Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

В кругу семьи усесться у стола

И отдыхать под старость от работы…

Константин Симонов

Новый дом

Сказать откровенно, острой необходимости строить новый дом у Бориса Павловича не было. Это предложила и на этом настояла Прасковья Яковлевна. Чем она мотивировала свои инициативы?

Первая группа аргументов касалась состояния дома.

Ее отцовский дом был выложен из глиняного лампача{74} на соломе. Это доступный и экологичный строительный материал, самый популярный в народе, другого строительного материала люди не признавали. Говорят, даже Великая Китайская стена частично сложена из глиноблоков. Ну уж если сам господин архитектор, у которого был куплен этот дом, восстанавливающий после войны те кирпичные здания, что остались после помещиков, строил себе саманный, а не кирпичный дом, то тут и возразить нечего — значит, так надо.

Дома из лампача получались не только дешевыми, но и комфортными: теплыми зимой и прохладными летом. Плохо было одно: стены такого дома надо было каждое лето ремонтировать — обрубывать лопатой разрыхлившиеся и вывалившиеся места, а также трещины, забрасывать их вальками, затем заново штукатурить и белить.

По сельской традиции этим занимались исключительно женщины. Для них ремонт представлялся тяжелым трудом. С годами он становился все тяжелее — дома и хозяйки старели, при этом дома все сильнее разрушались, а хозяйкам все труднее было их подновлять. Естественно, Прасковья Яковлевна, достигнув 40-летнего возраста, начала беспокоиться о старости, чтобы в дальнейшем избежать мороки с домом.

Правда, дом можно было подновить, обложив кирпичом. Выстоянный и усевшийся саман, защищенный снаружи столь стойким материалом, мог придать дому такую прочность, которой хватило бы не на одно поколение. Как только кирпич стал более доступным для простого человека, так эта технология и получила широкое распространение среди населения. Но Борис Павлович с женой на это пойти не мог — тут было еще одно препятствие...

Дом также требовал замены кровли. Изначально он был крыт железом, простой жестью, просмоленной для стойкости. Однако, как ни старались хозяева уберечь жесть от разрушения, она со временем начала ржаветь, истончаться и покрываться дырками, так что во время дождей вода заливала потолки дома, а заодно и жильцов.

Конечно, если бы не война... За кровлей никто не следил с 1941 и по 1946 год, да и потом еще не было возможности уберечь ее — то разруха мешала, то голод, то недостатки. Эти несчастья помешали хозяевам продлить срок годности кровли. А когда уже Борис Павлович кинулся ее чинить, так и чинить было нечего — жесть превратилась в решето. Ее надо было целиком снимать и заменять новой. На такие расходы, повторимся, Борис Павлович с женой пойти не мог.

Вот и оставалось одно: во время дождя лезть на чердак и подставлять под струи баночки, старые резиновые сапоги, калоши, разные жестянки, годящиеся для сбора воды. Затем надо было из заполнившихся емкостей вовремя сливать воду в ведро и выносить на улицу. Занималась этим Прасковья Яковлевна с дочерями. Но бывало же так, что дождь начинался, когда жильцов не было дома. Тогда потолки комнат покрывались безобразными мокрыми пятнами, прогибающимися вниз, а то и обваливающимися. Короче, жить в таком доме уже нельзя было.

Что же мешало Борису Павловичу привести дом в порядок? Ответ на этот вопрос составлял суть второго аргумента Прасковьи Яковлевны в пользу строительства нового жилья. Вкладывать в дом большие деньги и затраты труда не имело смысла, поскольку он не принадлежал Прасковье Яковлевне. На него могли претендовать и ее братья.

После гибели Якова Алексеевича и Евлампии Пантелеевны дом не был переоформлен на наследников по тем же самым причинам, по которым не ремонтировалась его крыша — не до того было. А потом братья Прасковьи Яковлевны разъехались по другим местам, зажили отдельной жизнью...

