбаросса попытался установить непосредственную императорскую власть в больших городах на севере Италии. Когда те стали сопротивляться, он разрушил Милан. Итальянские города в ответ объединились в Ломбардскую лигу и победили императора в битве при Леньяно в 1176 г. В последовавших за этим Венецианском (1177) и Констанцском (1183) договорах они добились права на самоуправление, оставаясь при этом частью Священной Римской империи. Императору пришлось составлять договоры со своими подданными и, соответственно, они могли привлечь его к ответственности.

В англоязычном мире, конечно, куда более известна Великая хартия вольностей, составленная, когда королю Иоанну Безземельному пришлось сесть за стол переговоров. Иоанн никогда не был популярным королем. Из-за того, что он слишком мало внимания уделял Нормандии, французы завоевали ее в 1204 г., и большинство ведущих аристократов утратили свои наследственные земли. Более того, его отказ утвердить Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским привел к прямому противостоянию с папой Иннокентием III. В 1208 г. папа наложил на всю Англию интердикт, запретив священникам проводить церковные службы и хоронить мертвых. На следующий год он отлучил короля от церкви. В 1213 г. Иоанн сдался. Он согласился принять Лэнгтона и отрекся от королевской власти в Англии и Ирландии в пользу Иннокентия, который вернул их ему обратно в качестве лена. Кроме того, Иоанн должен был выплачивать ежегодную дань в 1000 марок (666 фунтов 13 шиллингов 4 пенса) и отправиться в крестовый поход.

Получив поддержку папы, Иоанн двинулся против своих врагов. Он вступил в союз с графом Фландрии и императором Священной Римской империи и отправился во Францию в надежде отвоевать Нормандию. Но, как и большинство его стратегических планов, это предприятие завершилось ужасным провалом. Его союзники были разгромлены французским королем Филиппом II Августом в битве при Бувине в 1214 г., и Иоанн вернулся в Англию с пустыми руками. Он утратил последние остатки популярности, и многие крупные феодалы отреклись от вассальной верности королю. В июне 1215 г. его заставили подписать Великую хартию вольностей, которая восстанавливала древние законы Англии и даровала народу Англии и церкви права и свободы, служившие для сдерживания королевской власти. Был создан совет лордов, которые имели право отменять королевские указы, если они не соответствовали хартии.

Идея, что короля могут призвать к ответственности его подданные, в Европе была встречена не очень хорошо. Старый враг Иоанна, Иннокентий III, выразил свое неприятие в весьма бескомпромиссной форме. Он объявил, что Великая хартия вольностей «не только постыдна и низка, но и незаконна и несправедлива», затем продолжил:

Мы отказываемся закрывать глаза на подобную бесстыдную дерзость, ибо апостольский престол будет обесчещен, королевское право поражено, английский народ опозорен, а весь план крестового похода окажется в серьезной опасности… Мы полностью отвергаем и осуждаем этот договор, и под угрозой отлучения от церкви приказываем королю не сметь соблюдать его, а баронам и их сообщникам – не настаивать на его соблюдении. Хартию, со всеми ее начинаниями и гарантиями, которые либо подтверждают ее, либо являются ее следствиями, мы объявляем полностью недействительной навсегда[36].

Протесты папы ни к чему не привели. С 1215 г. короли Англии уже не имели полной свободы действий. Великую хартию вольностей в последующие годы несколько раз переиздавали, а в 1237 г. ее признали постоянной. В 1297 г. Эдуард I включил ее в свод законов.

Версии менялись, но два важнейших пункта хартии оставались без изменений. Первый пункт: «Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен… иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны». Второй: «Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их». В последующие столетия английским королям постоянно напоминали об этих пунктах – особенно о том, что они не имеют права бросать людей в тюрьму без суда и следствия. Конечно, они все равно так делали, но сторонники любого незаконно лишенного свободы лица теперь могли сослаться на Великую хартию вольностей и обвинить короля в том, что он действует незаконно и, следовательно, является тираном.

