Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Это не должно нас удивлять. Как мы уже видели, многие самые важные и фундаментальные перемены, гарантировавшие наше выживание, случились в прошлых веках. Уровень насилия в обществе быстрее всего уменьшался в XVI и XVII вв., и с середины XVIII в. мы находимся в относительной безопасности, что бы вы ни думали, прочитав истории о Джеке Потрошителе. Что касается общественных реформ, то в конце главы о XVIII в. мы увидели, что график прав обычного человека по отношению к его современникам в западном обществе напоминал растянутую букву «S». Многие общественные перемены на Западе следовали одному и тому же шаблону: медленный градиент в начале, потом быстрое ускорение в центре и выравнивание после того, как в перемены оказалось вовлечено все общество, и дальнейшие изменения стали слишком сложными и невозможными. Подобное развитие в целом можно назвать «кривой цивилизации». Мы бы увидели похожие «кривые цивилизации», если бы составили, допустим, график изменения процента людей в обществе, которые могут позволить себе сбалансированно питаться, людей, которые живут в городах, или взрослого населения, имеющего доступ к автомобилю. Ее форма очень хорошо показана справа, на графике, иллюстрирующем строительство железных дорог. Как вы видите, хотя пиковых значений график достиг лишь в 1920-х гг., перемены в двадцатом столетии были минимальны по сравнению с теми, что случились в девятнадцатом. Точно так же, если рассматривать такие явления, как доступность еды, урбанизация, уровень грамотности или количество убийств на душу населения, то пиковых положительных значений эти «кривые цивилизации» достигли в XX в., но самый быстрый рост случился в более ранние периоды.

Общая длина сети железных дорог в Великобритании и Ирландии (в милях), 1825–1940 гг. [175]

Впрочем, несмотря на все вышесказанное, прокормить 729-миллионное население Европы в 2000 г. – это совсем не то же самое, что прокормить 422 миллиона в 1900-м. Если в 1900 г. вас отделял от семьи Атлантический океан, это было куда неприятнее, чем в 2000-м, когда самолет мог пересечь это расстояние за несколько часов. Расовая дискриминация в Великобритании была куда менее значительным политическим вопросом в 1900 г., чем сто лет спустя, потому что непосредственно страдали от нее очень немногие, а тех, кто против нее выступал, было и того меньше. Еще более очевидный пример: одно дело, что на вашу страну не сбросили атомную бомбу в 1940 г. (тогда их еще не существовало), и совсем другое – что на вашу страну все же не сбросили атомную бомбу после Карибского кризиса в октябре 1962 г., когда это было пугающе вероятным исходом. При рассмотрении XX в. главное слово – это «контекст». Изменились не наши жизни как таковые, а мир, в котором мы живем.

Транспорт

Эта книга описывает так называемый «Запад», но в XX в. «Запад» распространился по всему миру, подобно разлитым чернилам. Большинство стран восприняли определенные аспекты западной культуры благодаря огромным достижениям в скорости, размахе и интеграции международных транспортных связей. То, что мой прадедушка в 1900 г. носил почти такой же костюм, как я сегодня, совершенно неважно по сравнению с тем, что в 2000 г. костюмы ежедневно носят жители Новой Зеландии и Аргентины, Японии и Китая. То, что английский язык практически не изменился в XX в., – мелочь по сравнению с тем, что он стал третьим по популярности в мире и lingua franca для всего земного шара. Рынки, которые были чисто локальными в 1800 г. и стали национальными к 1900-му, превратились в XX в. в международные. Силы спроса и предложения, которые были международными еще до 1900 г., в 2000 г. стали глобальными. А самая главная перемена, лежащая в основе всей глобализации, – это повсеместное распространение двигателя внутреннего сгорания.

Первый двигатель внутреннего сгорания разработал Этьен Ленуар около 1860 г., и вскоре его уже установили на трехколесный велосипед. Коммерческий потенциал изобретения оказался реализован в 1886 г., когда Карл Бенц одолжил денег у своей богатой жены Берты и запатентовал трехколесный автомобиль, работавший на бензине. Карл, возможно, был отличным инженером, но вот продавец из него вышел плохой. В августе 1888 г. Берта решила исправить маркетинговые недоработки мужа. Не сказав ничего Карлу, она взяла одну из его машин и отправилась вместе с двумя детьми-подростками из Мангейма к своей матери в Пфорцгейм, находившийся примерно в 100 километрах. 200-километровое путешествие туда-обратно стало первой в истории дальней поездкой на автомобиле. Люди изумлялись, видя на дороге безлошадный экипаж. А вид женщины, управляющей им, и вовсе шокировал. Во время путешествия Берта исполняла еще и роль механика: прочищала топливную трубку заколкой и попросила сапожника улучшить тормоза, прибив кожу к деревянным тормозным колодкам. Но поездка имела огромный успех: ее экспедиция доказала, что новое изобретение надежно. В 1894 г. Карл начал выпускать четырехколесный автомобиль «Вело» – и продажи быстро взлетели. К 1900 г. его компания стала крупнейшим производителем моторизованных транспортных средств в мире, выпуская почти 500 автомобилей в год.

Рост автомобильной промышленности в первые годы был невероятным. В 1904 г. по дорогам одной только Великобритании уже ездило около 8000 автомобилей, 5000 автобусов (в том числе междугородных) и 4000 грузовых машин. В 1916 г. число мотоциклов в Великобритании превысило число автомобилей (153 000 мотоциклов на 142 000 машин), и соотношение изменилось лишь в 1925-м (580 000 машин на 572 000 мотоциклов). После Второй мировой войны производство автомобилей стало расти еще быстрее. К 2000 г. по дорогам Великобритании передвигались 23,2 миллиона машин и 825 000 мотоциклов[176].

Транспортные средства, конечно, были распределены по миру неравномерно, особенно в первые годы столетия. Но к 2000 г. цифры росли уже везде. В 1960 г. в США было 411 личных автомобилей на тысячу человек, в Австралии – 266, во Франции – 158, в Великобритании – 137, но вот в Италии – всего 49, в Израиле – 25, в Японии – 19, а в Польше – 8. Сравнимые показатели в 2002 г. – 812 автомобилей на тысячу человек в США, 632 – в Австралии, 576 – во Франции и 515 – в Великобритании. В других странах дисбаланс выровнялся: в Италии было 656 личных автомобилей на тысячу человек, в Японии – 599, в Израиле – 303, в Польше – 370. В странах Азии машин все еще оставалось заметно меньше: в Китае в 2002 г. было лишь 16 автомобилей на тысячу человек, в Индии – 17, в Пакистане – 12. В общей сложности количество автомобилей в мире выросло со 122 миллионов в 1960 г. до 812 миллионов в 2002[177].

Другой огромный сдвиг в транспорте XX в. – это, конечно, воздушные путешествия. Первый полет аппарата тяжелее воздуха (без использования газа или горячего воздуха для подъемной силы) стал результатом целеустремленных усилий братьев Райт. С 1899 по 1902 г. они экспериментировали с планерами, затем в 1903 г. установили бензиновый двигатель и сделанный в домашних условиях пропеллер на свой «Флайер-1». 17 декабря 1903 г. Орвилл Райт взлетел в воздух и преодолел 36 метров за 12 секунд. Это меньше времени, чем заняло у вас прочтение этого абзаца с начала, но, тем не менее, это были самые важные двенадцать секунд в столетии. Братья Райт оставались в авангарде разработок новых самолетов в течение десятилетия и часто рисковали жизнью на испытаниях, чтобы улучшить стабильность своих машин. К 1908 г. они сумели даже перевезти пассажира. В 1909 г. во Франции состоялось соревнование по перелету через Ла-Манш на приз в тысячу фунтов; 25 июля эту гонку выиграл Луи Блерио.

В Первую мировую войну многие государства вложили большие деньги в разработку летательных аппаратов, когда оказалось, что это лучшее средство для наблюдения за передвижениями врага и поиска его артиллерии и морских судов. Но аэропланы все еще были ненадежным транспортным средством. До самого конца войны они оставались слишком маленькими и нестабильными, чтобы их можно было нагрузить тяжелой взрывчаткой для эффективных бомбардировок. После того как боевые действия закончились, неудавшиеся бомбардировщики перевели на новую работу – перевозить почту на дальние расстояния. А еще они в конце концов преодолели огромный барьер Атлантического океана. 14–15 июня 1919 г. Джон Олкок и Артур Браун на модифицированном «Виккерс-Вими» совершили беспосадочный перелет с Ньюфаундленда в Ирландию. То был очередной «момент Колумба», показавший людям будущее: однажды они тоже смогут летать между континентами. Именно в том году открылись первые коммерческие авиалинии, устраивавшие пассажирские перелеты Лондон – Париж. Государства спонсировали национальные авиалинии, особенно когда появилась реальная угроза доминирования в небе зарубежных компаний. Впрочем, первые регулярные трансатлантические пассажирские авиаперевозки были осуществлены на немецких дирижаблях-цеппелинах. Лишь в 1939 г. открылся первый регулярный самолетный рейс между Америкой и Европой.

Технические инновации в конструкции самолетов, радиопереговорах и радарах во время Второй мировой войны сделали полеты намного безопаснее. Соперничество между американскими авиалиниями создало спрос на самолеты, которые могли бы приносить прибыль. Результатом стал 21-местный «Дуглас» DC-3, впервые поднявшийся в воздух в 1935 г. Теперь весь американский континент можно было перелететь за 17 часов, а пересечение Атлантического океана занимало ровно сутки. После этого спрос на авиационные путешествия значительно вырос. Количество рейсов британских авиакомпаний выросло с 87 000 в 1937 г. до 349 000 в 1967. В то же время благодаря значительному увеличению вместимости самолетов количество пассажиров, перевозимых авиакомпаниями, выросло еще масштабнее: с 244 000 до 12,3 миллиона[178]. В 1970-х гг. широкофюзеляжные самолеты вроде «Боинга-747», способные перевозить более 320 пассажиров, сделали полеты еще более доступными. Все больше и больше людей хотели путешествовать с максимально возможной скоростью – будь то командировка внутри страны или поездка в отпуск на экзотический остров. А еще им хотелось быстро перемещать по миру товары и ресурсы. Таким образом, для удобства были созданы соединения между различными видами транспорта: железнодорожные ветки протянулись к портам и аэропортам, аэропорты связали с крупными городами, повсюду появились автомобильные парковки. Результатом стала нынешняя глобальная транспортная сеть.

Последствия этого преображения огромны – иногда впечатляющие, иногда неприглядные, в некоторых местах даже травматичные. Мир коммерциализировался, его границы разрезались и снова складывались в соответствии с сетями торговли и путешествий. Древний баланс сил был нарушен потоками западного капитала, и его пришлось изменять. Страны, которые до этого не осознавали, что владеют ресурсами невероятной ценности – например, нефтью или ураном, – смогли их экспортировать. Страны, которые контролировали стратегически важные транспортные магистрали, стали эксплуатировать свое географическое положение. Высшие слои стран, владеющих ресурсами и удачно расположенных, становились богатыми и в международных масштабах. Даже менее обеспеченные граждане часто получали дополнительную прибыль: высшие классы сорили деньгами и дома, и за рубежом. Большинство стран улучшили благосостояние после того, как торговля раскрыла ресурсы мира.

