Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

— За два года, пока нас рядом не будет, вы вполне соберете на машину, — убеждала их дочь.

И они послушались ее советов — перешли жить на одну зарплату, а оклад Бориса Павловича откладывали на сберкнижку. Безусловно, что-то у них уже было собрано, потому что дочка даже и в студенческую пору не очень опустошала их карманы — получала повышенную стипендию. А та стипендия — ни много, ни мало, — составляла 64 рубля, то есть равнялась минимальному окладу служащих. Значит, прожить на нее можно было.

Да еще за 24 месяца Борис Павлович и Прасковья Яковлевна, делая сбережения, собрали недостающее... Пока подошла их очередь на машину, прошло еще два года. Значит, еще что-то поднакопилось. В общем, на момент ее покупки они уже были при деньгах, и больше ни в чем себе не отказывали.

И вот купили! Ну, радости такой в доме тесно, полагалось вынести ее в люди, то есть обмыть машину со всеми друзьями. Не дай бог, кого-то обойти — обидятся. По месту, в самом Славгороде, Борис Павлович организовал дело так, что обмывали машину потихоньку, собирая гостей малыми группами. Длилось это в течение пары недель.

Затем начались его поездки к друзьям в отдаленные села. И вот случилось однажды такое, что, не будь он находчивым разведчиком, так не избежал бы неприятностей. Впрочем, он может рассказать об этом сам:

«Однажды возвращаюсь я домой после очередного обмывания машины — время позднее, кругом темнота, и я, конечно, выпивши. Да еще нагруженный подарками от друзей — то рыбки свежей немного мне дали, то пару мешков отрубей для свиней, то фруктов-овощей. Они никогда меня с пустыми руками домой не отпускали. Я-то знаю, что это все у них законное, ими заработанное, они же колхозники, держат хозяйство, значит, запасаются и кормами. И это в их воле своим добром с кем-то поделиться. Но это я знаю, а не те, что по дорогам стоят перепоясанные. Те начнут разбираться. Значит, я подведу под разбирательство и своих друзей. Кому это понравится? Этого надо было избежать.

И вот, только я доезжаю до последнего поворота на трассу, когда вижу — стоит «Волга» ГАИ, с «колоколом», и гаишники рядом с нею перепоясанные, жезлы с подсветкой.

— Стой! — машут мне.

Но они машиной встали во встречном направлении, задом к трассе, а мне надо ехать мимо них и дальше на трассу. Что делать? Я не ждал встретить гаишников в такое время, да еще в этом глухом месте. Что делать? Остановиться — значит, нажить неприятностей и избавиться от всех подарков. Хорошо, если просто заберут... Жалко! Неприятностей не хочется. Машина загружена.

Они что? Они ловили пьяных. И тут думали, что я пьяный. Обычно ГАИ не очень обращало внимание на груз. Но если видели то, что вез я, то звонили в милицию, а те уже действовали в своем русле.

Я притормозил, делая вид, что останавливаюсь, а тогда — фвьюить! — газанул и пошел дальше.

А-а, ну коли ты такой... Они вскочили в «Волгу» и начали разворачиваться. А там развернуться негде — там обочина узкая и вся завалена кочками. Пока они развернулись, так я на какой-то километр отъехал, опередил их.

Но я от них убежать не мог. Надо было что-то другое придумывать.

Это как раз был март, все дороги развезены, везде топко, грязи полно, на лужах ледок стоит... Некуда спрятаться! Было бы сухо, так я потушил бы свет и шмыгнул в степь. На проселочной дороге, без света они не нашли бы меня... В том-то и дело, что я не мог с трасы свернуть, с дороги с твердым покрытием...

Я зразу взял в рот таблетку валидола. Он все запахи перебивает. Всё, приготовился. Сочинил версию, где я взял свой груз... А потом придумал сделать вид испуганного, мол, я бы остановился, но я испугался. Ведь это могло быть и не ГАИ. Вид такой мне сделать было не трудно — я в самом деле был испуган до крайности.