В большинстве других европейских королевств аналогов Великой хартии вольностей не было. Но это не значит, что она не оказала на них никакого влияния, подобно тому, как остальным странам не понадобилось переживать эпоху Террора, чтобы оценить значение Великой Французской революции XVIII в. В данном случае их стремление призвать королей к ответственности, а также стремление самих королей вовлечь больше людей в процесс принятия решений выразилось в создании парламентов.

До этого времени короли в Европе правили, консультируясь с королевскими советами, которые формировались из ведущих вельмож и прелатов страны. Исключением было испанское королевство Леон: Альфонсо IX призвал представителей крупных городов, а также феодалов и высокопоставленных священников в кортесы еще в 1188 г. В XIII в. это стало более распространенным явлением. Шотландские короли с 1230-х гг. стали собирать группы простолюдинов и советоваться с ними. Короли Португалии стали призывать горожан в свои кортесы с 1254 г. Позже на Пиренейском полуострове образовались и другие парламенты, контролировавшие законодательство и налоги: в Каталонии (1218), Арагоне (1274), Валенсии (1283), Наварре (1300). Во Франции Генеральные штаты, ближайший аналог парламента, впервые собрались в 1302 г. Во всех этих ассамблеях представители и юристы заседали и рассматривали дела; составлялись записи о жалованных грамотах и правах, рассматривались жалобы королю на злоупотребление властью со стороны чиновников. Обсуждались конкретные моменты, по которым требовались советы королю. Все чаще поднимались дискуссии, стоит ли исполнять требования о повышении налогов, чтобы идти на войну. Таким образом, Великая хартия вольностей стала не отдельным случаем сдерживания власти монарха, а показателем общей тенденции: народ хотел принимать более живое участие в управлении страной.

В Англии благодаря Великой хартии вольностей роль парламента стала особенно значительной. В 1258 г. Симон де Монфор – младший сын военачальника, устроившего резню в Безье, – заставил Генриха III согласиться на Оксфордские постановления, которые обязывали короля регулярно созывать парламент. Парламент включал в себя избранных представителей городов и графств, а также феодалов и высокопоставленных церковников. Таким образом, представители «общин» получили возможность общаться с королем и обговаривать условия, на которых они согласятся на повышенное налогообложение, обычно необходимое королю для финансирования военных кампаний. Часто парламентарии требовали от короля в обмен на повышение налогов подписать новый закон. Важнейшей вехой для истории конституционной монархии стал 1297 г., когда Эдуард I объявил, что для любого повышения налогообложения требуется одобрение парламента. На практике это означало, что парламент мог не пустить короля на войну, просто отказавшись одобрить финансирование. Если вы оглянетесь на начало книги и вспомните, насколько бессильны были простолюдины в эпоху вторжений викингов, то поймете, как далеко продвинулось общество всего за триста лет.

Нищенствующие монашеские ордена

Пожалейте бедного старика Пьетро Бернадоне! Он был трудолюбивым, преуспевающим торговцем тканью из городка Ассизи в Умбрии и регулярно ездил на ярмарки в Шампани, где очень полюбил все французское. В одной из поездок он даже женился на француженке из прованской аристократии и привез ее в Ассизи. Позже из любви к Франции он переименовал своего сына, которого крестили под именем Джованни, во Франческо (Франциска). Но Франциск разочаровал его. Сначала он жил на широкую ногу, проматывая богатства отца с друзьями. Потом решил стать солдатом в Апулии. Потом, когда ему было чуть за двадцать, он снова сменил курс. Вдохновленный видением, в котором ему поручили восстановить полуразрушенную церковь Святого Дамиана близ Ассизи, он стащил сверток ткани из отцовского дома, продал его и отдал деньги настоятелю церкви Святого Дамиана. Священник отказался принять деньги, полученные от продажи краденого, и Франциску стало очень неловко. Отец, узнав, что натворил Франциск, очень разгневался. Он доложил о сыне властям и лишил его наследства.