Количество пассажиров, использующих аэропорты Великобритании в 1975–2000 гг. (в миллионах человек) [179]

Все эти транспортные связи значительно облегчили экспорт машин и механизмов. Они способствовали эффективным поставкам искусственных удобрений и пестицидов. Благодаря ним излишки урожаев стало возможным перевозить на рынок в огромных количествах. Любая страна, которая могла позволить себе импортировать пищевые продукты, больше не боялась неурожая. Последствия для населения мира оказались поразительными. В предыдущем столетии оно выросло примерно до 679 миллионов, но 45 процентов всего этого роста пришлось на развитые страны[180]. Население «неевропейского» мира, которое составляло от 307 до 356 миллионов с 1200 по 1500 г., а затем росло со скоростью лишь 31 процент в XVI в., 18 процентов в XVII в., 37 процентов в XVIII в. и 60 процентов в XIX в., внезапно выросло в XX в. на 342 процента. Грузовики и товарные поезда поддержали этот поразительный рост не только благодаря тому, что перевозили пищу, удобрения и машины: они поспособствовали быстрому распространению медицинской помощи – особенно антибиотиков – по отдаленным уголкам земного шара. Таким образом, транспорт значительно увеличил богатство и благосостояние мира. Впрочем, нельзя забывать, что многие из-за этой взаимосвязи сильно пострадали. Во времена изобилия страны, не обеспечившие себе пищевой безопасности, часто экспортировали избытки еды задешево, чтобы получить хоть какую-то прибыль. Однако во время кризисов у них не оказывалось средств, чтобы купить необходимые припасы по международным рыночным ценам, что отражало недостаток пищи в регионе. Некоторые страны, в которых уровень жизни оставался невысок, таким образом, по-прежнему страдали от дефицита еды и голода. Тем не менее многим регионам все же удалось снизить или значительно минимизировать вероятность неурожаев. В 2000 г. процент населения мира, периодически страдающего от голода, значительно снизился по сравнению с 1900 г. В абсолютном отношении голодных ртов, конечно, стало больше, но только потому, что и само население мира заметно увеличилось – с 1,633 миллиарда человек до 6,09 миллиарда.

Преображение транспортной сети мира, устроенное Западом, привело к экспорту не только капитализма и деловых костюмов. Большинство жителей западного мира считали свои светские, демократические, материалистические, эгалитаристские, морально либеральные ценности вершиной цивилизации и стремились распространить их на весь остальной мир. Бизнесмены и политики в развивающихся странах поняли, что принять – или, по крайней мере, терпеть – западные обычаи в некоторых случаях может быть выгодно. Стремительная модернизация заставила граждан этих стран пройти через тот же процесс специализации навыков, который прошли Европа и Америка в XIX в. Многим незападным странам, соответственно, пришлось буквально за несколько десятилетий пережить Научную, Медицинскую, Сельскохозяйственную и Промышленную революции. Отнюдь не совпадением является то, что с расширением транспортных сетей урожайность полей повысилась, население увеличилось, а потом вырос уровень урбанизации и грамотности. В 1900 г. лишь 13 процентов населения мира жили в городах и около 20 процентов умели читать и писать. В 2000 г. половина мира жила в городах и более 70 процентов всех людей были грамотны. Всему миру пришлось конкурировать на рынке, созданном транспортными связями и движением капитала и товаров. К маршу капитализма не присоединились только страны, в которых политические барьеры закрыли экономическую конкуренцию, а также те немногие государства, в которых развитию транспортной сети и, соответственно, присоединению к глобальной торговле мешали естественные географические преграды.

В одной из предыдущих глав описывалась вся важность транспорта для развития города. Очевидно, пищу и другие ресурсы нужно перевозить в городские центры, а чем больше город, тем больше для него нужно механического транспорта. Таким образом, транспортные магистрали получили приоритет перед пешеходами, садами, велосипедными дорожками и жилыми пространствами, что привело к драматичным последствиям для окружающей среды. Многие люди к 2000 г. прожили всю свою жизнь в большом городе и видели сельскую местность разве что в кино, или по телевизору. Половина населения мира жила в городской обстановке, борясь с шумовым, световым и воздушным загрязнением, постоянно опасаясь несущихся мимо автомобилей и фургонов, автобусов и велосипедов, мотоциклов и грузовиков, заполонивших многополосные транспортные артерии всех городов. Даже по ночам транспорт доминировал в городском пейзаже благодаря пустынным асфальтовым дорогам, разделяющим жилые кварталы, и постоянно переключающимся с красного на зеленый светофорам. Найти спокойствие в городе было очень сложно. Жителям многих крупных городских агломераций приходится ехать час или даже дольше, прежде чем они увидят хоть что-то похожее на сельскую местность, где жили их пращуры. В конце концов, людей просто перестало это беспокоить. Там, где Эдвин Чедвик когда-то нашел трущобы и лишения, люди 2000 г. нашли все, что хотели – и для работы, и для домашней жизни, – и не видели никаких причин оттуда уходить.

Транспортные системы, расширив периферию городов, привлекают большое внимание к их центрам. В XX в. цены на недвижимость в самых престижных районах взлетели. Чтобы уместить как можно больше людей в этих популярных местах, архитекторы начали строить все более высокие здания, особенно в коммерческих районах. Самым высоким зданием в мире в 1900 г. была 324-метровая Эйфелева башня – нежилая, выставочная постройка. Самым высоким жилым зданием тогда был 119-метровый «Парк-Роу-билдинг» в Нью-Йорке. К 1931 г. самый высокий офис «Эмпайр-стейт-билдинг» располагался на высоте 320 метров над уровнем нью-йоркских улиц, а знаменитая обзорная площадка была еще на 53 метра выше. За ним последовало множество зданий похожей высоты. В 2000 г. вы могли посмотреть с 375-метрового верхнего этажа «Петронас-Тауэр» на Куала-Лумпур; это лишь чуть выше, чем обзорная площадка «Эмпайр-стейт-билдинг» и множество других небоскребов. В 1970-х гг. силуэт запада Парижа совершенно изменился после строительства нескольких десятков зданий высотой более 100 метров в деловом районе Ла-Дефенс. Самым высоким зданием Великобритании в 1900 г. был «Мидленд-Гранд-отель» (80 метров) на вокзале Сент-Панкрас в Лондоне; в 2000 г. в столице появилось здание повыше – «Уан-Кэнада-сквер» (244 метра).

Транспорт преобразил не только нашу окружающую среду, но и отношения. Как объяснялось в предыдущей главе, железные дороги постепенно разрушали сельские общины. Автомобили нанесли еще более серьезный ущерб. Доступность дешевого дорожного транспорта в 1945–1960 гг. убила множество местных железных дорог и оставила тысячи маленьких городов без рынков и железнодорожной связи с ближайшим центром торговли. Многим людям в сельской местности пришлось либо перейти на более изолированный образ жизни, либо все больше ездить на автомобилях. Старикам становилось труднее продолжать жить в домах, где они провели всю жизнь. Им пришлось переезжать в города, потому что они были слишком стары, чтобы водить машину. В то же время переезжать приходилось и их внукам, потому что им нужно было искать работу. К 2000 г. большинство людей на Западе жили среди незнакомцев. Когда-то они могли знать до 300 человек, живших в пределах 10 квадратных километров вокруг их дома, теперь же родные и знакомые оказались рассеяны по разным городам, причем зачастую даже в разных странах.

Такой же процесс отчуждения произошел между поставщиками товаров и услуг и их клиентами. В маленьких поселках торговцы были отлично знакомы клиентуре и плохое качество услуг означало потерю репутации. В больших городах у людей, конечно, был более широкий выбор поставщиков, но более слабые взаимоотношения между получателями услуг и различными компаниями, которых в первую очередь интересовала только возможность переманить клиентуру у конкурентов. Это приводило к тому, что оказываемые услуги далеко не всегда были лучшего качества. Самая заметная разница здесь – конечно, в вопросах здравоохранения. В местной общине, где люди росли вместе и жили среди родственников, сети поддержки больных и немощных были гораздо крепче, чем в городах, где общественная поддержка была организована сверху – дорогая и безличная.

Наконец, транспорт не только перевозил пищу по всему миру и обеспечивал более эффективное распределение инструментов и оборудования для земледелия: он еще и привел к сельскохозяйственной специализации. Глобальные транспортные связи заставили фермеров конкурировать с зарубежными коллегами. Зачем англичанам покупать пшеницу из холмистого Девона, если ее дешевле ввезти из Канзаса? Чтобы повысить эффективность, фермеры быстро отказались от смешанного земледелия, которым занимались со времен Сельскохозяйственной революции, и перешли на производство ровно одного продукта – например, только выращивание пшеницы или разведение крупного рогатого скота. В Америке интенсивное земледелие вошло в обиход после начала массового производства тракторов в 1910–1920 гг. Во Франции многие регионы занялись исключительно производством вина. В Англии на фермах, расположенных на холмах, стали производить только мясо. В 2000 г. в пределах 30 квадратных километров от Мортонхэмпстеда не было ни одного вспаханного поля и ни одной молочной фермы, несмотря на то, что занятость в сельском хозяйстве по-прежнему занимала второе место в регионе (после туризма). Все фермы производили только говядину и баранину. Впервые в истории большинство развитых стран отказались от пищевой самодостаточности и стали ввозить более дешевые необходимые продукты из-за рубежа. В 1950-х гг. менее 40 процентов продуктов, потребляемых в Великобритании, были произведены внутри страны[181]. Это, конечно, показатель для страны в целом: города были вообще не в состоянии прокормить себя сами. Лишь после того, как в 1973 г. Великобритания вошла в Европейский экономический союз, процент продуктов собственного производства снова вырос до 70 процентов.

К 2000 г. Запад стал полностью зависим от своей транспортной инфраструктуры. Ископаемое топливо было необходимо для работы машин, которые производили продукты питания для населения, и в качестве топлива для перевозящих их транспортных средств. Судьба всех стран зависела от стабильного производства нефти и дизельного топлива примерно на десятке очистных заводов (или, в случае Великобритании, на семи). Полезно будет помнить, что если мы сейчас лишимся нефти, то, несмотря на все достижения в производстве продуктов питания, которых мы добились после Сельскохозяйственной революции, то страны Запада впервые за двести лет окажутся перед угрозой голода.

Война

Не стоит и говорить, что военное дело в XX в. изменилось до неузнаваемости. В начале столетия оно еще соответствовало традиционному определению солдат, «наступающих ровными рядами и умирающих неровными кучами». Танки, траншеи, ядовитый газ и колючая проволока вскоре изменили формы и размеры этих куч. А с появлением во Вторую мировую войну самолетов-истребителей, бомбардировщиков, подводных лодок и атомной бомбы все снова изменилось – после сражений иной раз вообще никаких куч не оставалось. Во второй половине столетия все боялись, что в лучшем случае одним ударом будут уничтожены многие города, а в худшем – все в мире постепенно вымрут от голода или лучевой болезни после всеобщей ядерной войны. К 2000 г., однако, стало ясно, что многие традиционные элементы войны никуда не делись, а в некоторых гражданских войнах мгновенное уничтожение сочли бы за благо. Зверства в войнах на территории бывшей Югославии, в частности изнасилования и пытки мирных жителей и детей, быстро дали понять, что жестокость прошлых веков на самом деле никуда не делась. Как мы видели, обсуждая спад насилия между частными лицами в XVI в., если убрать потенциальное насилие со стороны высшей власти – силу, которая мешает людям нападать друг на друга, – они вполне могут вернуться в более агрессивное, нецивилизованное состояние. Человечество потенциально остается таким же жестоким и бесчеловечным, как раньше.