Они не ставили вопрос о дележе родительского наследства по каким-то своим соображениям. Возможно потому, что старшая сестра их докормила до совершеннолетия, в свет выпустила, при приездах в Славгород у себя привечала, как в родном доме... Опять же — родителей она хоронила, бабушку у себя досмотрела до смерти, усадьбу сохраняла в порядке, сад содержала, межу подстригала. Короче, добросовестно исполняла обязанности настоящей и единственной наследницы своих родителей.

Но сама Прасковья Яковлевна так не считала и все время помнила, что дом этот принадлежит не только ей. Согласитесь, несправедливо было бы потратиться до последней копейки на ремонт, а потом все это делить с теми, кто даже косвенной помощи тому не оказывал.

Хотя... откровенно говоря, ничто не мешало Прасковье Яковлевне официально оценить дом до ремонта, отдать каждому брату треть законно определенной стоимости, и всё. Затем уж оформить дом на себя и ремонтировать. Да, она многие годы жила в нем, пользовалась им. Но она его и поддерживала! Без ее трудов он бы давно превратился в груду глины. Так что такой порядок раздела был бы объективным и справедливым.

Но почему-то не пошла на этот вариант Прасковья Яковлевна... Почему? Скорее всего, не додумалась.

Это был третий аргумент в пользу строительства нового жилья. Осилить такой капитальный ремонт дома, как облицовка стен кирпичом и замена кровли, они на свои деньги не могли. Им нужна была ссуда. Ссуду, причем беспроцентную, тогда выдавали только предприятия, где человек работал. А предприятия выдавали ее только под застройку нового жилья. На ремонт дома, даже на капитальный ремонт, ссуда не полагалась.

Честно говоря, можно было у себя же, на своей же усадьбе оформить участок для нового строительства, заложить там фундамент, а потом оставить ту стройку в покое и взяться за капитальный ремонт старого дома. При наличии денег его вполне можно было сделать за одно лето.

Если бы при таком кульбите Борис Павлович вовремя возвращал заводу долг, то его бы пожурили на собрании коллектива или на заседании профкома за нецелевое использование ссуды, и все. Да и то Борису Павловичу было бы что ответить на такие упреки. Сказал бы, мол, жить в старом доме уже никак нельзя было, а новый ведь за год не возведешь, вот и пришлось сначала чинить старый... Законом это не преследовалось, поскольку выдача предприятием ссуды регулировалась только его коллективным договором{75}.

Не нравилось Прасковье Яковлевне только одно...

Приусадебные участки в Славгороде составляли 30 соток для рабочих и 50 соток для колхозников. Но в конце 50-х годов в селе начался строительный бум. Жителям села требовались все новые и новые участки под застройку. И скоро сельский совет исчерпал запас площадей, выделенных под расширение жилой зоны. За счет чего было удовлетворять спрос на новые участки?

В сельсовете выход нашли в том, чтобы рабочим уменьшить размер усадеб до 12 соток. Это позволило применять новое постановление задним числом и отрезать у рабочих по 12 соток огорода для предоставления новым застройщикам. Таким образом, если бы кому-то понравился кусок огорода — а там был отличный молодой сад! — у Прасковьи Яковлевны, то ей бы остался участок в 18 соток, причем с более хорошим садом.

Беря же у самой себя новый участок для застройки, она получала только 12 соток... — весьма неудачную полоску земли размером 20×60 метров.

Как видно из изложенного, все аргументы Прасковьи Яковлевны легко опровергались. Если бы у нее был настойчивый оппонент, то он бы обязательно сыграл на том, что глупо терять 18 соток огорода, если можно отдать только 12. За лишние 6 соток люди друг на друга с топорами идут.

Но Прасковья Яковлевна пожертвовала и сотками, и отцовским садом, и всеми другими соображениями в пользу старого дома и настояла на строительстве нового.