Франциск жил в отшельничестве, занимался ремонтом местных церквей и оказывал помощь прокаженным, а потом, в конце 1208 или начале 1209 г., услышал, как кто-то читает десятую главу Евангелия от Матфея, в которой Христос призывал своих апостолов: «Ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха…» В этот самый момент он решил жить в полном соответствии с этим библейским текстом. Он стал проповедовать свое послание о полном нищенстве и покаянии в окрестностях Ассизи. Вскоре он побывал в Риме, где встретился с Иннокентием III и изложил ему свое видение ордена братьев, или frères (отсюда английское слово «friars»), которые будут проводить жизнь в нищете. Впечатленный папа дал Франциску свое благословение. Так появился орден францисканцев, известный также как орден миноритов, меньших братьев или, в Англии, орден серых братьев (по цвету облачения).

Доминик де Гусман, росший в Калеруэге на севере Испании, не доставлял родителям подобных проблем. Родители тоже были зажиточными, «благородного происхождения», что в Испании XII в. означало, что они были из семьи воинов. Гусманы, однако, были глубоко верующей семьей. Доминик учился в Паленсии, а когда в Испании начался голод, он продал свои книги и остальное имущество, чтобы помочь беднякам. Дважды он предлагал свои услуги как батрака, чтобы выкупить людей из рабства у мусульман. Его готовность подтвердить свою веру действием вдохновила многих, и вскоре он стал каноником-августинцем в соборе в Осме.

Когда Доминику было чуть за тридцать, он отправился в дипломатическую миссию в Данию вместе с епископом Осмы. По возвращении он решил попросить у Иннокентия III разрешения отправиться миссионером в Восточную Европу. Но папа дал ему более сложное задание: разобраться с еретиками на юго-западе Франции. Доминик отправился в графство Тулузское и попытался убедить катаров вернуться к ортодоксальному католичеству. Его, несомненно, шокировали некоторые верования катаров – например, осуждение брака и отказ признать телесное воскрешение, – но в то же самое время его очень вдохновляли их обеты бедности. В 1206 г. он построил дом в Пруйле, где женщины, недовольные тем, что им не позволяют вступить в брак и относятся к ним, как к наложницам, могли жить в собственной религиозной общине. В следующие годы он создал миссию, опиравшуюся на обе эти нити веры: проповеди против ереси и пропаганду бедности. Ему несколько раз предлагали сан епископа, но Доминик отказывался, настаивая, что главная его задача – основать проповеднический орден. В 1215 г. он сумел воплотить эту мечту в жизнь: один богатый житель Тулузы подарил ему большой дом, где разместились его уже довольно многочисленные в то время последователи. Позже в том же году он побывал на Четвертом Латеранском соборе и предложил Иннокентию III основать новый религиозный орден. Папа умер, не успев дать согласие, но его наследник, Гонорий III, все же дал официальное папское благословение Ордену братьев-проповедников, или доминиканцев, известных в Англии как черные братья.

Ордена серых и черных братьев расширялись с невероятной быстротой. Гонорий издавал буллы от имени доминиканцев, по сути, рекламируя орден среди западных христиан, и одобрил Устав, написанный в 1223 г. святым Франциском для францисканцев. На волне их успеха появились и другие нищенствующие монашеские ордена. В 1226 г. Гонорий одобрил основание ордена монахов-кармелитов, или белых братьев. Его наследник Григорий IX в 1231 г. благословил орден монахов-августинцев. Идея о священнослужителях, которые берут на себя обет абсолютной нищеты, воздержания и послушания и проповедуют простолюдинам в своих общинах, оказалась весьма привлекательной. Образ жизни нищенствующих орденов ассоциировался с образом жизни Христа, так что в них потянулись тысячи людей. Францисканцы и доминиканцы принимали в свои ряды и женщин: у францисканцев был сестринский орден клариссинок, основанный Кларой Ассизской в 1212 г., а у доминиканцев – собственная сеть женских монастырей, выросшая из первой общины в Пруйле. Нищенствующие монахи стали играть важную роль и в образовании. Доминиканцы начали преподавать в Парижском университете еще в 1217 г., в Болонье – в 1218, в Паленсии и Монпелье – в 1220, а в Оксфорде – в 1221. Францисканцы основывали богословские факультеты по всей Европе, в том числе в университетах Парижа, Оксфорда и Кембриджа.