Здесь мы, однако, говорим не о том, как изменилось в XX в. военное дело, а о том, как война изменила общество Запада. Нам придется рассмотреть целый комплекс изменений – точно так же, как и когда мы рассматривали последствия «Черной смерти». Некоторые технологические достижения военного времени значительно изменили мирную жизнь. Вторая мировая война, в частности, внесла вклад в такие разные технологические разработки, как компьютеры, реактивные двигатели, картонные пакеты для молока и радары, а также производство пенициллина и пестицидов. Технология, которая легла в основу немецких ракет «Фау-2», привела не только к созданию современных баллистических ракет, но и к космическим полетам и достижениям современной астрономии. Можно, конечно, заявить, что некоторые из этих технологий или даже все они так или иначе появились бы в свое время, и война стала скорее не причиной, а катализатором. Тем не менее война ускорила сразу множество разных изменений и внесла огромный вклад в преображение общества в конце XX в. У мировых войн, конечно, были и социальные, и экономические, и глобальные политические последствия, включая появление институтов, регулирующих международные отношения. Но отправной точкой для нас станет самая важная перемена из всех: фундаментальное преображение взаимоотношений между войной и обществом.

Война до 1900 г. обычно затрагивала гражданских лиц только в том случае, если они работали на оружейных фабриках, жили поблизости от линии фронта или в тех местах, где проходили армии и их обозы. Страны – участницы Первой мировой войны впервые пережили то, что историки затем назвали «тотальной войной», когда на войну направляются все ресурсы нации. Человеческие ресурсы использовались так, как было нужно для преследования военных целей. Социальные барьеры были отменены, чтобы обеспечить максимальную производительность военной промышленности. Ввели рационирование, а транспортные системы перенаправили для повышения эффективности военных линий поставок. На самом деле «тотальность» войны в XX в. зашла намного дальше, чем можно было бы предположить по этим общественно-экономическим мерам. Достижения авиации сделали любого человека потенциальной целью. Более тысячи лондонцев погибли после воздушной бомбардировки с дирижаблей в Первую мировую войну, а во время авианалетов на город во Вторую мировую погибло более 28 000 жителей. Бомбардировки Варшавы, Роттердама и многих немецких городов уничтожили сотни тысяч жизней и лишили миллионы людей средств к существованию. Из-за них центры городов превратились в пустыри, покрытые обломками, а в некоторых случаях начинались огненные бури, от которых невозможно было спастись ни человеку, ни животному, ни национальному достоянию. Особенно ужасными были бомбардировки Гамбурга и Дрездена британскими военно-воздушными силами: в двух этих городах погибло лишь вдвое меньше мирных жителей, чем в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 г. Применение атомной бомбы само по себе стало очередным «моментом Колумба». Через два года атомщики Чикаго поставили «часы Судного дня» на семь минут до полуночи, попытавшись привлечь широкое внимание к вероятности того, что человечество уничтожит себя с помощью новейших технологий. В 1953 г. часы поставили на две минуты до полуночи. Ко времени Карибского кризиса в октябре 1962 г. мировые лидеры в открытую обсуждали «бездну» ядерной войны. Красные кнопки так и не нажали, но перспектива войны всегда маячила где-то рядом. Все люди планеты рисковали стать жертвами войны – даже в случае, если жили далеко от воинственных стран.

Рост смертоносности войн – это, пожалуй, величайшая ирония в истории человеческой цивилизации. Предыдущие концепции конца света были вдохновлены библейскими историями о Всемирном потопе и Страшном суде. По иронии судьбы, наука, которая постепенно вытеснила религиозные объяснения мира и часто использовалась для подрыва религиозных учений, нашла практические способы воплотить в жизнь всеобщее уничтожение и прочие ужасы, описанные в Библии. Еще ироничнее то, что ученые придумали этот потенциальный Армагеддон умышленно, подчиняясь требованиям демократически избранных лидеров. В течение веков абсолютная власть монарха, общественная иерархия и религиозные доктрины становились причинами множества войн и зверств, но они никогда не угрожали уничтожить человечество полностью – в отличие от союза демократии и науки в XX в. Но самая большая ирония всей этой ситуации – в том, что большинству жителей Запада растущие масштабы войн оказались выгодны, потому что придали новую ценность отдельной личности. И в самом деле, тотальная война – особенно в первой половине века – принесла с собой множество социальных и экономических реформ, которые значительно улучшили политическое влияние, равенство возможностей и уровень жизни для людей Запада.

Равенство возможностей в начале века стало особенно важным для женщин, которым было по-прежнему далеко до социального и экономического равенства с мужчинами. Работа на оружейных фабриках в Первую мировую войну позволила женщинам получить намного больше свободы, чем они знали раньше. Многие впервые в жизни пошли на работу, стали главами семей в отсутствие мужа и получили возможность свободно путешествовать без мужчин-сопровождающих. Несомненно, это привело к миллиону ссор с мужьями, вернувшимися с войны, – если, конечно, они возвращались, – но в целом тогда считалось, что женщины заслужили эту большую свободу. Общественное давление, требовавшее предоставить женщинам право голоса, одержало победу. После обеих мировых войн в ряде стран принимались законы, предоставлявшие право голоса женщинам и тем мужчинам, у которых его еще не было. Великобритания в 1918 г. наделила правом голоса всех мужчин старше 21 года (или старше 19, если они участвовали в войне) и женщин старше 30 лет, которые были замужем, владели собственностью или имели высшее образование. Польша, Чехословакия, Австрия и Венгрия дали женщинам право голоса в том же году, Нидерланды последовали за ними в 1919-м, а США и Канада – в 1920-м. Британское правительство наконец наделило женщин равным избирательным правом с мужчинами в 1928 г. В 1944–1945 гг., признавая вклад женщин в период Второй мировой войны, их наделили избирательным правом во Франции, Болгарии, Италии и Японии, а в 1948 г. – в Бельгии. Эта политическая и экономическая независимость мужчин и женщин привела к упадку класса домашней обслуги. Огромные дома, в которых когда-то работали десятки слуг, закрывались и часто больше уже не открывались. Точно так же, как недостаток рабочих рук после «Черной смерти» подчеркнул, насколько ценен каждый работник, тотальная война показала обществу, что каждый человек полезен, и привела к всеобщей свободе трудиться и зарабатывать, голосовать и (в случае с женщинами) жить более независимо, чем до 1900 г.

Другим социальным последствием войны стал упадок империализма, монархии и наследственной власти в целом. В начале века шесть империй правили большей частью земного шара. Самой обширной из них была Британская империя, включавшая в себя Канаду, Австралию, Новую Зеландию, примерно две пятых территории Африки, Индию, Гайану и немало тихоокеанских островов. Французская империя состояла из огромных участков Северной и Западной Африки, Вьетнама и Камбоджи, а также колоний в Индии, Китае и Тихом океане. Российская империя лежала от Тихого океана до Черного моря. Германская империя, пусть и имевшая куда более скромные размеры, тоже могла похвастаться владениями в Африке и Тихом океане. Австро-Венгерская империя включала в себя не только непосредственно Австрию и Венгрию, но и Богемию, Словению, Боснию и Герцеговину, Хорватию, Словакию, а также части Польши, Украины, Румынии и Сербии. Османская империя состояла из Турции, Палестины, Македонии, Северной Греции и Албании. Всем этим империям так или иначе настал конец. Российская империя перестала существовать после революции 1917 г. Германская, Австро-Венгерская и Османская империи были разделены по итогам Первой мировой войны. Британская и Французская империи прошли через процесс деколонизации, ускоренный экономическим стрессом, пережитым обеими странами во Вторую мировую войну. Что же касается монархий, то в начале века Франция, Швейцария и США были единственными крупными западными странами, во главе которых не стоял наследственный правитель. Многие монархии, конечно, были конституционными, но большинство королей и царствующих королев все равно имели большое влияние на правительства. К 2000 г. королей осталось мало. Королевские семьи Бельгии, Великобритании, Дании, Нидерландов, Норвегии и Швеции все еще держались за троны, а испанская королевская семья вернулась на престол после смерти генерала Франко в 1975 г. Но даже в этих странах они подчинялись демократически избранным правительствам. Аристократическая власть тоже практически полностью ушла в прошлое: даже в британской Палате лордов после марта 2000 г. заседают в основном назначенные депутаты[182]. Долгий процесс, который начался в XIII в. с требования от наследственных правителей отчитываться перед народом, наконец привел к почти полному исчезновению самих этих правителей.

Огромные масштабы и ужасы современной войны непосредственно привели к серии попыток создания международного права и многонациональных организаций для ограничения будущих конфликтов. Еще до окончания Первой мировой войны филантропы и политики Англии, Франции и США предлагали способы ограничения конфликтов с помощью международного арбитража и наложения санкций на агрессивные государства. На мирных переговорах в Версале в 1919 г. была организована Лига Наций. По многим причинам она потерпела провал. В нее не пригласили новую коммунистическую Россию, а также многие другие страны, в том числе нарождающуюся экономическую сверхдержаву – США. У Лиги не было армии и почти не было власти: все страны, входящие в ее состав, обладали правом вето и не решались напрямую выступить против потенциальных союзников. Ее полная неспособность сделать то, ради чего ее, собственно, и создавали, – предотвратить новую мировую войну, – была продемонстрирована в 1939 г. Однако 20-летнее существование Лиги Наций и скромные успехи, которых удалось добиться за это время, все-таки дали людям понять, что международные отношения действительно можно регулировать. Наследница Лиги, Организация Объединенных Наций, была основана в октябре 1945 г. – опять же в первую очередь для того, чтобы предотвратить новые международные конфликты. На самом же деле деятельность ООН вышла далеко за рамки этой задачи; организация приняла и принимает участие в улучшении социального и экономического благополучия людей по всему миру. Кроме того, ООН содержит Международный суд в Гааге. Лига Наций не смогла привлечь больше четверти существовавших тогда стран, а вот в ООН входят почти все суверенные государства. Можно даже сказать, что война в XX в. сплотила мир. В 1949 г. была пересмотрена Женевская конвенция для защиты гражданских, медиков и других нонкомбатантов в зонах боевых действий, а также для раненых и больных солдат и потерпевших кораблекрушение моряков. Эта конвенция, изначально созданная в 1864 г., стала первой попыткой ограничить жестокость войны с помощью международного морального кодекса со времен «Мира Божьего» и «Перемирия Божьего» в XI в. Интересно было бы задуматься о том, что это говорит о стремлении человечества к миру и нашей практически неконтролируемой склонности к насилию.