Тетка, которой она продала родительский дом, — вдова с двумя детьми — капитально отремонтировала его, прожила в нем до глубокой старости, затем продала новым жильцам... И он до сих пор стоит, уже 60 лет!

Так почему Прасковья Яковлевна решилась на перемену жилья в ущерб и саду и огороду? И почему умный Борис Павлович с нею согласился и сам впрягся в новостройку, в столь страшную обузу?

Ну, во-первых, Прасковье Яковлевне, конечно, хотелось пожить в новом доме.

Во-вторых, не последнюю роль играл вопрос престижа. Ее родители были людьми простыми, но не бедными. Они всегда стремились иметь все самое лучшее, добротное и новое. Это был их главный житейский принцип. Так они ее одевали, так давали ей образование, так содержали дом и усадьбу, все свое хозяйство. Такой же была и их дочь — Прасковья Яковлевна не могла допустить, чтобы люди, которых она по своим меркам ставила ниже себя, жили в новых домах, а она — в старом.

Но было еще и третье соображение — Борис Павлович...

Проблемы времяпрепровождения

Борис Павлович, увы, все свободное время проводил в праздности, если уместно говорить о праздности рабочего человека. Он не любил физически трудиться, поэтому кое-как содержал межу из желтой акации, которую надо было ежегодно подстригать. А потом забросил ее, и Прасковья Яковлевна, дабы та не превратилась в непролазные дебри, десятилетиями ежедневно вырубала ее под корень специально купленным маленьким топориком.

Так же не сразу Борис Павлович забросил и сад. Сначала перестал следить за деревьями, обрезать и опрыскивать их, а потом выкорчевал одно за другим. И с огородом... С годами он переложил заботу о нем на Прасковью Яковлевну. Помогал в редких случаях, когда шла сезонная посадка или уборка картофеля.

У него не было любимого занятия, ни в чем он не находил удовольствия. Весь образ жизни, заведенный в семье, ему не нравился. Он жил какой-то своей жизнью, отдельной от семьи, отчужденной, странной. Скучна была ему рутина. Какое-то беспокойство владело им, словно глубоко внутри его организма сохранялся активный древний ген кочевничества, ненавидящий оседлость, противодействующий ей и задающий свои законы бродяжничества.

Бориса Павловича увлекали компании друзей, поездки на природу, на рыбную ловлю, иногда застолья с песнями и музыкой, любое мелькание лиц, любые разговоры. Особенно проявились эти его наклонности с покупкой личного транспорта. Да он для этого и покупал его — сначала велосипед, потом мотоцикл, потом машину... Теперь после работы он спешил не домой, а ехал куда-нибудь, к кому-нибудь.

Он не терпел одиночества, все время стремился быть с людьми. Но поскольку в селе найти совсем уж свободные компании затруднительно, то он ездил в гости, даже к малознакомым людям, даже в учреждения, где люди не занимались сложным трудом — где были сторожа, дежурные. Это было курятники, овощехранилища, медицинские диспансеры... Он знал все села своего района и даже Запорожской области, знал там многих людей, которые к нему благоволили и встречали его радушно. Он никому не надоедал, потому что таких знакомых у него были сотни.

Ну и конечно женщины...

Ему все время хотелось праздника, веселых посиделок, беззаботных и легких пустословий, как было в юности. И не то, чтобы он был нетребовательным в выборе собеседников, скорее, он с каждым находил тему для разговора, в каждом откапывал изюминку, каждого наблюдал так пристально, что потом мог о нем рассказывать интересные истории.

Что он искал вне дома? Как будто потерял где-то свою судьбу и хотел по виду узнать ее. Какой Багдад ему мерещился, какой Кишинев будоражил душу? Как после них, таких городов, ему было жить в Славгороде? Что открывала и чем питалась его душа в этих нехитрых путешествиях?

Домой Борис Павлович приезжал только умыться, переодеться и выспаться. Ничто не влекло его в семью, даже если к ним приезжали гости, родные...