Что же такого важного в появлении братьев-монахов? Новые нищенствующие ордена прорезали общество, строго разделенное на религиозную и светскую часть, и создали промежуточную организацию людей, обладавших многими добродетелями религиозной части общества и всей гибкостью светского. Они были образованны, как монахи: умели читать и писать и знали международный язык – латынь. Они были дисциплинированны, как монахи, следовали набору правил и подчинялись церковной иерархии. Они несли с собой доброе имя, благонадежность и честность церковнослужителей. Однако в отличие от монахов и других церковников они могли свободно путешествовать: их не связывало обязательство оставаться в каком-то одном доме, общине или приходе. Они жили в городах, общались с людьми, а еще не требовали десятин или пребенд, чтобы молиться или украшать свои облачения. Если монашеские ордена предыдущего столетия создали сеть, которая создавала, хранила и распространяла знания, то братья-монахи помогли этой сети распространяться намного дальше, глубже и быстрее, чем раньше. Нищенствующие монахи работали дипломатами и у светских правителей, и у лидеров церкви. Как образованные посланцы, путешествующие по миру и ведущие беседы с людьми во имя Бога, они становились отличными администраторами и переговорщиками. А еще из них вышли отличные инквизиторы: папы и епископы часто обращались к доминиканцам, чтобы те допрашивали еретиков, а после 1252 г. даже пытали их.

Нищенствующие ордена показали, что церковь умеет меняться со временем – в том смысле, что братья-монахи свободно путешествовали, проповедовали не только феодалам, но и купцам, и разбирались в новых вопросах веры, – в то же время сохраняя дух смирения и бедности, характерный для раннего христианства. Если бы церковь не могла пользоваться услугами этой многофункциональной группы святых мужей, то ересь, несомненно, вышла бы из-под контроля. Возможно, вслед за Альбигойским крестовым походом последовали бы Английский и Немецкий, а испанскую инквизицию основали бы намного раньше XV в. Так или иначе, после 1215 г. в течение трех столетий еретические верования в Европе носили лишь мелкий локальный характер. Судя по всему, нищенствующие монахи, особенно доминиканцы, сыграли важнейшую роль в том, что папа римский еще на триста лет сохранил полноту власти над христианством.

Наконец, не стоит забывать и об интеллектуальном влиянии отдельных братьев-монахов. Поскольку нищенствующие ордена сторонились личного богатства, но ценили ученость, они привлекали множество духовных лиц, участвовавших в самых передовых интеллектуальных дебатах того времени. Среди францисканцев выдвинулись великолепные богословы, например, Александр Гэльский, Бонавентура, Дунс Скот и Уильям Оккам. Но самым выдающимся интеллектуалом-францисканцем XIII в. был, конечно же, ученый и философ Роджер Бэкон, который читал лекции об Аристотеле в университетах Оксфорда и Кембриджа, изучал греческие и арабские труды об оптике, выступал за обучение наукам в университетах и написал множество работ по естественным наукам, философии, богословию, лингвистике, математике, оптике и экспериментальной науке. Он был первым человеком на Западе, описавшим порох, дал первое описание очков, выдвинул теорию, что медный шар, наполненный «жидким огнем», может летать, и в целом отличался невероятной широтой ума. Например, он считал, что можно построить огромный корабль, которым даже без весел может управлять один-единственный человек, что можно изобрести колесный транспорт, который будет двигаться с «неисчислимой» скоростью, не требуя тягловых лошадей; что люди смогут передвигаться в машинах, «словно птицы в полете»; что над широкими реками можно строить подвесные мосты «без быков и опор» и что водолазы смогут опуститься на морское дно с помощью особых подводных костюмов.