Ожидаемая продолжительность жизни

Как мы уже увидели, взаимоотношения между современной войной и обществом полны иронии. Особенно очевидный пример – то, что война положительно сказалась на здоровье общества. Конечно, люди, которых застрелили, уморили голодом, отравили газом, разбомбили, сожгли или разнесли взрывом на кусочки, вряд ли с этим согласились бы, но горькая правда состоит в том, что война требует здоровых, физически крепких людей для сражения на фронте и работы на фабриках оружия, поездах и пищевом производстве в тылу. В Первую мировую войну правительства начали уделять все больше внимания здоровью рабочей силы. Профессиональные заболевания и безопасность на рабочем месте стали важнейшими вопросами; началась централизованная борьба с отравлением ртутью и свинцом, а также сибирской язвой, за ними последовали такие болезни, как силикоз и рак кожи. В ту же войну благодаря открытию первых антикоагулянтов, цитрата натрия и гепарина, удалось достичь больших успехов в деле переливания крови, а еще появились «листеровские наборы» для обеззараживания воды хлором. Тогда же впервые начали производить в промышленных масштабах аммиак, что позволило наладить производство искусственных удобрений – сначала для того, чтобы обеспечить продовольствием немецкую армию, а потом и для того, чтобы накормить весь мир. Психологическое здоровье солдат, страдавших от посттравматического синдрома, заставило власти вложить средства в исследования душевного здоровья и уход за больными. Что же касается Второй мировой войны, то перед «днем Д», высадкой союзников во Франции в 1944 г., развернули массовое производство первого антибиотика – пенициллина. Сейчас мы принимаем подобные медицинские инновации как должное, но очень важно помнить, что до появления антибиотиков простая царапина на локте или колене могла привести к заражению крови. С 1944 г. множество болезней, от менингита до гонореи, внезапно стали излечимыми. Маленький кусочек плесени, найденный Александром Флемингом в сентябре 1928 г., из которого он разработал пенициллин, стал одним из важнейших спасителей жизни в современном мире.

Медицинские открытия, совершенные во время двух мировых войн, были невероятно важны, но не менее значительными были медицинские и социальные достижения и в мирное время. В странах Запада появились национальные системы здравоохранения с огромными государственными субсидиями. Были организованы национальные системы пенсий для старых и немощных, снижая пагубное воздействие старости, в частности, для бедноты. Социальные реформы вроде пособий по безработице и инвалидности сделали качество жизни бедных намного выше, чем у их предшественников в XIX в. Сестринское дело, акушерство и гинекология прогрессировали во всем мире, благодаря чему младенческая смертность значительно снизилась. В Великобритании это, в частности, привело к уменьшению процента мертворожденных младенцев с 14 в 1900 г. до 6,3 в 1930 и всего 0,58 в 1997 г. Младенческая смертность снизилась с 3,2 процента в 1931 г. до 0,39 процента в 2000[183]. В то же самое время резко упала и материнская смертность. В 1900 г. в Великобритании умирали примерно 42 матери на каждые 10 000 поступивших в родильные дома, а в США – 80. К 2000 г. в развитых странах материнская смертность составляла примерно 2 человека на 10 000.

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Англии, Франции, Италии и Испании

Вышеприведенный график повторяется практически во всех развитых странах мира. В 2000 г. ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляла 75 лет или выше в Австралии, Греции, Исландии, Испании, Италии, Канаде, Новой Зеландии, Норвегии, Сингапуре, Франции, Швейцарии, Швеции и Японии. В Великобритании она равнялась 74,8 года, в США – 73,9. Ожидаемая продолжительность жизни женщин превышала 80 лет во всех вышеперечисленных странах, а также в Австрии, Бельгии, Германии и Финляндии. В США она равнялась 79,9 года, в США – 79,5[184]. Родившиеся в 2000 г. в среднем проживут вдвое дольше, чем родившиеся в 1900. Конечно, младенческая смертность в начале века сильно искажает оценки возраста, до которого мог бы дожить взрослый человек, но даже с учетом этого фактора активная жизнь все равно значительно удлинилась. В 1900 г. среднестатистический 20-летний американец мог ожидать, что проживет еще 42,8 года, а в 2000 – уже 57,8. Это означает на 15 лет больше работы – на 15 лет больше опыта для каждого ученого, врача, священника, политика и учителя. А это, в свою очередь, позволило эффективнее окупать расходы на профессиональную подготовку. Люди стали доживать до пенсии, так что менее продуктивные годы – примерно последние 10 процентов жизни человека – не портили его карьеру[185]. Активная карьера врача, который в 1900 г. заканчивал обучение в 25 лет и имел ожидаемую продолжительность жизни 62,8 года, а последние 10 процентов жизни не работал или работал лишь неполный день из-за плохого здоровья, составляла 31,5 года. В 2000 г. этот же врач мог продолжать активно работать еще 14 лет – вплоть до 70. Но, с другой стороны, можно предположить, что еще более значительным изменением стало облегчение страха смерти в молодом возрасте. Кто в 56 лет не обрадуется еще 15 годам хорошего здоровья? Можно вполне оправданно предположить, что продление активной жизни – это одна из самых значительных перемен среди всех, которые мы рассмотрели.

Средства массовой информации

Возьмите газету за 1901 г., например, Times, – и сразу заметите отсутствие огромной передовицы: первая страница практически полностью занята объявлениями мелким шрифтом. Это, пожалуй, поразит вас даже сильнее, чем отсутствие фотографий. В популярных британских газетах вроде Daily Mail текст был крупнее и разнообразнее, но и на их первых страницах не было фотографий – они были заняты рекламой. К 1914 г. ситуация изменилась. На первой странице Daily Telegraph по-прежнему были одни объявления мелким шрифтом, но другие газеты отдавали приоритет большим новостям. Передовица Glasgow Evening Times за 2 августа 1914 г. покажется нам почти современной; ее заголовок гласит: «РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ ВОЙНЫ». В тексте ниже говорится: «ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА. ТЯЖЕЛАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ГЕРМАНИИ. БУДЕТ ЛИ БРИТАНИЯ СРАЖАТЬСЯ? СУДЬБОНОСНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ СЕГОДНЯ». В американских газетах к тому времени были уже не только кричащие заголовки, но и полутоновые фотографии. Переход к этим более привлекающим взгляд (и формирующим мнение) шаблонам вынудил политиков в Первую мировую войну обратить серьезное внимание на газеты и их методы выбора и представления новостей. Журналисты получали все больше доступа к политическим лидерам, которым требовалась не только поддержка газет, чтобы их выбрали на новый срок, но и определенный тон репортажей об их политике и принятии решений. Так начались близкие, хоть и нелегкие отношения властей с прессой.

Параллельно росту популярности газет развивалась и киноиндустрия, которая одновременно и развлекала, и информировала. Первые кинофильмы показали в Великобритании в последние годы XIX в., и их популярность быстро выросла: их демонстрировали на ярмарках и в мюзик-холлах. В 1906 г. в одном только Лондоне в кино ежедневно ходили 4000 человек. Первые специализированные кинотеатры открылись в Великобритании в 1907 г.; в этом же году в стране сняли 467 фильмов. Согласно Акту о кинематографе 1909 г., кинотеатры должны были получать лицензии у местных властей, но это нисколько не замедлило скорости их появления. К концу 1911 г. в Плимуте (тогда его население составляло 112 030 человек) было не менее дюжины кинотеатров, причем большинство из них – более чем на 300 мест[186]. В 1910 г. первые кинохроники донесли изображения текущих событий до городов по всей стране. В 1930-х гг. на людей налетел настоящий ураган текущих политических, социальных и моральных посланий – озвучка доставляла информацию намного быстрее, чем титры. К 1939 г. в Великобритании еженедельно ходили в кино 19 миллионов человек. 31 процент киноманов посещали кинотеатры каждую неделю, 13 процентов – дважды в неделю, 3 процента – трижды в неделю, а 2 процента – четырежды в неделю; лишь 12 процентов населения страны ни разу не бывали в кинотеатре[187]. Если это кажется впечатляющим, то вот вам продолжение: посещаемость кинотеатров выросла на две трети в течение Второй мировой войны, достигнув пика в 31,5 миллиона посетителей в неделю в 1946 г. По сути, каждый взрослый житель страны ходил в кино не менее раза в неделю. Перед многими полнометражными фильмами шла кинохроника, так что люди во всех концах страны одновременно еще и узнавали свежие новости. Но кинотеатр был не только способом более широкой и быстрой передачи информации: он создал международных звезд, чьи лица знали миллионы, а к мнениям всерьез прислушивались толпы поклонников. Вместе многотиражные газеты, журналы и фильмы привлекли внимание народа к ключевым моральным и политическим темам и вызвали ряд общенациональных дебатов. В XX в. нации оказались намного более интегрированы друг с другом, чем в любом другом, и важную роль в этом процессе сыграли средства массовой информации.

Изобретениями, которые ускорили эту интеграцию, стали радио и телевидение. Началось все в США, где местные радиостанции сообщали о результатах выборов в 1920 г.; затем радиостанции стали доставлять новости быстрее, чем когда-либо раньше. BBC, старейшая национальная радиовещательная организация в мире, была основана в 1922 г. В 1934 г. к радиопрограммам прибавились и регулярные телепередачи – хотя на время войны телевидение в Великобритании было отключено (на такую же меру пошли во Франции и СССР). В 1946 г. в более чем 10 миллионах британских домохозяйств были установлены радиоприемники. В 2000 г. домохозяйств с установленным радиоприемником или телевизором было уже 23,3 миллиона.

К 1960 г. во всех странах Западной Европы уже были регулярные телепередачи; во многих странах Латинской Америки и Восточной Европы тоже открылись свои телеканалы. Выпуски новостей шли не постоянно и не в реальном времени, но возможность прерывать передачи срочным выпуском новостей означала, что теперь можно было сообщить важную информацию всей стране практически мгновенно. События национального масштаба иногда показывали сразу по нескольким каналам одновременно. Миллионы людей смотрели одни и те же мыльные оперы и обсуждали сюжетные моральные дилеммы. Телепрограммы поднимали вопросы, над которыми приходилось задумываться всем зрителям. Забастовки, марши и социальные протесты получили всенародное внимание благодаря регулярным выпускам новостей. Этические вопросы вроде издевательств в школах, гомофобии и неравенства оплаты труда между полами стали темами национальных дебатов благодаря и новостям, и телесериалам. Даже если вы росли в глубинке, где все жители белые, телевидение доносило до вас однозначное послание: расизм наносит сильный вред, разделяет людей и нравственно недопустим. Новая столичная мода уже через несколько дней становилась достоянием всей страны. Таким образом, средства массовой информации постепенно сформировали единое информационное поле для жителей всей страны. В 2000 г. у богатого финансиста из города было куда больше возможных общих тем для разговора с бедным фермером из дальнего поселка, чем у их коллег в 1900 г.