Пока они меня догоняли, я поехал в село, что было там недалеко, доехал до фонаря и встал под ним, на свету.

Тут и они подрулили... Заезжают наперед, выскакивают со всех сторон, меня окружают. А я застопорил дверцы, все стекла опустил. И только они приблизились, а я крикнул, опережая их:

— Товарищи, в чем дело? Что случилось? Чего вы ночью за людьми гоняетесь?

А они тогда от неожиданности прянули назад и остановились. Я продолжаю:

— Что вам надо?

— Ну так мы же ГАИ, — откликнулся их начальник.

— А что, у вас на лбу написано, что вы ГАИ?

— Так у нас же машина и на нас форма.

— Так и я завтра надену форму и начну людей на дорогах пугать... Кто ночью, в глухой степи гоняется за одинокими водителями? Кто так делает? Кого вы ищете?

И их начальник осел. А остальные тогда стоят да только друг на друга смотрят. Видят, что я пошел в наступление, что я не оправдываюсь, а сразу начал на них наступать. Лучший способ обороны — это наступление.

— Ну, вы знаете... — попытался начать диалог их начальник.

— Ну что вам ночью надо? — продолжал я.

— Бывает, что пьяные ездят.

— Ну кто это в селе ночью пьяным ездит? У пьяного язык еле ворочается.

— Ну, у вас документ есть?

— Конечно, есть, — говорю. — Вам показать?

— Покажите.

Я показал документы.

— Далеко вам ехать?

— Вы же по документам видите, что до Славгорода.

— Ну, тогда извините. Счастливого пути.

— Пожалуйста. Только больше ночью по глухим закоулкам за людьми не гоняйтесь. Это не было у меня лома, а то я был готов занять оборону.

А у самого поджилки трусятся. И поехал я. С тех пор больше никогда не садился за руль в подпитии».

Ездил Борис Павлович на тех «Жигулях» до весны 2000 года, 35 лет. А на 9 Мая дочка отдала ему свою новенькую запорожскую «Славуту». Хоть и меньше она габаритами, но по ходовым качествам и по оформлению салона уже не уступала первой модели «Жигулей».

Поездил на ней Борис Павлович напоследок. И когда в последний раз вышел на улицу, то попросил открыть гараж, потом сел в машину, включил радио. Попал на какую-то музыкальную волну. Глазки его заблестели, он поднял правую руку и покрутил ею в воздухе в такт музыке.

А дочка стояла рядом и читала его мысли, видела, что он подумывает о том, чтобы выехать со двора, разогнаться где-нибудь за селом и направить машину в столб. Но потом посмотрел он на дочку и пожалел ее, не стал гробить машину ради своей более быстрой и легкой смерти.

Никогда здравый рассудок не оставлял Бориса Павловича, таким он остался до конца своих дней.

Смерть родителей

Никогда Павел Емельянович не забывал о своей первой и по сути единственной семье, о своих детях, хотя умел жить для себя и не надоедать другим.

Как у него складывались отношения с той семьей в новых условиях?

Уже после войны до овдовевшей Александры Сергеевны сарафанное радио донесло слухи, что он живет в Союзе и даже недалеко от нее. Она не сомневалась, что он знает о ее положении, даже где-то видел ее, как не сомневалась в том, что он выгладит прекрасно, а она за счет одних только собственных усилий хорошо выглядеть уже никогда не сможет. Это смешно было бы в ее положении, оставаясь в Славгороде, менять стиль жизни. Она не могла больше надеть модельные туфли, да еще на каблуках, как ходила когда-то, и шить себе дорогие наряды. Не к чему, да и не за что было содержать себя в той мере благополучия, которая была у нее в молодые годы.