Среди доминиканцев тоже было немало интеллектуальных тяжеловесов: мистик и богослов Майстер Экхарт, ученый, философ и богослов Альберт Кёльнский (известный как Альберт Великий) и, конечно, величайший из всех богословов Фома Аквинский. Именно Фома Аквинский последовал примеру Абеляра, применив аристотелеву логику к религии, и изменил его максиму «сомнение ведет к любопытству, а любопытство ведет к истине» на «удивление ведет к исследованию, а исследование ведет к знаниям». Абеляр был готов принять, что некоторые вещи, например природа Бога, находятся за пределами рационального понимания, а вот Фома Аквинский считал, что все должно быть исследовано и рационализировано. Он вывел существование Бога из природы, заявив, что поскольку все, что движется, было приведено в движение чем-то другим, то в начале этой цепочки должен быть некий «первый движущий» элемент. Другой его аргумент регулярно цитируют до сих пор: раз мир выглядит упорядоченным и постоянно обновляет себя, значит, он был создан в результате разумного замысла Бога. Мы можем, конечно, предположить, что Фома Аквинский написал бы свои труды, сделавшие его самым выдающимся богословом Средневековья, даже если бы не был монахом, но нельзя сомневаться, что и его, и многих других поддерживали в их начинаниях ресурсы и информационные сети нищенствующих орденов, а интеллектуальное любопытство вдохновило их на еще более высокие достижения.

Путешествия

Широко распространено мнение, что до появления железных дорог в XIX в. люди не уезжали далеко от места рождения. Это предположение вроде бы подтверждается нашими родословными: до середины XIX в. наши предки обычно вступали в брак с людьми из своего или соседнего прихода. Но в этом аргументе есть очевидное слабое место: из того, что мы не готовы ходить на длинные дистанции сейчас, не следует, что люди не были готовы делать то же самое тогда. А из того, что люди искали себе пару в своей общине, где могли рассчитывать на поддержку или, может быть, наследство, не следовало, что они больше нигде не бывали.

Еще один часто повторяемый контраргумент, в котором тоже есть большой изъян. Викинги, пересекавшие океан, саксы, плававшие по морям, и римляне, строившие дороги, – чем не доказательство, что люди все же путешествовали на большие расстояния? Камни, из которых выстроен Стоунхендж, например, привезены из гор Пресели в Южном Уэльсе, которые находятся от него в 250 милях. Таким образом, получается, что люди всегда могли путешествовать, если хотели. Но историк обязан на это ответить: да, люди могли путешествовать – но не большинство людей. До XIII в. в путешествия на большие расстояния пускались в основном отдельные люди и группы, обладавшие политическим влиянием и способные себя защитить – например, римские армии, викинги или крестоносцы. Официальных лиц государства повсюду сопровождала королевская стража. Крупные феодалы путешествовали в сопровождении всего двора, в том числе множества вооруженных слуг. А вот простолюдины редко уходили от дома дальше, чем до поместного суда, пастбищ или церкви. Как мы видели в главе об XI в., уходить далеко от дома было слишком опасно. Для этого требовалась очень веская причина.