Количество ежегодно приобретаемых лицензий на телевизоры и радиоприемники в Великобритании (в тысячах) [188]

Наконец, ближе к окончанию века все больше людей стали использовать в качестве основного источника информации, образования и развлечений Интернет. Но нужно помнить, что цифровая эпоха наступила в XX в. очень поздно – настолько поздно, что очень многих к 2000 г. едва затронула. Интернет появился лишь в 1969 г., когда четыре американских университета соединили в сеть четыре специально сконструированных компьютера. Несмотря на то что вскоре к ним присоединились десятки исследовательских учреждений, лишь после открытия в августе 1991 г. изобретенной Тимом Бернерсом-Ли Всемирной паутины (World Wide Web) стал понятен потенциал компьютерных сетей как средства массовой информации. Бесплатность системы привела к ее невероятному росту. Как и в случае с железными дорогами в XIX в., началась лихорадка, которая не принесла особых прибылей, но к концу 1995 г. по всему миру появились более миллиона сайтов. К декабрю 2000 г. Интернетом пользовался 361 миллион человек – 5,8 процента населения мира. В Великобритании доступ к Интернету дома имели 28 процентов взрослых[189]. В первые девять лет своего существования Всемирная паутина оказала значительное влияние, соединив общением весь мир – точно так же, как газеты, фильмы, радио и телевидение сделали это для отдельных стран в течение столетия. К 2000 г., правда, люди еще не так много покупали онлайн, чтобы всерьез рассуждать о конце эпохи розничных магазинов, да и такого влияния социальных сетей на политику, которое привело к «Арабской весне» 2010–2011 гг., еще не было. Тем не менее люди уже понимали, как Интернет изменит мир в недалеком будущем.

Электрические и электронные приборы

Когда я писал эту книгу, мы с семьей ненадолго поселились в старом доме в Суффолке. Однажды гроза повредила линии электропередач, и в следующие несколько дней электрические компании безуспешно пытались восстановить их. Это стало отрезвляющим напоминанием о том, насколько мы стали зависимы от электричества. Плита в доме была электрической, так что мы не могли разогреть вообще ничего – даже воду для чашки чая. Кухонные приборы были бесполезны. Мы оказались лишены всех средств развлечений и связи: телевизор и радио молчали, а вскоре закончился и заряд ноутбуков. Пылесос превратился в пылесборник. Холодильник превратился в обычный шкаф. Мы не могли принять душ или ванну. Посудомоечная, стиральная и сушильная машины не работали. И, что самое печальное, кофеварка – тоже. Я не пользуюсь электробритвой, а фен мне, к сожалению, не нужен вообще, но и их я бы тоже лишился. И, естественно, света тоже не было. Сидя при свечах и записывая идеи для книг, я размышлял об электрификации нашей жизни.

В начале XX в. у нас был ровно один домашний электроприбор – лампочка. Но даже электрические лампы светили еще не во всех домах: многие пользовались газовым освещением. После Первой мировой войны, однако, компании стали рекламировать все более широкую линейку электроприборов для дома. Электрический чайник впервые стала продавать компания Compton в 1891 г., но по-настоящему популярным он стал лишь в 1922-м, когда компания Swan разработала устройство с внутренним нагревательным элементом[190]. Как уже упоминалось в предыдущей главе, газовые плиты существовали еще в XIX в., но особого распространения не получили, потому что их нужно было подключать к газовой трубе. Когда в начале XX в. по городам распространились электросети, обитатели новых квартир и домов перешли на электроплиты. В 1930-х гг. строились жилые массивы с уже подведенным электричеством и установленной для счастливых новоселов электроплитой. Первый коммерчески успешный холодильник появился на рынке в 1927 г., что позволило сохранять еду свежей намного дольше, чем раньше. К этому времени реклама электроприборов уже была нацелена на женщин, от которых требовали готовки, уборки и прочей работы по дому. На обложке рекламного каталога, отпечатанного в январе 1935 г., изображена молодая женщина с подписью «Каждая домохозяйка хочет купить домашние электроприборы Magnet, которые помогут ей сэкономить силы». В каталоге предлагались электрочайники двух типов, тостер, утюг, фен, вертикальный пылесос, вертикальный полотер, шесть видов электрокаминов, электроплита, «котел для мытья», «стимулятор» (что-то вроде тренажера) и обогреватель для автомобильного мотора (его ставили под капот в холодную погоду, чтобы предотвратить повреждения)[191]. После этого последовал целый поток новых электроприборов. К 1970 г. практически каждый дом был полон и вышеперечисленных приборов, и многих других – аудио- и телевизионного оборудования, электрических дрелей и прочих электроинструментов, электрических одеял, соковыжималок, будильников, автоматических чайников, газонокосилок и т. д.

Большинство привычных нам бытовых приборов к 1970 г. стали достаточно надежными в применении, и после этого их лишь слегка улучшали. Но в 1970-х гг. появилась совершенно новая линейка приборов – после того, как в потребительские товары начали устанавливать микросхемы. Первый электронный прибор, с которым я познакомился еще ребенком, – микрокалькулятор. Менее чем через десять лет после того, как я в конце 70-х впервые увидел компьютер, их использование в школе стало обязательным: в 1986 г. я должен был набирать свои студенческие доклады в текстовом процессоре. К 2000 г. микросхемы устанавливали уже повсюду – от приборных досок автомобилей до детских игрушек. Кроме того, зависимость от электричества проникла и на рабочие места. В типичном офисе 1960-х гг. стояли телекс-машины и электрические пишущие машинки. В 1970-х распространение получили фотокопиры, кассетные диктофоны, факсы, шредеры, карманные калькуляторы, а под конец десятилетия – и компьютеры. К 2000 г. настольные компьютеры, принтеры и сканеры стали уже обязательны. Государства и частные компании в основном отказались от устаревшей системы картотек. А с появлением Интернета возникли и новые системы для хранения, обработки и передачи данных.

Вы, конечно, можете сказать, что все это – сравнительно небольшие изменения: электрические приборы, компьютеры и факсы не изменили самой природы того, что мы делаем, они просто позволили делать это быстрее. Включить электрообогреватель – это гораздо быстрее, чем каждое утро разжигать камин, но результат от этого один и тот же. Отправить электронное письмо – все равно что напечатать письмо на машинке, только доставят его сразу же, а не на следующий день. В чем же изменения? Как раз в скорости. Экономящие время приборы дома и в офисе позволяли уделять больше времени непосредственно продуктивной работе. Информацию стало возможно пересылать практически мгновенно: ее не нужно было заново переписывать перед отправкой. Огромные массивы данных можно было просмотреть намного быстрее, чем бумажную картотеку, особенно если вам приходится разбирать неровный почерк предшественника. В XX в. значительно изменились скорость и количество интеллектуальных задач, которые мы смогли выполнять, – в основном благодаря электронным устройствам.

Сидя в этом домике в Суффолке при свечах, я задумался и о других аспектах нашей растущей зависимости от электричества в XX в. Мы прошли в домашней обстановке такой же процесс деквалификации, как рабочий класс – на фабриках XIX в. До Промышленной революции все, кто работал в мастерских, сами делали и инструменты, и готовую продукцию, – все это входило в программу обучения подмастерьев. Колесник точно знал, что́ просить у кузнеца: от типа необходимого ему рубанка до железных покрышек для ободов колес. Большинство мужчин умели плотничать – это было необходимо, чтобы чинить двери и ставни или делать новую мебель для растущих семей. Но когда на фабриках установили поточные линии, рабочим стало нужно знать только одно – как работать на своей машине. Использование машины не требовало никакого опыта в производстве инструментов, а владение машиной – это не навык, который можно кому-то передать. Таким образом, машинная работа привела к деквалификации рабочих, мешая им приобретать какие-либо дополнительные навыки. Похожий процесс мы все пережили дома в XX в. Любая домохозяйка в 1900 г. умела печь хлеб в печи, отапливаемой углем, дроком или хворостом. Еще она умела просеивать, перемешивать и соединять ингредиенты. Вы когда-нибудь пробовали готовить консоме без электричества? Или желе – начиная с фруктов и обрезков мягких оленьих рогов? В течение XX в. мы растеряли огромное количество знаний по домоводству, причем вполне практичных и базовых – например, как развести огонь, чтобы поскорее вскипятить воду (не так, как для готовки), как гладить вещи без электрического утюга и как месяцами хранить еду без холодильника. Главное следствие из нашей зависимости от электричества – растущая неспособность обходиться без него.

Не стоит и говорить, что это же верно и для работы. Переход от картотек к компьютерным базам данных с виду кажется легко обратимым процессом. Картотека, в конце концов, – не самая сложная в мире технология. Но на самом деле все куда сложнее. С приближением 2000 г. профессиональные консультанты стали предупреждать, что многие компьютерные системы не переживут перехода с двузначной даты «99» на «00». Люди начали понимать, насколько же уязвимы на самом деле могут быть электронные системы. Только после этого стала очевидна вся реальная сложность компьютеризации: данные теперь не просто хранились в потенциально менее надежной системе – в случае, если компьютеры действительно окажутся уязвимыми, то к неэлектронным системам вернуться уже будет нельзя. Для этого вам придется снова переписать всю картотеку вручную. Компьютеризация – это улица с односторонним движением.

Очень трудно оценить значительность перемены, которая происходит повсеместно. Как мы уже видели на примере часов в XV в., мы начинаем принимать изобретения как должное вскоре после того, как они входят в нашу жизнь. Но один из способов оценить значительность любой перемены довольно прост: спросить себя, легко ли ее будет отменить. Проведя несколько дней без электричества в том доме в Суффолке, я даже начал думать, что отменить все великие перемены XIX в., описанные в предыдущей главе, – разрушить железные дороги, снова узаконить рабство и подчиненное положение женщин, лишить права голоса всех, кроме богатых мужчин, – было бы легче, чем отказаться от зависимости от электричества. От него зависит все наше делопроизводство. Оно необходимо для систем, которые поддерживают жизнедеятельность общества, от банковских счетов и оплаты пластиковыми картами до записей, которые ведут врачи, стоматологи и полиция. Без электричества современные поезда не смогли бы ходить – из-за отсутствия как сигналов, так и, собственно, топлива, – а самолеты сталкивались бы друг с другом. Фондовые рынки без электричества прекратят работу. Логистика поставок пищи рухнет. Приборы, которыми мы себя развлекаем, больше не будут работать, равно как и многие незаменимые домашние приборы. Тем не менее у всей нашей электронной и электрической системы есть врожденная уязвимость. Если мы переживем солнечную бурю такой же мощности, как «Кэррингтоновское событие» 1859 г., которое вывело из строя всю зарождавшуюся тогда телеграфную систему и погрузило мир в ауру, похожую на северное сияние, то она может вполне вывести из строя все спутники, системы коммуникации, компьютеры, фены и кофеварки. И только после этого мы наконец поймем, насколько же значительной переменой стала наша зависимость от электричества[192].