Видимо, какое-то время она ждала, что прежний муж, горячо любимый, появится и как-то повлияет на ее жизнь. Но он не появлялся. А потом начал вызывать на встречи детей, не ее... И она заболела ненавистью к нему, беспредельной, непреходящей. Она ругала его всечасно и повсеместно, неистощимо. Выход ненависти давала в том, что рассказывала о нем внукам допустимую правду и попутный вымысел, да вспоминала о своей хорошей обуви на каблуках и как при ходьбе заваливалась назад, когда ей пришлось из-за пороков Павла Емельяновича носить балетки.

У нас нет сведений, как относился Павел Емельянович к старшему внуку, сыну Людмилы. Людмила ведь признавать отца не хотела, обиделась на него за свою трудную жизнь. И чем дольше жила, тем больше обижалась. Говорить о нем плохое не говорила, просто молчала, как будто у нее никогда не было отца. Хотя судьба у нее не такой уж трудной получилась, если сравнивать с другими судьбами — она не надрывала пупок на работе, не перетрудилась дома, никого из родных не потеряла... Ну мужа с войны ждала, так ведь дождалась, и пришел он целым и невредимым. Служил не на передовой, а где-то в тыловых частях, так что даже ранен не был. Правда, прости господи за откровенность, Людмила Павловна рассказывала, что на нервной почве случилась у него на фронте страшная экзема, упрямая и по всему телу. Возвратился он с нею домой, никуда работать пойти не мог. Чем бедная женщина только ни пробовала извести ту болячку — ничего не помогало. И тогда она пошла на крайность, услышала где-то, что надо лечить ее человеческим калом, прикладывать на ночь, как мазь. Лечила! И вылечила. Да так, что раз помогло и больше никогда та экзема не возобновлялась.

За счет своего ума и еще каких-то данных Людмила Павловна прекрасно прожила на свете: ладила с мужем, гордилась сыном, держала стабильные отношения с родными: Зёню признавала только по юбилеям, а с родным братом всегда дружила.

Но, зная хорошо и хитрую Людмилу Павловну, и простодушного Бориса Павловича, а также их детей смеем изложить свои предположения, которые с годами превратились в убеждения.

Дети Александры Сергеевны скрывали от нее свои встречи с отцом. Не хотели ее лишний раз травмировать напоминаниями о нем. Людмила Павловна так вошла в эту роль, что скрывала встречи с отцом даже от Бориса Павловича, в значительной степени еще и потому, что умела получить от отца более весомую помощь на правах дочери, да еще неработающей. Она просто никого не посвящала в свои встречи с отцом.

Павел Емельянович настолько регулярно помогал дочери, что ее незаконнорожденный сын Евгений совсем не был обузой в семье и Сергею Емельяновичу, отчиму, ничего не оставалось как усыновить его, дабы внести свою лепту в его воспитание. Так Евгений Иванович Мазур стал Евгением Сергеевичем Гончаровым. В школе он занимался средне, да и примерным поведением не отличался, тем не менее сразу же поступил в вуз — в Мелитопольский институт электрификации сельского хозяйства. Да-да, такой себе периферийный вуз... Кто его туда устроил, кто протоптал туда дорожку, кто научил жить не на виду, а скромненько и незаметненько да прицельно? Уж конечно, не Людмила Павловна и не ее неграмотный муж Сергей Емельянович.

Так это еще не все. В советское время государство очень сочувственно относилось к больным, особенно если это были молодые люди. И вот уже Женя с первого курса стал туберкулезником! Тут ему предоставили отдельную комнату в общежитии, бесплатное питание, стипендию. И все пять лет тот туберкулез у него не проходил, а потом исчез. Да простится нам этот тон, ни подтвердить, ни опровергнуть историю с туберкулезом мы уже не можем. Знаем только, что славгородские ребята Жениного возраста, у кого туберкулез был, в течение года-двух поуходили из жизни. Никто не вылечился. Тогда ведь еще не было антибиотиков.

Так что за всей этой эпопеей с поступлением в вуз, с обучением там и с лечением от тяжелой болезни маячит крепкая, настойчивая и умная фигура Павла Емельяновича, Жениного дедушки. Провести шустрого паренька ровной стежкой от младых ногтей до вершины жизни — так, чтобы положительно влиять на него — не каждому по плечу, на это способен только состоятельный, настойчивый и очень любящий человек.