В XIII в., однако, у многих людей появилась веская причина путешествовать: посещение ярмарок и крупных рынков далеко от дома, получение жалованных грамот от короля или решения в центральном суде, посещение парламента. Кроме того, можно было поехать в город, чтобы получить услуги врача или хирурга. Люди могли пересечь всю Европу, чтобы поступить в университет, или каждую неделю ходить пешком по несколько миль в школу. Для братьев нищенствующих орденов путешествия были частью обязанностей. В XIII в. особенную популярность приобрели паломничества: тысячи людей шли пешком целые сутки до ближайшей местной религиозной достопримечательности или даже отправлялись в одну из трех главных святынь христианского мира – Сантьяго-де-Компостелу, Рим или Иерусалим. Для итальянских купцов путешествия, как наземные, так и морские, были частью обычной повседневной жизни. Венецианцы организовали торговые посты по всему Средиземноморью, а генуэзцы построили несколько крепостей в Крыму. Уголовное право тоже делало путешествия обязательными для многих людей. Судьи, которых отправляли вершить закон или проводить расследования, обычно пускались в долгую дорогу. Преступников перевозили в города, где их собирались судить. Присяжные, которых привлекали к рассмотрению дела, должны были ехать туда, где заседал суд. После Грациана по каноническому праву архидьяконы и епископы были обязаны следить за нравственными устоями своей паствы, так что прихожанам приходилось посещать консисторские или архидьяконские суды. Их могли призвать туда как за нравственное преступление, например двоеженство, адюльтер или ересь, так и по совершенно обычному делу – например, доказать правильность завещания. А чем больше людей путешествовали и чем дольше они оставались далеко от дома, тем бо́льшая возникала потребность в гонцах, которые сообщали им важные новости из родного города. Путешествия приводили к новым путешествиям.

Чем больше людей выходило на дороги, тем легче становилось это делать. Крепостное право, которое привязывало крестьян к поместьям и лишало права покинуть территорию без разрешения феодала, начало потихоньку расшатываться – крестьяне стали посещать рынки и ярмарки. Появились первые таверны и монашеские гостевые дома, обслуживающие путешественников. Деревянные мосты перестраивали в камне, делая пересечение рек намного более безопасным. Вдоль дорог вырубали подлесок, чтобы в нем не могли спрятаться воры и разбойники. Само то, что путешественников стало больше, сделало путешествия безопаснее. Например, люди собирались в гостинице и выходили вместе группой, так что могли защитить себя в случае нападения. Естественно, чем дальше вы уходили от дома, тем больше был риск. Но даже купцы-иностранцы на чужой земле чувствовали себя в большей безопасности. Благодаря улучшившемуся правоприменению, о котором мы уже говорили выше, они могли обратиться в суд, если все же их грабили, ранили или обманывали во время путешествия.

И, наконец, нельзя рассказывать о путешествиях XIII в., не упомянув вояжей на Дальний Восток. В более ранние периоды географические познания ограничивались тем, что сохранилось из рассказов о походах Александра Македонского в Индию, летописей Плиния и Солина и трудов античных географов. Херефордская карта мира иллюстрирует географические познания этого века: на ней почти ничего не изображено восточнее Иерусалима, не считая Красного моря (с перешейком, обозначавшим место, где его пересек Моисей), Тигра, Евфрата и Ганга. Дальние края карты украшены изображениями странных существ. Однако за этой очаровательной наивностью прячется глубокое беспокойство об угрозе с Востока. В конце 1230-х гг. Угэдэй, сын Чингисхана, привел монгольскую армию на территорию современной России; вскоре после этого его родственники частично завоевали Германию, Польшу и Венгрию. В 1243 г. только что избранный папа Иннокентий IV решил установить контакт с лидерами монголов и обратить их в христианство. Через два года он отправил с этой целью две миссии: одну возглавил францисканец Джованни Плано Карпини, другую – доминиканец Аскелин Кремонский. Сын Угэдэя Гуюк потребовал от папы римского прибыть к нему и поклясться в верности. Папа, естественно, отказал, но позже отправил еще две миссии на Восток – их возглавили доминиканец Андре де Лонжюмо и францисканец Гильом де Рубрук. В 1254 г. Гильом добрался до Каракорума, столицы Монголии, и с удивлением обнаружил там родившегося в Венгрии сына англичанина, а также француженку (тоже родом из Венгрии) и племянника епископа из Нормандии; все эти люди совершили очень далекие путешествия, но нам о них практически ничего не известно[37].