Изобретение будущего

Вы, возможно, еще помните первую строку главы о XIV в., в которой я писал, что в Средневековье люди не знали, что такое общественная история. Не стоит и говорить, что будущее они представляли себе еще меньше. Невероятный Роджер Бэкон, может быть, и предсказал в своем монастыре, что люди смогут строить автомобили, летательные аппараты, подвесные мосты и водолазные костюмы, но вот образа будущего как такового у него не было. Он исходил лишь из тех соображений, что подобные инженерные проекты не выходят за рамки возможного. Будущего и прошлого для средневекового разума не существовало – он был полностью погружен в вечно продолжающееся настоящее. В XVI в., однако, люди постепенно начали понимать прошлое. К XVIII в. ощущение постоянных изменений в западном обществе превратилось в концепцию прогресса, изложенную Тюрго и Кондорсе, а это привело к тому, что люди начали представлять себе и будущее. Гегель предполагал, что либеральные ценности по-прежнему будут торжествовать и приведут к «концу истории», когда во всем мире примут одну и ту же, самую совершенную форму правления. Для Карла Маркса, конечно, это был социализм, и он, бесспорно, не единственный, кто считал, что социалистическое государство – желаемый результат развития человечества. В конце XX в. историк Фрэнсис Фукуяма проанализировал траекторию развития Запада вплоть до падения Берлинской стены и пришел к выводу, что остальной мир тоже постепенно проникается идеями либеральной демократии.

Будущее можно было увидеть не только на страницах политической аналитики и утопической идеологии. Писатели-фантасты познакомили с будущим людей, которых не интересовали ни Маркс, ни Гегель. В 1880-х гг. вышло несколько романов о том, что нас ждет в будущем; главный герой погружался в глубокий сон и просыпался через много лет. Самыми известными из них стали «Взгляд назад, 2000–1887» Эдварда Беллами (1888), в котором Америка изображается в 2000 г. социалистической страной, и «Вести ниоткуда» Уильяма Морриса (1890), в котором автор излагает собственное социалистическое видение общества будущего. Местом действия подобных произведений был реальный мир; они были идеалистическим выражением надежд авторов на будущие изменения в их обществе. Многие комментаторы, говорившие о «прогрессе» Запада, тоже смотрели на будущее через розовые очки. Некто Джон Эльфрет Уоткинс-младший в издании Ladies’ Home Journal в 1900 г. сделал ряд предсказаний о жизни в 2000 г. Он утверждал, что поезда будут ездить со скоростью 250 километров в час, автомобили станут «дешевле лошадей», фермеры будут возить сено «автомобилями вместо телег», фотографии станут «пересылать телеграфом по всему миру», университетское образование станет бесплатным и доступным для всех мужчин и женщин, появятся «воздушные военные корабли и крепости на колесах», люди будут покупать «уже готовые обеды» в магазинах точно так же, как покупали хлеб в пекарнях, а еду будут продавать, не подвергая ее воздействию воздуха. Впрочем, другие предсказания оказались менее успешными: Уоткинс также писал, что в домах вместо угля будут использоваться миниатюрные гидроэлектростанции, комаров и мух полностью истребят, диких животных не останется, лекарственные средства больше не придется глотать, а клубника будет вырастать размером с яблоко. Политики, которые занимались неблагодарным делом предсказания будущего, тоже обычно давали оптимистические прогнозы. В 1930 г. граф Биркенхед писал, что в следующие сто лет «военное дело не станет более жестоким. Цивилизованный мир стремительно превращается в одну экономическую единицу… катастрофа одной страны скажется и на всех других»[193].

В начале XX в. определенные идеи вероятного будущего – «что может произойти» – существовали в среде образованных людей, историков, философов, политиков и их многочисленных читателей, но вот понятия, как предсказать реальное будущее – «что произойдет на самом деле» – пока еще не существовало. Самой распространенной была идея, что общество будет прогрессировать до определенного момента, а потом перестанет меняться, достигнув состояния счастья. Собственно, большинство предсказаний будущего были счастливыми. Но потом началась Первая мировая война. Она шокировала многих верующих в прогресс и лишила их прежнего благодушия. Как могут просвещенные страны и империи нападать друг на друга с такой жестокостью? После Первой мировой войны особенно обескураживающими выглядели грандиозные повествования старых историков, которые превозносили все революции, сделавшие возможными текущий мировой порядок. Ведь якобы непревзойденная современная эпоха оказалась более разрушительной для человеческой жизни, чем все суеверные, опутанные иерархическими сетями чудовищные режимы предыдущих пятисот лет. В то же время люди начинали осознавать, что социалистические революции вовсе не всегда приводят к социалистическому раю, которого ожидали Эдвард Беллами и Уильям Моррис, не говоря уж о коммунистическом обществе Карла Маркса. Был написан целый ряд романов-антиутопий, самыми знаменитыми из которых стали «О дивный новый мир» (1932) Олдоса Хаксли, а также «Облик грядущего» (1933) и «1984» (1949) Джорджа Оруэлла. Но, пожалуй, наиболее пророческим – особенно учитывая, что он был написан еще до Первой мировой войны, – оказался рассказ Эдварда Моргана Форстера «Машина останавливается» (1909). В нем Земля изображается настолько загрязненной, что жить на ее поверхности становится невозможно; людям приходится прятаться в подземных бункерах, а их жизнью управляет подобная Интернету машина, которая позволяет людям общаться между собой по видеосвязи и обеспечивает все их потребности. Постепенно они становятся настолько зависимы от машины, что теряют всякую связь с природным миром и понимание смысла жизни. Когда машина ломается, у них не остается никаких ресурсов или навыков, на которые можно опереться, и человечество гибнет.

Представления о будущем, как хорошем, так и плохом, вышли за пределы нашей планеты после того, как был запущен первый искусственный спутник Земли, и это дало старт «космической гонке» между СССР и США. Высадка двух астронавтов с «Аполлона-11» на Луну в июле 1969 г. еще подстегнула жанр космической фантастики, уходящей далеко за известные горизонты. Но ко времени этого «маленького шажка для человека и огромного шага для всего человечества» появилось и другое, куда более важное соображение о будущем. В 1956 г. геолог Мэрион Кинг Хабберт предсказал, что производство нефти будет следовать математической кривой: сначала постепенный рост производства, затем, в течение определенного периода, – резкий рост, выход на пик, а потом – резкий спад после того, как резервы нефти закончатся, и медленный уход к нулю после выработки последних ресурсов. Кривая имеет колоколообразную форму. Воспользовавшись формулой расчета для этой кривой, Хабберт предсказал, что известные к тому моменту запасы нефти будут исчерпаны в 1970 г. К счастью для нас, человечество затем обнаружило новые запасы. Но эту кривую оказалось легко перенести на другие ресурсы – природный газ, уголь, медь. Можно предсказать характер использования ресурса, оценить оставшиеся запасы и принять меры, которые не допустят его исчерпания – по крайней мере, в теории. Стоит отметить, что в конце XX в. государства нисколько не стремились сократить эксплуатацию минеральных ресурсов; они, похоже, считали, что любой дефицит приведет к повышению цен, которое, в свою очередь, заставит искать альтернативы. Тем не менее понимание, что ресурсы мира ограничены, заставили многих простых людей беспокоиться о будущем. Публикация в 1968 г. «Восхода Земли» (первой фотографии Земли, сделанной из космоса астронавтом из «Аполлона-8» с лунной орбиты) поразила многих. Смотря на это изображение Земли, вы очень четко понимаете: какой бы религии вы ни придерживались, какими бы невероятными ни были технологические достижения человечества, ресурсы этой маленькой планеты – все, что у нас есть. Ранее в том же году вышла книга Пола Эрлиха «Популяционная бомба», в которой автор предсказал, что в 70-х годах от голода умрут сотни миллионов людей, потому что против экспоненциального роста населения в предыдущих десятилетиях начнут работать мальтузианские сдерживающие факторы. Были и более точные предсказания: доклад Римского клуба, группы из примерно 80 экономистов и других интеллектуалов, под названием «Пределы роста» (1972) продемонстрировал, что вычисления имеющихся запасов ресурсов неверны, потому что использование этих ресурсов с каждым годом лишь растет. Соответственно, на самом деле ресурсы Земли исчезают быстрее, чем люди это понимают. К этому времени ЮНЕСКО уже стала регулярно давать долгосрочные прогнозы о населении мира. В 1968 г. статистики организации сделали вывод, что население выйдет на пик и стабилизируется на отметке 12,2 миллиарда человек в 2075 г.; в 1990 г. прогноз изменился: стабильность будет достигнута при населении 11,6 миллиарда, причем не раньше 2200 г. В то же время авторы признавали, что пространство для ошибки довольно широко: если сохранится нынешняя плодовитость, то население Земли в 2150 г. может составить целых 28 миллиардов, но если на нее наложить низкую выживаемость, то выйдет намного более скромная цифра в 4,3 миллиарда.

К концу XX в. предсказание будущего стало частью обычной практики для многих профессий. Кроме статистики численности населения, урбанизации, старения, бедности и образования, которую ведет ЮНЕСКО, экономические прогнозисты пытались предсказать экономические тенденции в следующие несколько месяцев или лет – с переменным успехом. Организации, наблюдающие за общественным мнением, а также исследователи-маркетологи пытаются предсказывать все – от результатов предстоящих выборов до вероятности успеха того или иного продукта на полках супермаркета. Демографы рассчитывали рост и старение населения в конкретных городах и на их основе экстраполировали будущую потребность в жилье, образовании и транспорте. Местные власти заглядывают вперед, чтобы определить места для новых жилых комплексов, мусорных свалок и приисков. Национальные власти разрабатывают будущую инфраструктурную и оборонительную стратегию. А на международном уровне ученые все пристальнее наблюдали за полярными шапками Земли в поисках признаков глобального потепления. К 1988 г. это стало серьезной проблемой: появились предсказания о повышении уровня Мирового океана после таяния полярных льдов и последующем разрушении множества прибрежных городов, не говоря уж о вымирании многих биологических видов. Век, который начинался с мечтаний о социалистических утопиях и радостных предсказаний о человеческом прогрессе, закончился миллионами тревожных взглядов в темноту неизвестного будущего.

Заключение

Решить, что именно включить в эту главу, оказалось непросто. Я выбрал шесть описанных выше перемен, которые представляют собой одновременно аспекты повседневной жизни и некоторые пугающие глубинные темы. Многие, конечно, будут протестовать, заявляя, что я должен был посвятить целые разделы космическим полетам и мобильным телефонам; другие разозлятся, что я вообще не уделил внимания Октябрьской революции в России и Великой депрессии в США; третьих разочарует, что я вообще не упомянул Элвиса Пресли и Мэрилин Монро. Уверен, некоторые мужчины точно скажут, что изгибы Мэрилин Монро оказали куда большее влияние на мир, чем все точки перегибов вышеупомянутых «кривых цивилизации». Но, как я сказал в предисловии к главе, нужно было уравновесить изменения в нашей жизни и изменения контекста самих наших жизней – а космические полеты повлияли на нашу жизнь куда меньше, чем бензиновый двигатель. Высадка на Луну – это потрясающий успех, но если бы его не было, сегодняшняя жизнь осталась бы практически такой же, а вот если бы не состоялось двух мировых войн или бензиновый двигатель не стал популярным, то жизнь изменилась бы до неузнаваемости.