Естественно, Людмила Павловна знала, какую роль сыграл Павел Емельянович в становлении ее сына, но помалкивала по старому уговору, по один раз установленному табу. Молчала даже в разговорах с братом Борисом!

А Борис Павлович... Он такой был, что безоглядно доверял сестре, относился к ней преданно, был с ней во всем предельно откровенным. Если он даже после смерти лег на ее место, так какие доказательства сказанному еще нужны? Наивно полагая, что сестра холодно относится к отцу, он совершенно безосновательно и сам отца сторонился.

Проезжая Славгород поездами, идущими на Москву, Павел Емельянович много раз пытался увидеться с сыном Борисом, присылал телеграммы с назначением короткой встречи на вокзале — во время остановки поезда. Но тот отправлял на вокзал старшую дочь, а сам не ходил. Ну... дедушка, выйдя из поезда на остановке, давал девочке детские угощения — то вязанные шапочки для обеих внучек, то леденцы, то очень вкусную халву в жестяных баночках.

В итоге, конечно, выиграла внучка Шура. Когда она сама не смогла определиться в жизни, то написала дедушке. И опять повторился тот же испытанный сценарий: периферийный вуз, легкое поступление, кое-как сдаваемые сессии. Едва Александра Борисовна переступила порог Горловского института иностранных языков, как тотчас была вызвана к ректору, а там на пару с ректором ее ждал дедушка. Она охотно об этом рассказывает, премного завираясь — говоря, что тогда впервые увидела дедушку. Ну... привычка скрывать правду о себе и о контактах с дедушкой никак ее не оставляет. Шура полагала, что сестра Люба по младому возрасту не помнит их совместных хождений на вокзал, где она малую сестру оставляла в стороне, дабы дедушка ее не увидел, а сама летала на встречи за подарками.

Александра Борисовна была-таки его родной внучкой, потому что безоглядно жила страстями, ни с кем не считаясь. Не оперившись, она умудрилась родить ребенка и развестись с необдуманно подобранным мужем, так что учиться вынуждена была заочно. Регулярно, два раза в год, по дороге в институт на сессию и из института домой она посещала дедушку в Макеевке... И так ей это понравилось, что вместо 5-ти она училась 9 лет.

Помню рассказ Александры Борисовны о том, как она ехала на сессию и заехала к дедушке, а у него в квартире стояли мешки с золотом, свидетельствующие, что дедушка продолжал играть в карты и иногда крупно выигрывать. В другой раз, возвращаясь с сессии домой, она застала Павла Емельяновича в пустой квартире и даже без золотых зубов — он проигрался в пух и прах. Так проигрался, что попросил у внучки оставить ему 3 рубля на прожитье. Впрочем, периоды неудач у него длились недолго, он умел быстро обзавестись новыми деньгами.

Всё это участие дедушки в жизни своих внуков просто нельзя было скрыть от родных, поскольку оно, выражаясь в конкретных действиях и поступках, имеющих для них судьбоносные значения, было очевидным. Иначе бы его, как и многое другое, скрыли от нас и не стало бы оно нам известным. Как не знаем мы, например, что Евгений Сергеевич и Александра Борисовна еще от дедушки получили. Зато знаем, что, получив всё, что дедушка мог им дать, они о нем забыли.

Прошли годы, десятилетия. Павел Емельянович постарел и больше не смог обходиться без сторонней помощи. В 1976 году, когда ему шел 87-й год, у него обнаружилась гемералопия — куриная слепота. Куриная слепота у человека — это патология глаз, при которой происходит снижение остроты зрения в условиях плохого освещения: в сумеречное время суток, при слабом искусственном освещении и т. д. Кроме того, данное состояние характеризуется сужением полей зрения и нарушенным восприятием цветов.