Нет, Борис Павлович не пил горькую. Он не умел пить в том смысле, что быстро пьянел, а после этого спешил домой, чтобы лечь спать. Однажды, жестоко переболев гриппом, он и курить бросил и до конца жизни в доме курева не держал.

В еде был неприхотлив, не перебирал едой, не привередничал. Ел очень мало, причем мясное игнорировал. Мог съесть только суп или борщ на мясном бульоне или что-то с мясной подливкой: пюре или отварную вермишель. А рыбу любил и в ухе и жаренную, свежую, и помидоры тоже. Вот, кажется, и все.

Безусловно, на его отношение к любой физической работе повлияло фронтовое ранение. Просто он о нем никогда не думал, наивно полагая, что в том молодом возрасте, когда оно было получено, у него все срослось и заросло без следа. Он не лечился, не оздоравливался, не берегся особенным образом. Старался не набирать вес — вот и все его заботы о здоровье.

Но интуитивно он от физических нагрузок уклонялся. Он от них быстро уставал, но не понимал этого, ведь пара глотков чистой воды возвращала ему силы.

А вот склонность к перемене мест, к компаниям, нелюбовь к дому... — это что-то наследственное, потому что та же история повторилась и в его старшей дочери.

Но ведь понятно, что если человек не живет семейными заботами и трудами, то он некоторым образом входит в конфликт с окружением и обрекает себя на приключения.

Так оно у Бориса Павловича и получалось.

В молодости он был необычайно сильным физически и иногда дрался с теми, кто ему не нравился. Случались у него такие срывы и после войны. Возникали скандалы, которые кое-как улаживала Прасковья Яковлевна.

Потом один раз уладить не удалось...

Так вот, дабы долгосрочно отвадить мужа от друзей, от шатания по гостям, от женщин, дабы привязать к семейным заботам, Прасковья Яковлевна и придумала строительство нового дома. Кто знает, возможно, Борис Павлович отговорил бы ее от этой затеи, если бы перед этим не сел на полтора года из-за своих гулек. А так... Сколько беды он принес в дом, одно замужество старшей дочери чего стоило... Хорошо еще, что удалось отбиться от ее мужа, отброса конченого...

Кругом он чувствовал себя виноватым, так что пришлось соглашаться с женой. Так он и связал себе руки на два года.

С ранней весны 1960 года взял план на своем же участке, сделал его разметку, утвердил проект дома у архитектора — оформил необходимые бумаги. Тогда государство заботилось о том, чтобы люди нигде не встречали волокиты, чтобы любые услуги получали легко и быстро — социализм же был, человеческий строй.

А получив на руки оформленные документы, предъявил их в профком, попросил ссуду и начал закупать материалы. Известь завез, в яму сгрузил, сам погасил по всем правилам. Кирпича качественного достать не смог, взял отбракованный, с битыми уголками. Ничего, сгодился и такой.

Траншею под фундамент копал с Прасковьей Яковлевной. И фундамент вдвоем с нею забил. Только для возведения цоколя позвал родственников, чтобы помогли с бутом управляться — подносить, укладывать на место. А потом сам поднимал стены — гнал ряд за рядом после работы. В первый год сделал коробку и крышу. Стропила уже ставил в холода, спешил до дождей обшить их досками, чтобы кровлей покрыть. Успел.

А во второй год ставил простенки, доводил до готовности чердак. Внутреннюю штукатурку сделала приглашенная женщина — Ольга Ермак. Дочери у нее были Нелля, Аня и Люба.

Осенью 1962 года заехали в новый дом. Ну потом была эпопея с установкой забора вокруг усадьбы... Долго Прасковья Яковлевна воевала, чтобы Борис Павлович его довел до ума, даже деревянные палочки для него заготовила. А он, словно надорвался на строительстве дома, лет пять с тем забором возился.