На мой взгляд, в жизни Запада в XX в. произошли три огромные контекстуальные перемены: глобализация, угроза массового уничтожения и экологическая неустойчивость нашего нынешнего образа жизни. Разобравшись с глобализацией в разделе «Транспорт», с массовым уничтожением в разделе «Война», а с неустойчивостью – в двух последних разделах, я, надеюсь, привлек достаточно внимания к этим вопросам. Можно ли сказать, что именно является самой большой переменой в XX в.? Только если мы проведем черту четко на 2000 г. и исключим все события, произошедшие после него, как неважные для нашей дискуссии. В 2000 г. мир не был уничтожен в ядерной войне, электрические системы не погибли в солнечной буре, а глобальное потепление и перенаселение не привели к хаосу и массовой гибели людей. Соответственно, я не могу не сделать вывод, что самым большим изменением в мире в период с 1900 по 2000 г. стал транспорт и последствия его использования.

В реальности, однако, черту на 2000 г. проводить нельзя – если, конечно, мы хотим, чтобы это исследование было важно и сегодня. Как я уже говорил в главе о XIX в., история – это изучение не прошлого, а людей в прошлом, а самая главная задача изучения обществ в разные временные периоды – понять себя: как мы реагируем в различных ситуациях, почему ведем себя так, а не иначе, что может произойти с нами в будущем. Два других контекста важны для нас до сих пор. Нельзя сбрасывать со счетов угрозу ядерной войны только потому, что она не началась ни в октябре 1962 г., ни после него: риск так никуда и не делся. Нельзя забывать и о росте населения только потому, что к 2000 г. не начался страшный голод, предсказанный в шестидесятых и семидесятых. Собственно, сейчас мы как никогда понимаем, что наш образ жизни экологически неустойчив. Поэтому я отлично понимаю, что мой выбор транспорта как величайшей перемены двадцатого столетия довольно-таки поверхностен. Возможно, он верен с точки зрения исследования прошлого, но историческая важность перемен, состоявшихся в XX в., пока еще открыта для пересмотра. Как мы уже видели, если катастрофическая солнечная буря завтра ударит по Земле и уничтожит экономику и транспортную инфраструктуру мира, мы совершенно по-иному взглянем на зависимость от электричества, которую мы добровольно развили у себя в двадцатом столетии. И об этом нужно помнить, когда мы перейдем к заключению книги и попытаемся решить, что все эти перемены значат для нас в двадцать первом и всех последующих веках.

Главный агент изменений

За одним исключением, главные кандидатуры XX в. очевидны. Братья Райт благодаря своим настойчивым попыткам установить двигатели на планеры не просто показали миру, что полеты возможны: они развивали авиацию настолько быстро, что еще при их жизни полеты стали безопасными. Работы Альберта Эйнштейна по теории относительности делают его не только одной из самых узнаваемых фигур двадцатого столетия, но и ключевым действующим лицом в отраслях науки, которые сделали войну настолько опасной, а радиоактивные металлы такими ценными. Он был одним из тех, кто сумел убедить президента Рузвельта одобрить Манхэттенский проект, который привел к появлению атомной бомбы. Третий кандидат, которого нельзя оставить без внимания, – Иосиф Сталин. Он преследовал и терроризировал миллионы граждан собственной страны, но при этом создал огромную империю – Советский Союз, провел ее индустриализацию, обеспечил империю атомными бомбами и сыграл огромную роль и в победе над Гитлером, и в начале холодной войны.

Наименее очевидным кандидатом, который, соответственно, заслуживает определенных объяснений, является Фриц Габер. Немецко-еврейский ученый вместе со своим свояком Карлом Бошем изобрел процесс Габера, который сделал возможным производство аммиачного удобрения, обогатившего почвы всего мира. Оценка количества людей, которые живы благодаря этому изобретению, колеблется от сотен миллионов до миллиардов. Какой прекрасный дар человечеству, скажете вы, это настоящий спаситель жизней! Но этот же самый человек изобрел химическое оружие. Он не только придумал способ хранить газообразный хлор, но и лично наблюдал за его применением против англичан и французов в битве при Ипре в 1915 г. Макс Планк говорил, что изобретенные им азотная кислота для взрывчатки и аммиачные удобрения продлили Первую мировую войну на целый год. Так что история его жизни – пожалуй, одна из самых противоречивых в XX в. Он надеялся, что благодаря вкладу в военные действия его признают патриотом Германии, хоть он и был евреем. Его жена, тоже ученый, пришла в такой ужас из-за его работы над химическим оружием (не говоря уж о том, что он вообще не обращал внимания на ее карьеру), что застрелилась в день, когда его повысили в звании до капитана. Но даже это не самое худшее. После Первой мировой войны Габер возглавил команду ученых, которая изобрела инсектицид «Циклон Б» на основе цианида. С помощью именно этого вещества проводилось массовое истребление евреев в нацистских лагерях смерти во Вторую мировую войну. Мне кажется вполне уместным, что глава завершается последней военной иронией: человек, который спас больше жизней, чем кто-либо другой, также несет ответственность за миллионы смертей. Точно так же, как Лавуазье был живым олицетворением восемнадцатого столетия, Габер, похоже, является олицетворением двадцатого, со всеми его противоречиями и трагедиями. Впрочем, нужно понимать, что он не несет личной ответственности за все разрушительные последствия применения его изобретений. Он был просто ученым, который пытался исполнить желания своих хозяев – политиков. Главная активная роль принадлежала именно политикам, которые открыли ворота геноцида и смерти.

Таким образом, главным агентом изменений XX в. придется признать Адольфа Гитлера. Он несет ответственность за начало Второй мировой войны. Его агрессивная доктрина национального превосходства и ее жестокие последствия нанесли значительный вред национализму как политической силе, несмотря на то, что он веками преобладал в Европе. Гитлер выдвинул идею массового убийства евреев, холокоста, и воплотил ее на практике, а его военные действия непосредственно привели к гибели множества людей на полях сражений и невероятным разрушениям в Европе, Африке, России, на Ближнем и Дальнем Востоке. Его угроза создать атомную бомбу заставила Эйнштейна обратиться к американскому правительству с просьбой запустить Манхэттенский проект. И, поскольку даже в чем-то самом плохом есть что-то хорошее, развязанная им война привела ко множеству достижений в технологиях и медицине, которые оказали положительное влияние во второй половине века – от исследования космоса до применения пенициллина. Несомненно, мир бы сегодня был совершенно иным, если бы Гитлера не было.

Заключение

В каком веке произошло больше всего перемен?

Есть, чувствую я, такой возраст, на котором отдельный человек хотел бы остановиться: ты будешь искать тот возраст, на котором ты желал бы, чтобы остановился род твой.

Жан-Жак Руссо, «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми»

Последние десять веков прошли перед вами подобно особенно уродливым участницам конкурса красоты; все они улыбались аудитории, несмотря на нехватку зубов, язвы от чумы, голод, войны и революции. Как и на многих подобных конкурсах красоты, вполне возможно обосновать победу любого участника. Очень соблазнительна идея выстроить их в хронологическом порядке, начиная с XI в., ибо без перемен, произошедших в XI в., невозможны были бы перемены XII, без XII в. XIII в. был бы совсем другим, и так далее. Но этому искушению нужно сопротивляться по той простой причине, что достижения одного века, даже если они имели фундаментальное значение для тех, кто жил в более позднее время, не всегда представляют собой самые значительные перемены. По той же причине нужно сопротивляться и иллюзии современности – чувства, что наши последние достижения, будучи самыми сложными и ослепительными, олицетворяют собой самые большие перемены. Эта книга не о достижениях как таковых. Существование человечества – это не гонка к звездам и даже не гонка к правде. Оно подобно выступлению эквилибриста: мы идем по туго натянутому канату в надежде когда-нибудь добраться до лучшего места, и каждый шаг – это риск катастрофы. А еще мы регулярно оглядываемся назад.

Если вас интересует мое личное впечатление, для моих предшественников, обитавших в доме, где я сейчас живу, больше всего жизнь изменилась в XVI и XIX вв. Но мое личное мнение на тему здесь неважно. Я должен отбросить собственные умозаключения и возможные предрассудки, чтобы разработать критерии, на которых будет основано последнее, самое объективное решение. Эти критерии дадут не только контекст для всех дальнейших соображений по вопросу, но и помогут объяснить, почему этот вопрос вообще важен.

Определение этих критериев, однако, – само по себе непростое дело. Когда я писал эту книгу, на одном приеме в Лондоне я познакомился с инвестиционным банкиром, и тот всячески уверял меня, что самое важное изобретение последней тысячи лет – это перевод денег по телеграфу. Причина, объяснил он, в том, что без него он «бы не смог достаточно быстро пользоваться предоставляющимися возможностями для бизнеса и, соответственно, не мог бы делать то, что делает». Даже когда я сказал, что Колумб, Лютер, Галилей, Маркс или Гитлер, возможно, все-таки оказали на мир большее влияние, он не уступил. После этого мне вспомнились слова иракца – корабельного плотника, которые я услышал в августе 1990 г. в кишащем тараканами баре на задворках Сингапура. Он сказал мне, что офицеры на корабле специально посадили его на мель, потому что Саддам Хусейн только что вторгся в Кувейт, и им бы пришлось по возвращении присоединиться к его армии. Сам плотник был весьма рад, что застрял в Юго-Восточной Азии, где ему платили в американских долларах: он уже воевал в войсках Саддама против Ирана и поклялся никогда больше не участвовать в войне. Если бы он был не в Сингапуре, спросил я его, где бы он тогда предпочел быть? «В Лондоне», – не колеблясь, ответил он. «Почему?» – «Потому что там можно купить лекарства 24 часа в сутки». Приоритеты инвестиционного банкира и корабельного плотника явно отличаются друг от друга, но это отличные иллюстрации того, как мы отвечаем на вопрос «Что важнее всего в жизни?», основываясь на собственном опыте.

Стабильность и перемены

Есть распространенное мнение, что общество склонно к все более широкомасштабным переменам, которые происходят со все возрастающей скоростью. Предлагаю задуматься над тем, что, по сути, верно обратное: у любой вещи есть тенденция становиться все более и более постоянной. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, представьте, что вы оказались у родника в девственном лесу, и чуть впереди видите холм, где можно найти укрытие. Если никто и никогда еще не ходил от родника к холму, то можно выбрать любую дорогу. Первопроходец, скорее всего, выберет самый короткий или простой путь, пробираясь по мокрой земле среди упавших деревьев. Если позже окажется, что есть другой путь, еще короче, прежний путь забросят. Вскоре будет протоптана тропа. За века использования она может превратиться в дорогу. Если так и случится, то рано или поздно кто-то приобретет в собственность землю по обеим ее сторонам, после чего ее расчистят и станут возделывать или даже построят на ней дом. После этого все альтернативные пути станут непроходимыми, и всем придется ходить одной и той же дорогой. Дальнейшие перемены станут почти невозможны.

