До встречи в смертинете

— Нет. Это разработка дизайнеров рекламного агентства. В связи со своей работой я часто меняю голограммы. Я представляю разные товары. Сегодня — кофе, завтра — шампуни, послезавтра — лекарства от простуды.

— Это твоё лицо?

— Да, — 3-D голограммы смертинета моделируют обычно на основе прижизненных фотографий. Такой подход помогает избегать штампов и различных банальных накладок. Согласись, многие девушки хотели бы выглядеть как Одри Хэпберн или Мерилин Монро…

— Каково это — умирать? Что ты чувствовала при этом?

— Полная синхронизация электронной карты и мозга происходит, пока человек ещё жив. В период записи карта — её максимальная мощность всего несколько ватт — питается от сети. После остановки сердца и дыхания у мозга есть, в среднем, еще пятнадцать минут, в течение которых он продолжает генерировать сознание. И вот тут происходит самое интересное: электронную карту отключают от всех источников, переводят в сверхпроводящее состояние, охлаждая жидким гелием и присоединяют к мозгу напрямую — мозг становится и её частью, и элементом питания — в карте появляется ток; это мы и называем душой: сигналы, сообщенные карте умирающим мозгом, активируют её, порождая в ней незатухающие токи, и она начинает функционировать автономно. Грубо говоря, так происходит «запись души».

— Но ведь сверхпроводящая карта может быть активирована любым электрическим импульсом?

— Ты прав. Но мы верим, что именно благодаря последним биотокам живой материи электронные карты становятся нами, обретают личность.

— Как технически осуществляется подключение?

— С помощью нейрохирургической сверхпроводящей иглы. Через нос.

Возникшая в воображении картина заставила Роберта поежиться.

— Звучит неприятно, я понимаю. Но ты этого не почувствуешь. Мозг лишен болевых рецепторов, а тело твоё на тот момент уже перестанет реагировать на раздражители.

— Ты много думала о смерти в свой последний год?

Евдокия улыбнулась.

— Гораздо меньше, чем ты сейчас. Скажу честно, я не думала о ней вообще до того момента, пока врач не объявил, сколько мне осталось. Я была совсем живая, знаешь… Нацеленная на жизнь… Жизнеустремленная.

— В хосписе, наверное, тяжело тебе приходилось?

Евдокия помотала головой.

— Если ты думаешь, что хоспис — крайне мрачное место, то это не совсем так; побывав там, я поняла одну вещь: никто так виртуозно и отчаянно не умеет воровать у жизни счастье, как приговоренные к смерти. Люди, планирующие жить долго, обычно бездарно тратят свою жизнь на суету, уныние и склоки… А когда знаешь, что жизни-то у тебя осталось всего ничего — бережешь её, экономишь, смакуя каждое мгновение, мудро радуешься простым вещам.

У нас была женщина на этаже, к ней каждый день муж приводил дочь. Девочке — года три-четыре. Пташка-щебетунья. Такая весёлая и любопытная. Бегала по всем палатам. Смеялась колокольчиком. Знаешь, Роберт, я никогда не видела более нежной и счастливой мамы! Та женщина никогда не кричала на дочку, не одергивала её, не стесняла; она разделяла все её детские интересы, читала ей книжки, рисовала вместе с нею в альбоме толстыми фломастерами с таким неподдельным воодушевлением! Обычно дети докучают взрослым. Но эта мама знала, что не так уж много времени отпущено ей и её девчурке…

Чашка Роберта давно опустела, но он так и не решился придвинуть к себе вторую — Евдокии, очевидно, латте был ни к чему, но стоящая напротив неё чашка отчего-то казалась Роберту необходимой, она как будто добавляла телесности его голографической собеседнице.

— Надеюсь, тебе понравился кофе и ты придёшь снова.

— Ты хочешь, чтобы я пришёл?

Евдокия рассмеялась.

— Так всегда говорят клиентам, это общая формула, я уже добавляю её при прощании даже не задумываясь…

«А можешь ли ты задумываться, вот в чём вопрос?..» — подумал, но не произнес Роберт.

Девушка в последний раз взглянула на него через плечо и сквозь стеклянную дверь выплыла из кофейни.