Борьба за пруд

Как-то в голодное время семью Бориса Павловича так прижало, что он из куска марли да ивового прута соорудил некое подобие сачка и украдкой пошел к речке ловить пескарей, ошибочно называемых в этой местности бубырями{76}. Но пескарей наловить не удалось, зато попалась в его снасти речная мелюзга, похожая на тюльку, и такая же маленькая. Всего ее набралось пригоршни две. Ну что с нею делать? Принес домой.

Но Прасковья Яковлевна и этому была рада — вымыла эту рыбешку, отварила, измельчила качалкой, перемешала с мукой и напекла оладий. Вся семья ликовала, такая это была вкуснота. Правда, оладьи немножко горчили, но это была чепуха по сравнению с их роскошным запахом и возможностью не просто утолить голод, а насытиться едой.

Воодушевленный Борис Павлович еще пару раз приносил домой речную мелюзгу, а потом решил заняться рыбным промыслом более серьезно. Для начала надо было восстановить пруд.

В книге воспоминаний «Нептуну на алтарь» Любовь Борисовна рассказывала, какими трудами и усилиями был построен тот славгородский пруд, что впоследствии назывался колхозным. Инициатором и основным организатором его создания был ее дед Яков Алексеевич Бараненко. Потому-то в ее семье и сохранилась память об этом деле во всех его деталях, а в селе держались представления о том, что этот пруд был не столько колхозный, сколько Якова Алексеевича.

Но во время войны дамбу разбомбили и пруд вытек, не стало его. Не стало и Якова Алексеевича, расстрелянного немцами. Казалось бы, пропало одно из главных его созданий, да и память о нем самом. Но нет! За восстановление пруда взялся зять погибшего — Борис Павлович. Он добился разрешения сельского совета на свои работы, производимые на общественных началах, и заручился помощью завода, где работал.

— Большое дело вы, Борис Павлович, взваливаете на себя, — с поощрением сказала ему Топоркова, тогдашняя председатель сельсовета. — Что в оплату попросите?

— А поможете получить то, что попрошу?

— Если желания ваши посильны нам, то помогу.

— Хочу построить лодку, чтобы на том пруду люди могли на отдыхе кататься, как в городе, — добавил он, смутно припоминая свое багдадское детство и частые катания по Тигру.

— Вы умеете мастерить челны?

— Нет, те челны, что делают из дерева, не умею. Но ведь большие корабли строят из металла. А у нас на заводе бывают отходы... Я бы подобрал, что мне надо, и сам сделал хорошую лодку. Возьметесь поговорить об этом с директором?

— Я поговорю с председателем профкома, а он, думаю, сможет повлиять на директора.

Вот так началось восстановление пруда.

Ну, быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается. Со временем славгородские мужчины почистили днище пруда и русло протекающей по нему речки Осокоревки, залатали порушенную дамбу, отрегулировали сток воды — сделали все как надо. И за несколько дней пруд восстановился, заиграл под солнцем веселыми волнами.

Борис Павлович не стал ждать милостей от природы — сам зарыбил его, украсил, а заодно и укрепил берега камнями. Школьники по правому берегу посадили ивы.

А в свой срок и лодка появилась — внушительная, устойчивая, как настоящий корабль. Она была всем доступна, на причале только крепилась, но не запиралась на замок.

Пока суть да дело, в пруду подросла рыба, ее уже можно было ловить, так что пуск лодки всеми энтузиастами воссоздания пруда и строительства лодки отмечался рыбной ловлей и ухой на берегу под ивами.

Времена тогда были еще послевоенные, суровые и голодные. Люди хлеба не наедались, а тут — рыба! Да одной рыбины на семью, хотя бы раз в неделю, хватало на то, чтобы сварить суп и поддержать истощавшие тела. Ловить разрешали только удочками и в определенные периоды. Ну, короче, потекла жизнь...