Эта простая модель применима ко многим аспектам нашего общества. S-образные «кривые цивилизации», с которыми мы встречались в XVIII, XIX и XX вв., – медленное начало, быстрое ускорение, затем долгое выравнивание очень многих перемен, которые мы обсуждали в книге, – выходят на последний этап после того, как новая модель поведения становится всеобщей. Если у 100 процентов взрослого населения есть избирательное право, дальше этому показателю расти некуда. А когда какое-то явление укореняется, его изменить уже очень сложно. Любой новоизбранный политик вынужден задумываться, как же мало у него власти на самом деле и сколько законов и обычаев его сдерживают. Эта кристаллизующая сила заметна повсюду: от унификации единиц измерения до законов и профессиональных стандартов. Со временем определенные модели поведения освящаются традицией, так что альтернативы становятся менее знакомыми, менее привлекательными или даже угрожающими для устоявшегося порядка вещей. Племя охотников-собирателей переживет определенный период нестабильности, когда стадо диких животных, на которых оно охотится, уйдет на новое пастбище в 30 милях от прежнего места, но, поскольку у них нет никаких постоянных построек, люди довольно быстро адаптируются. Стадо ушло – племя уходит вместе с ним. А вот для современного города отсутствие какой-либо пищи во всех магазинах в радиусе 30 миль – намного более серьезная проблема. Самые большие перемены происходят, когда обществу приходится отступать от общепринятых моделей поведения. Когда Новую Голландию переименовали в Австралию, а Новый Амстердам стал Нью-Йорком, процесс в обоих случаях был довольно прямолинейным. А теперь представьте, что будет, если Австралию и Нью-Йорк переименуют сейчас: вас ждут логистический кошмар, политическая шумиха и коммуникационный ад. Чем глубже укоренились наши модели поведения, тем сложнее от них отказаться. Чем меньше следы, которые мы оставляем на планете, тем менее значительны сдвиги в нашем поведении и тем меньше перемены.

Почему же тогда перемены за многие века просто не остановились? Вполне резонно будет предположить, что раз наши модели поведения имеют склонность к кристаллизации, то все вокруг должно меняться меньше и меньше. Объяснением этому парадоксу служит другой парадокс: чем больше вещи неизменны, тем больше они меняются. Сама стабильность является дестабилизирующим фактором. С точки зрения экономики, как указывал Хайман Мински, стабильность ведет к самоуспокоенности, чрезмерному кредитованию и циклам «процветание – депрессия». Что касается населения, то, как еще двести лет назад объяснил Мальтус, стабильность ведет к росту населения, что, в свою очередь, сказывается на запасах пищи. Кроме того, системная эксплуатация любого конечного актива или ресурса рано или поздно приводит к его истощению, после чего перемены становятся уже вынужденными. В традиционных рыбных местах вылавливают всю рыбу. При постоянном возделывании одного и того же участка земли он постепенно теряет азот и становится неплодородным. Когда заканчиваются богатые запасы руды, шахту бросают. Кроме всего прочего, многие люди зарабатывают переменами на жизнь. Строители, архитекторы и планировщики городов меняют ландшафт. Ученые, изобретатели и предприниматели получают зарплату за то, что меняют наш образ жизни. Стоит принять во внимание и культурные конфликты. Стабильный приток иммигрантов на маленький остров сначала могут встречать с радостью, но отношение быстро изменится, когда их станет слишком много, и они начнут разрушать культуру этого острова. Даже умышленные попытки сопротивляться переменам все равно приводят к формированию новых шаблонов поведения. Когда-то старые здания регулярно сносили, чтобы на их месте построить новые, теперь же старые здания сохраняют и вводят специальные правила, которые запрещают что-то в них изменять. Единственный способ для общества не переживать никаких социальных перемен – быть изолированным, самодостаточным, иметь ресурсы для удовлетворения всех потребностей, причем без риска их исчерпать и без необходимости защищать, не нуждаться в адаптации к новым технологиям; наконец, смертность должна полностью совпадать с рождаемостью. Очень маловероятно, что подобное общество существует сегодня – хотя, возможно, некоторые племена в тропических лесах Амазонии все еще живут по древним обычаям.

Раз мы сумели описать гипотетическое общество, в котором мало что меняется, верно и обратное: можно описать гипотетические критерии, которые вызывают перемены. Ключевое слово здесь – «потребность». Если у общества нет потребности делать что-то новое, то вероятность того, что оно изменится, уменьшается. Если сосредоточиться на этом важном определении, то можно измерить перемены в разных веках по их последствиям – или, если проще, по тому, насколько они удовлетворяли самые важные потребности общества. Таким образом, нужно узнать, что же это за потребности.

Шкала потребностей

Что вызывает серьезные перемены в обществе? Уж точно они происходят не по шаблону «у кого-то есть отличная идея, и все за ней следуют»: так прямолинейно это не работает. Даже самой хорошей идее требуется правильный общественный контекст, чтобы укорениться. Компас был известен не одно столетие до того, как его начали регулярно применять для пересечения мировых океанов; многие ставили под сомнения обычаи и практики римско-католической церкви задолго до Мартина Лютера; английское Адмиралтейство отвергло телеграф Френсиса Рональдса, и так далее. Как мы постоянно видим в книге, значительные перемены вызываются не изобретением как таковым, а распространением этого изобретения среди значительной части общества. Чтобы изобретение обрело популярность, в обществе должен быть достаточный спрос на эту перемену. Впрочем, «спрос» не всегда выражается открыто. Очень немногие люди в 1900 г. спрашивали, могут ли их с большой скоростью перевезти по воздуху на большое расстояние. Но достоинства воздушного транспорта стали ясны сразу. Военные командиры, например, могли напасть на вражескую столицу, не вторгаясь в страну. Гражданские лица получили возможность путешествовать по всему миру – и по делам, и для удовольствия. После того как изобрели подходящий двигатель для летательных аппаратов, последовала серия очень быстрых изменений и улучшений. Если бы двигатель внутреннего сгорания изобрели всего лет на 60 пораньше, в 1800 г., возможно, пассажирские железные дороги даже и не появились бы: на них бы просто не было спроса.

Что же создает достаточный спрос на одно-единственное изобретение, которое изменяет мир? Оглядываясь назад на последнюю тысячу лет, мы видим фундаментальный сдвиг, произошедший в тринадцатом столетии. Четыре всадника апокалипсиса – Чума, Война, Голод и Смерть – становились причиной перемен на всем протяжении человеческой истории, но общество было особенно уязвимо к этим угрозам в первые два рассмотренные нами века. В XI в. создание замков, сопротивление вторжениям викингов и распространение влияния церкви были тесно связаны с угрозами завоеваний и войны. В XII в. рост населения был связан с улучшившимся пищевым обеспечением, переменами в медицине и верховенством закона, которые справились с болезнями и «войной» (если понимать под ней раздоры в обществе). Но в XIII в. на сцене появились деньги. Теперь люди старались сделать все, чтобы избежать финансовых лишений (если не вступали в нищенствующие ордена). Некоторые стремились стать богатыми – самые успешные городские купцы по власти и общественному положению почти сравнялись с древними аристократическими родами. Люди стали отвергать прежнюю идею о том, что Бог создал три сословия («те, кто сражаются», «те, кто молятся» и «те, кто трудятся»); Европа пережила значительный переход к международному диалогу, в котором учитывались мнения не только королей и аристократов, но и купцов и важных фигур рынка. С тех самых пор одним из главных факторов, влиявших на перемены, стало стремление к личному обогащению. Завоеватели XVI, буржуа XVII, аграрные реформаторы XVIII и промышленники XIX вв. – всех их мотивировала мечта о богатстве. В XX в. бизнесмены превратили личное обогащение в вид искусства, словно играя в «Монополию» в реальной жизни с активами мира. В результате я составил следующий список основных сил, которые влияли на перемены в предыдущем тысячелетии: погода и ее воздействие на запасы пищи, потребность в безопасности, боязнь болезней и стремление к личному обогащению.

Этот набор четырех основных сил не приводит нас непосредственно к столетию, в котором случилось больше всего перемен, но дает нам несколько отправных точек. Все эти силы более-менее коррелируют с иерархией потребностей, которую сформулировал американский психолог Абрахам Маслоу в 1943 г.[194] Он определил эту иерархию следующим образом: физиологические потребности (пища, вода, воздух, тепло), безопасность (в том числе здоровье), любовь, уважение, самореализация. Порядок очень важен: если человеку не хватает еды, ему совершенно наплевать, ездят ли его современники на поездах или создают ли шедевры искусства. Маслоу пишет:

«Человеку, измученному голодом, раем покажется такое место, где можно до отвала наесться. Ему кажется, что если бы он мог не думать о хлебе насущном, то он был бы совершенно счастлив и не пожелал бы ничего другого. Саму жизнь он мыслит в терминах еды, все остальное, не имеющее отношения к предмету его вожделений, воспринимается им как несущественное, второстепенное. Он считает бессмыслицей такие вещи, как любовь, свобода, братство, уважение, его философия предельно проста и выражается присказкой: “Любовью сыт не будешь”. О голодном нельзя сказать: “Не хлебом единым жив человек”, потому что голодный человек живет именно хлебом и только хлебом».

Если человек обеспечен пищей и водой, после этого его начинает интересовать безопасность; только если он защищен и здоров, он начинает задумываться о любви, эмоциональной поддержке и самооценке. Наконец, когда все остальные потребности удовлетворены, его будет интересовать самореализация. Это понятие Маслоу определял многозначно – в том числе как стремление к истине, красоте, удовлетворению и осмысленности, – но для наших целей достаточно будет свести определение к его фразе «музыкант должен создавать музыку».

Иерархия Маслоу была во многом порождением своего времени и не полностью коррелирует с тем, что мы видим, оглядываясь на более ранние столетия. Многие наши пращуры ставили религиозные вопросы выше безопасности или пищи – например, люди из XVI в., которые предпочли погибнуть на костре, но не отказаться от своих верований, или средневековый феодал, отправившийся в крестовый поход вместо того, чтобы мирно жить в своих владениях. В их случае самореализация стояла на первом месте. И, хотя Маслоу считает «свободу от предрассудков» аспектом самореализации, до появления либерализма в XVII в. люди считали, что подтверждение предубеждений действием является добродетелью, так что самореализация работала совсем иначе. Тем не менее работа Маслоу ясно показывает, что одни потребности стоят выше, чем другие. Неважно, последней ли модели у вас мобильный телефон, если вы заболели чумой. Потребность в еде, питье, тепле, безопасности и здоровье стоит выше, чем в роскоши и удобстве. А вот сравнительную важность идеологических факторов оценить сложнее. Для людей, устроивших голодовку для выражения своих политических взглядов, идеология стоит выше, чем потребность в еде; для борцов с расовыми предрассудками их взгляды важнее, чем личная безопасность. С этой оговоркой о том, что место идеологии в иерархии может меняться, можно попробовать составить более исторически репрезентативную шкалу потребностей, по которой можно будет оценить перемены в обществе.

1. Физиологические потребности: достаточно ли у членов общества пищи, тепла и жилья, чтобы поддерживать жизнь.

2. Безопасность: не находится ли общество в состоянии войны.

3. Закон и правопорядок: находятся ли члены общества в безопасности в мирное время.

4. Здоровье: защищены ли они от тяжелых болезней.

5. Идеология: свободны ли члены общества от моральных требований и социальных или религиозных предрассудков, которые мешают им удовлетворить потребности, приведенные ниже, или заставляют отказаться от каких-либо потребностей из списка выше.

6. Общественная поддержка: имеют ли члены общества достаточно товарищеских отношений между собой, обеспечивающих эмоциональное удовлетворение.