Через десять лет после этих экспедиций венецианские купцы Никколо и Маффео Поло отправились в первое большое путешествие на Дальний Восток. Во второе путешествие они взяли с собой сына Никколо, Марко. Но, возможно, самым значительным путешествием XIII в. стала экспедиция монаха-францисканца Джованни де Монтекорвино, которого в 1289 г. отправили послом к Хубилай-хану, завоевателю Китая. Он добрался до Пекина в 1294 г., вскоре после смерти Хубилая, остался там и стал обращать китайцев в христианство, став в 1307 г. первым архиепископом Пекинским.

В XIII в. путешествия стали не только обычным делом для большинства людей; именно тогда христианские путешественники добрались до мест, которые раньше были известны только по древним легендам. К 1300 г. два самых удаленных друг от друга уголка христианского мира разделяли почти 8700 километров – от Гардара в Гренландии на западе до Пекина на востоке. Долго, впрочем, это не продлилось: христиан изгнали из Пекина в XIV в., а ухудшение климата покончило с Гардаром в начале XV в. Но воображение западного мира совершенно изменилось, и лучшее доказательство этого – путешествия Марко Поло. Надиктованная в тюрьме соседу по камере книга Поло содержала в себе потрясающую информацию об огромном населении и богатствах Китая и Индонезии. Его живые описания азиатских обычаев, настолько отличных от европейских, привели христиан в сильнейшее возбуждение. Когда этими историями стали сопровождаться шелка и пряности, все регулярнее появлявшиеся на рынках и ярмарках Европы, люди стали совершенно иначе думать об Азии и остальном мире. Ехать на Дальний Восток, когда думаешь, что он полон драконов и прочих чудовищ, – большая глупость; а вот ехать туда, когда знаешь, что там богатейшие города, а в Пекине даже есть христианский архиепископ, – уже куда более заманчивая перспектива.

Заключение

Нет никаких сомнений, что величайшей переменой в XIII в. стала торговля. Все сделали один шаг вверх по космополитической лестнице: крестьянин ближе познакомился с соседним торговым городом, бюргер из торгового города стал чаще ездить в большой город, а богатые купцы из больших городов все чаще и дальше путешествовали даже на международные ярмарки. Мне представляется следующая картина: скромный крестьянин сидит в своем домике и вырезает из дерева тарелку. В дверь стучат. Он открывает; на пороге стоит купец, который предлагает ему серебро в обмен на тарелку. За первым купцом идет второй и тащит за собой козу, которую хочет продать за серебро, только что заработанное крестьянином. Третий купец тут же сует ему под нос металлическую тарелку, куда более красивую и удобную, чем те деревянные, что наш крестьянин всю жизнь делал своими руками, и предлагает обменять на нее козу. Внезапно нашего крестьянина обступает целая толпа людей – одна часть хочет купить его товары, другая – продать ему свои. Тишина сменилась шумом и криками. Потом эти крики перекрывает звучный голос проповедника, который призывает крестьянина отказаться от земных богатств и встать на путь нищеты и самоотречения. А после всего этого приходит писец и протягивает ему список прав, которыми он пользуется как житель поместья, и отчет о зерне, которое он отложил на зиму. Внешний мир вторгся в его жизнь и явно не собирается никуда уходить.

Поразительнее всего в этих переменах – их всеобщность. Жизнь полностью изменилась даже в Мортоне. В 1207 г. земли лорда рядом с церковью превратили в рыночную площадь, а по периметру отвели дюжину участков для застройки. Древний дом, в котором я сейчас живу, стоит на дороге, когда-то служившей южной границей этой рыночной площади. В 1290 г. в нем жил капеллан Адам де Мортон, который, несомненно, ходил среди рыночных лотков в сопровождении слуги, покупая яйца и мясо, ткань и свечи. В базарные дни в Мортоне собирались жители окрестных деревень, а когда там устраивали пятидневную ярмарку, приуроченную ко дню Святой Маргариты, – и жители более отдаленных поселений. На рынке, скорее всего, проповедовали братья-монахи. В 1300 г., когда Адама де Мортона назначили викарием Сент-Меричерча, в 19 милях от Мортона, он продал дом местному жителю Генри Сатеру. Была составлена купчая, и, хотя Сатер, скорее всего, был неграмотен, его потомки тщательно хранили эту купчую до тех пор, пока не продали дом в 1525 г. В XII в. подобная сделка вообще не была бы скреплена письменным документом.