Не зря говорят в народе: если хочешь нажить неприятностей, сделай доброе дело. История эта закончилась так. В то же лето, как была спущена на воду лодка для катаний, какие-то негодяи вывели ее на середину пруда и утопили.

Борис Павлович плюнул с досады и выволакивать ее на берег не стал — понял, что те, кто в годы войны написал оккупационным властям заявление о тайной работе на Великий Рейх, все равно не дадут славгородцам улучшать свою жизнь. Но ставок стоял.

Но вот наступила беда — горбачевское предательство и развал страны. Людям опять нечем было жить. Многие кормились тем, что сдавали книги в макулатуру, разные стальные и чугунные изделия — в металлолом. И те, кто помнил об утопленной полстолетие назад лодке, вспомнил о ней. Снова дамба была повреждена, вода с пруда спущена, а лодку достали из грязи и пустили в дело.

Теперь ставка нет. Стоит его пустой котлован, ждет нового Якова Алексеевича или Бориса Павловича. Но пока что нет больше таких людей.

Значит, при социализме голодные люди созидали то пруды, то лодки, а при капитализме те же голодные люди — разрушают. Вот отличие этих двух систем.

Но вернемся в Борису Павловичу.

Каждый день с утра пруд обседало такое количество рыболовов, скандалящих за места и спорящих о том, кто в каком месте прикормил рыбу, что толпиться вместе с ними Борису Павловичу показалось обидным или неприличным... Ну, как-то так.

И он остался без рыбы.

Тогда он купил себе мотоцикл и надувную лодку — благо, времена стали получше, люди стали жить побогаче — и ездил рыбачить в Вороново на Днепровский залив. Оттуда приезжал всегда с уловом, так что дети Бориса Павловича выросли на здоровом продукте, на речной рыбе.

А потом пришли болезни. От долгого пребывания возле воды, от сырости у Бориса Павловича начали болеть колени. Хорошо, что он успел познакомиться с рыбаками областного рыбсовхоза, снабжавшего рыбой торговую сеть. Те рыбаки оказались людьми сговорчивыми и под хороший рассказ да под налитую «соточку» выручали Бориса Павловича, отпускали ему пару килограмм рыбы.

Однажды Алексей Яковлевич, который давно уже жил на Камчатке и как раз был там директором рыбсовхоза, подсказал родственнику идею.

— Зачем тебе самому ловить рыбу или покупать?

— А как же быть? Мы привыкли к свежей рыбе... — растерялся Борис Павлович.

— Я тебе пришлю настоящую рыболовную сеть, а ты организуй человека 3-4 своих друзей. Они будут ловить рыбу и с тобой делиться.

— Так это же уже... Как назвать?

— А вы не берите лишней рыбы, только себе для еды. Удочки с собой возите... — советовал родственник. — Да что ты, не придумаешь как быть?

Были, конечно, приключения с той сетью, с рыбой... Но ведь так оно и бывает — то хорошо, то плохо. Во всяком случае время Борис Павлович проводил так, как хотел.

Любовь к ревущему мотору

Шел 1971 год. Борис Павлович и Прасковья Яковлевна остались жить вдвоем — в 1970 году младшая дочь окончила учебу и перешла на свои хлеба. При этом она уже была замужем. Все указывало на то, что у нее все будет хорошо.

А тем временем им прибывали года, и пора была подумать о старости. Машина, на которой ездил Борис Павлович, совсем одряхлела, так что летом он на ней ездил, а с наступлением морозов снимал двигатель, отвозил к себе на завод, где растачивал кольца и делал другой ремонт. Всю зиму двигатель висел над его рабочим столом на специальной цепи, и Борис Павлович боролся за его живучесть.

Но сколько так могло продолжаться?

Младшая дочь просила родителей начать собирать денежки на новую машину. Она с мужем уехала в Ровенскую область, куда мужа призвали на срочную службу в качестве лейтенанта. Там они получали хорошие оклады и ни копеечки не брали у родителей.