Павел Емельянович, узнав о своем диагнозе, сильно испугался и позвал на помощь единственного сына — Бориса Павловича. Тот попросил на работе трехдневный отпуск за свой счет и поехал в Макеевку, причем, кажется, даже с Прасковьей Яковлевной.

Всего Борис Павлович мог ждать от отца, но не того, что произошло — Павел Емельянович попросил забрать его к себе, чтобы последние дни дожить с сыном. А Борис Павлович отцу отказал — под тем предлогом, что у него живет внучка.

Это правда, Света оканчивала среднюю школу в Славгороде.

Борис Павлович расценил просьбу отца как каприз. Ведь его можно было считать присмотренным, потому что рядом с ним жил племянник Йоганнес Яковлевич Эссас, сын сестры Мары. Йоганнес был многим обязан своему дяде, пусть двоюродному, но Павел Емельянович заменил ему отца, рано ушедшего Якова.

Конечно, Борис Павлович повидался с двоюродным братом и тот подтвердил готовность смотреть за Павлом Емельяновичем. Братья договорились, что, не дай бог, с Павлом Емельяновичем случится что-то опасное, Йоганнес даст в Славгород телеграмму и Борис Павлович сразу же приедет.

Телеграмма пришла через три дня, гласила о том, что Павел Емельянович умер, и была подписана Йоганнесом. Не поверить ей Борис Павлович не мог. Опять он понес телеграмму в профком, опять попросил отпуск... А, приехав в Макеевку, нашел отца в его однокомнатной квартире живым и здоровым.

— Кто мне прислал эту телеграмму? — спросил Борис Павлович.

— Я, — сказал отец. — Хотел проверить, приедешь ты хоронить меня или нет.

О чем они там еще говорили, неизвестно... Опять Борис Павлович пошел к Йоганнесу, показал телеграмму, рассказал о проделке отца.

— Ну, старик чудит, — усмехнулся Йоганнес. — И сообразил ведь, что такую телеграмму тебе только я могу дать, подписал моим именем. Знаешь что, если действительно у нас тут произойдет что-то серьезное, то я подпишу телеграмму так: «Твой двоюродный брат Йоганнес».

— Ты правильно придумал, — обрадовался Борис Павлович. — Надеюсь, это произойдет не скоро.

Уезжая домой, он думал об отце, о его жизни и прикидывал, что тот проживет еще лет 10. Куриная слепота — это чепуха, не смертельная для здоровья. Днем-то человек вполне всё видит! А когда внучка Света уедет в город учиться, тогда уж отца можно будет к себе забрать. Он с женой говорил об этом, и Прасковья Яковлевна не возражала.

Но еще через три дня пришла новая телеграмма, извещавшая о смерти Павла Емельяновича и подписанная условным образом — «твой двоюродный брат Йоганнес». Тут уж сомнений быть не могло.

Борис Павлович ехал в Макеевку с неспокойным сердцем. И даже не потому, что отца не стало, что его надо будет хоронить... В конце концов отец — старый человек... Нет, Борис Павлович думал о том, что за ужас с отцом случился. Вдруг он понял всю жестокость своего отказа забрать отца к себе... Отец этого не понял! И Борису Павловичу вспомнились давние-давние слова отца, сказанные им в ссоре с Александрой Сергеевной... Та картина встала перед его глазами в такой ясности, как будто вчерашняя. Он увидел их богатый дом, красивую комнату, хорошо одетых родителей, услышал их молодые голоса:

— Ты ведешь себя так, словно на старости лет хочешь остаться один, без нас... — говорила мужу Саша.

— Если я останусь без вас, то просто перережу себе горло, — ответил ей Павлуша.

Откуда Павлу Емельяновичу было знать, что на самом деле у его сына маленький дом, всего три крохотные комнатки, причем две из них смежные. Да еще и удобств в доме нет. Куда тут забирать старого человека, которому нужны отдельная комната, покой и воздух?

Отец этого не понял... Наверное, обиделся...