Чашка с холодным латте одиноко и виновато продолжала стоять на столе. Роберт взял её в руки и сделал небольшой глоток. Мать говорила, что выбрасывать еду — большой грех. Потому что продукты — ресурсы планеты. Численность её населения неуклонно увеличивается, ей с каждым днём всё труднее кормить ненасытный растущий людской муравейник. Каждый должен думать о том, чтобы сделать свое пребывание на планете не слишком обременительным для нее. «А ты уменьшил свой экологический след?» — вопрошают гигантские плакаты социальной рекламы, строго взирая на бурлящие живой массой улицы со стен небоскребов. Роберт сделал еще один глоток, хотя ему совсем не хотелось. Чтобы приготовить для Роберта этот латте, где-то пасли коров; коровы вытаптывали пастбища — гектары сочных полей превращались в жёсткую дубленую шкуру тощей изможденной земли…

«Надо будет прийти сюда, когда отменят эту дурацкую акцию.»

О том, чтобы рассказать кому-нибудь из своих школьных приятелей о кофе и о разговоре с Евдокией, Роберт и помыслить не мог. Для него это было бы то же самое, как если бы, найдя сундук с древними сокровищами пиратов, он вздумал поделиться ими…

Мелкие рваные облака плавали в кипятке неба как хлопья свернувшегося молока.

Ветер просеивался сквозь металлическое кружево виадуков и вантовых мостов. Бесшумно скользили по трассам крылатые машины на солнечных батареях. Роберт всегда выходил на смотровую площадку, чтобы послушать дыхание города. Она находилась на высоте около двухсот метров, и с неё даль просматривалась почти до самого океана. Ограждение стеклянное — пока не подходишь близко, кажется, что его нет вовсе — будто стоишь не на открытой террасе высотного торгового центра, а на краю скалы…

Дедушка Роберта бывал в горах. Он рассказывал, жаль только, что из смертинета, про облака, лежащие прямо на траве, про порожистые реки, в которых вода белая, как взбитое молоко, про каменные рты пещер, откуда веет кислой сыростью точно похмельным дыханием, про камни, одетые в нежный зеленый бархат мха как дорогая мебель, про неприступные кручи… Роберт мечтал увидеть горы. Ему казалось, что страшно умирать, если никогда не видел гор, потому что даже в смертинете, где сбываются любые желания, невозможно будет на них посмотреть. Интересно, а Евдокия видела горы? До самого горизонта из земли поднимались тощие пеньки небоскребов. Свет заходящего солнца ежедневно на полчаса делал их обитателей несметно богатыми, превращая стеклянные панели, которыми были облицованы стены, в листочки сусального золота. «Если бы кто-нибудь увидел это город в первый и в последний раз в жизни, всего на минуту, вот так, на закате, он наверняка до самой смерти… и даже потом… думал бы, что они все счастливцы, живущие в золотых домах. Иллюзии так просто приобретаются, и при этом могут существовать вечно.»

Солнце упало в океан — в гигантскую копилку скупца. Ещё один день, чтобы им насладиться. Ещё один день, чтобы его запомнить. Сколько их будет в жизни Роберта, таких дней? В последний раз окинув взором вид со смотровой площадки, юноша зашел в лифт. Через мгновение стальная кабина с ним и ещё с несколькими пассажирами, сомкнув челюсти дверей, нырнула в шахту.

— Где ты был? Небось опять шатался в Новом Свете?

Роберт ничего не отвечал, он не мог лгать матери, но и правды говорить не хотел. Многие подростки избирают тактику деликатного умалчивания при общении с родителями.

Мама на разговорах не настаивала. Она налила Роберту положенную миску густого супа, поставила на стол тарелку с ноздреватым пахучим хлебом, сыр, нарезанный кубиками, кувшин с синтетическим молоком и удалилась. Роберт услышал её голос в глубине квартиры: она громко отчитывала за что-то Галочку, его пятилетнюю сестру. Голода он не чувствовал. Для маминого спокойствия проглотил три ложки супа, разжевал упругий пластилиновый сырный кубик, налил себе полстакана белой жидкости из кувшина. Роберт терпеть не мог синтетическое молоко — настоящего, от животных, ему не случалось пить часто — оно стоило дорого. Мать покупала его только когда болела Галочка — подкрепить её здоровье.

Сыр тоже был искусственный — он жевался трудно и почти не имел вкуса — как школьный ластик — Роберт в начальных классах грыз их от скуки.