Протоколы поместных судов в Мортоне стали хранить на свитках с 1280-х гг., как и в соседнем поместье, Доккомбе (эти свитки сохранились и по сей день). Мортонцев, обвиняемых в нравственных преступлениях, отправляли в архидьяконский суд в Тотнисе, находившемся в 24 милях от города, в сопровождении свидетелей, которые должны были доказать их невиновность. Обвиняемых в тяжких преступлениях этапировали в Эксетерский замок, где они сидели в ожидании суда. Епископ Эксетера посещал приход, когда объезжал свою епархию, освящая алтари церквей, заново построенных благодаря доходам от торговли шерстью. Даже в таком тихом и удаленном местечке, как Мортон, где никто даже не слышал о Гильоме де Рубруке или Марко Поло, повседневная жизнь изменилась навсегда.

Главный агент изменений

Если бы это была книга о мировой истории, то имя главного агента изменений не вызывало бы никаких сомнений. Личность Чингисхана, омывшего кровью целый континент от Китая до Каспийского моря, не сопоставима с другими. Разрушения, начатые им и продолженные его сыном и внуками на территории Восточной Европы, непосредственно привели к установлению прямой связи между Западом и Востоком. Его геноцид лишил Восток возможности играть активную роль в установлении торговых связей с Западом. Таким образом, он, сам того не желая, расширил горизонты христианского мира и создал для его купцов новые торговые возможности. Однако в нашей истории перемен западного мира Чингисхан – всего лишь периферийный игрок. Куда более влиятельная фигура прячется в сердце Европы – это Лотарио, граф Сеньи, известный также как папа Иннокентий III.

Иннокентий III стал одним из последних пап, непосредственно влиявших на правителей и принятие решений на всех уровнях общества по всему христианскому миру. На высшем уровне он не только был тверд в своем противостоянии с Иоанном Безземельным: своими указами он аннулировал несколько европейских королевских браков и издал декрет «Venerabilem», который наконец-то упорядочивал отношения между императором Священной Римской империи и папой. На низшем уровне он отлично понимал склонности масс, над которыми имел духовную власть. Хороший пример – то, как он принял Франциска Ассизского: если бы он решил, что это просто какой-то сумасшедший бедняк, то отправил бы его восвояси и назвал целую группу страстных проповедников еретиками. В этом случае католическая церковь лишилась бы францисканского ордена, который стал одним из самых действенных ее инструментов. Примерно то же самое можно сказать и о том, как он поступил с Домиником де Гусманом. Доминик поначалу собирался обращать в христианство язычников на окраинах Европы, но Иннокентий отправил его на обращение еретиков, поручив тем самым «черным братьям» одну из главных их миссий. Призывы Иннокентия к испанским королям действовать вместе ради Реконкисты принесли плоды в виде победы при Лас-Навас-де-Толосе, после чего до конца века удалось отвоевать обратно почти всю Испанию. Его стремление заставить каждую крупную церковь христианского мира учить людей писать и читать еще более ускорило распространение грамотности. Не стоит и сомневаться, что он был самым влиятельным христианином XIII в. С другой стороны, в некоторых отношениях Иннокентий был невероятно консервативен: он выступал против эрозии королевского абсолютизма, о чем говорит его осуждение Великой хартии вольностей. Но, как мы уже видели на примере Бернарда Клервоского, человек, который активно сопротивляется переменам, может стать их причиной (к этому мы еще вернемся в конце книги). Особенно характерной в этом плане стала роль Иннокентия в отношении катаров: его твердое негативное отношение к еретикам не только поддержало гегемонию католической церкви, но и привело к появлению инквизиции. По всем этим причинам я не могу назвать больше ни одного конкурента Иннокентию III в качестве главного агента изменений в XIII в.

1301–1400

Четырнадцатый век