Борис Павлович посмотрел на свои неотмываемые от черного мазута руки, вспомнил руки отца — чистые, холенные, без мозолей... Отец никогда физически не работал. А вот сыну своему устроил такую жизнь... Конечно, бедой меряться нельзя, но разве Борису Павловичу выпало меньше стрессов или были они не такие страшные, как у отца? Куда же страшнее, если он 15 лет ежеминутно под смертью ходил? Но он не сломался, жил и работал по-человечески, детей в люди вывел...

Борис Павлович заплакал над своей судьбой, отвернулся к окошку, сделал вид, что в глаз что-то попало. Вытер украдкой слезы...

Да, отец обиделся. Павел Емельянович осознал, что брошен всеми, кого любил. И решил содеять то, о чем говорил когда-то жене — решил перерезать себе горло. Пусть потом все укоряют себя, пусть живут с этим! Но он не смог довести задуманное до конца, а только сильно поранился. Тогда он начал искать веревку.

А в комнате было уже темно, Павел Емельянович перестал видеть и совершал свои попытки наощупь. Из его раны текла кровь, он ее размазывал по себе, а потом этими же руками искал стенку, крючки и гвозди...

Вся комната была измазана кровью, на стенах остались следы его пальцев. А он, устав от безуспешных попыток, лег на диван и умер от потери крови. Таким его и нашел Йоганнес, когда забеспокоился, что дядя не отвечает на звонки, и пришел сюда.

Борис Павлович приехал, когда отца уже увезли в морг, но ту жуткую картину, которую оставил после себя Павел Емельянович, расставаясь с жизнью, он видел. И запомнил, конечно... Мало было горестей на его душе, так еще и этой отец нагрузил...

Через два дня после возвращения Бориса Павловича с похорон в магазин к Прасковье Яковлевне пришла, Александра Сергеевна, свекровь.

— Ты знаешь, Пашутка, мне приснился такой страшный сон... Наверное, мой Павлуша умер. Ты ничего об этом не знаешь?

— Да, ваш муж умер, — откровенно сказала Прасковья Яковлевна. — Как странно, что он вам сразу приснился.

Александра Сергеевна надолго задумалась. Наверное, то были горькие мысли и грустные. Мысли-воспоминания. А это вообще штука безотрадная.

— Ушел первым, — наконец сказала Александра Сергеевна. — И тут меня бросил, посреди жизни... А что с ним случилось?

Прасковья Яковлевна не решилась сказать правду, не решилась ранить старую женщину.

— Он плохо видел... Случайно попал под машину, — быстро придумала она ответ.

— Значит, и мне пора, — покачала головой Александра Сергеевна.

Александра Сергеевна доживала свои дни постепенно и уходила из жизни почти незаметно. Не наблюдалось в ней никаких скачков старости, не было болезней... Она вообще никогда не болела, даже простудами. Только иногда у нее крутили ноги. Для облегчения этого состояния на окне спальни всегда стояла пол-литровая бутылка денатурата и Александра Сергеевна, набрав той жидкости в горсть, на ночь растирала ею ноги, и всё. Причины дискомфорта в ногах не устанавливала да, видимо, и страдала в терпимой степени. До последнего дня она читала газеты без очков, имела кое-какие зубы, чтобы нормально есть. Никогда она не обращалась в больницу, никаких лекарств не пила, народными средствами не лечилась, врачей не знала.

Ее не стало в 1977 году, через год после смерти Павла Емельяновича, почти день в день. Было 7 апреля — праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, в тот год на этот день выпал чистый четверг... Александра Сергеевна проснулась в 4 часа утра. На улице едва начал пробиваться рассвет. Она оделась, взяла свою трость и куда-то пошла в сторону центра. Но не дошла даже до перекрестка — упала, захрипела и скончалась.

Как светло начиналась их любовь, Саши и Павлуши! Какой счастливой была их молодость и крепкой обещала быть семья. А потом революция, этот бандит Махно, странствия по странам, стрессы, извороты, потери, война... И судьбы двух людей были поломаны, судьбы их детей стали не такими, какими формировались изначально...