После обеда он отправился в свою комнату — каморку три на два — в которой, благодаря экономичной организации пространства, не только помещалось всё необходимое ученику средней школы, но и хватало места для небольшого «художественного беспорядка».

Роберт любил рисовать. Его работы казались и друзьям, и педагогам странными: на них не значилось ни неба, ни земли, ни краев, ни дна — будто то были видения из других измерений — мягкие, расплывчатые очертания; предметы, плавно переходящие один в другой; пастельные тона, в дымке которых чуткий созерцатель мог различить нечто, находящееся дальше, глубже в картине. Когда Роберта спрашивали, что именно он изображает, он пожимал плечами. Преподаватель живописи и графики в студии называл его талантливым. Кирилл, который ходил вместе с ним дважды в неделю после уроков в студию и считался его товарищем, смертельно ему завидовал. Кирилл мечтал стать художником, он был готов ради этого хоть землю есть, а Роберту было наплевать на творческое будущее. Но рисовал при этом Роберт легче и лучше, чем Кирилл.

— Скажи, где ты их берешь, свои сюжеты? Откуда всё это у тебя в голове?

Роберт не знал. Он и рад был бы помочь товарищу — да только как? Сознание не жесткий диск, его содержимым не поделишься…

Роберт достал чистый лист. Покатились по столу гладкие цветные бревнышки пастели. Остановив один из мелков у края, юноша принялся за дело.

Золотой город-фантасмогория воронкой втягивал взор наблюдателя в центр композиции, где в нежном персиковом тумане розовыми и бледно-красными вихрями проступали черты развернутого в три четверти загадочного женского лица.

Роберт попытался вложить в рисунок все переживания прошедшего дня. Город, с его небоскребами, виадуками, мед заката, стекающий в океан, горы, которых он никогда не видел, удвоенный латте, девушку, которая давно умерла, но при этом показалась ему гораздо более настоящей, чем многие живые люди вокруг.

В студии ребята обступили расстеленный на столе лист формата А2. Роберту приходилось складывать рисунки вчетверо, чтобы они помещались в рюкзак. Кирилл завистливо-нежными движениями разглаживал заломы на плотной бумаге.

— Что ты нарисовал? Если на прошлых твоих работах хоть как-то прослеживалась логика, то здесь царит полный хаос. И цветы, и заходящее солнце, и краски — точно на лист просто пролили стакан персикового сока, — сказала Маргарита.

— Смешанного с томатным, — добавила Марина.

— Фу, гадость!

Девочки засмеялись. Маргарита — очень симпатичная девчонка: у неё ресницы густые и мягкие, точно беличьи кисточки для акварели. Роберту нравились эти ресницы. И цвет лица, тёплый белый, как согретое молоко. Он иногда смотрел на Маргариту, пока она не смотрела на него. Она собирала длинные прямые волосы в пучок, его кончик доставал ей до талии; когда Маргарита вертела головой, отдельные волосинки электризовались и наклеивались на её синтетическую блузку. Почему-то Роберту нравилось и это тоже.

Маргарита ходила в художественную студию не потому, что любила рисовать. И не потому, что имела способности. Родители хотели, чтобы дочь была занята после уроков и «не болталась по улицам». Маргарита привыкла к студии, даже делала определенные успехи. Работала она аккуратно, старательно, терпеливо прорисовывала мелкие элементы. Руководитель студии хвалил ее, но никогда не говорил, что она талантлива; видимо, похвалы заслуживало исключительно её трудолюбие. Однако, как-то раз работу Маргариты поставили в пример другим, и некоторое время вышеозначенная работа висела на стене в мастерской. Маргарита изобразила кирпичную стену, увитую плющом. Каждый кирпичик, равно как и каждый листик плюща, был добросовестно отрисован и идеально раскрашен. На листиках видны были карандашные прожилки.

Но гораздо больше, чем творить самой, Маргарите нравилось критиковать чужое творчество. Она делала это вдохновенно, пламенно, запоем; с присущей ей тщательностью отличницы она искала недостатки в чужих работах и всегда находила.

— Это похоже на водоворот, который образуется, когда из раковины уходит вода, — продолжила Маргарита осаждать рисунок Роберта. — Причём в воде плавает разный мусор. Ты рисуешь очень красиво, с этим не поспоришь, но твоим картинам не достаёт концептуальности…

— Ты достала умничать, Рит! — за Роберта низким уже почти совсем взрослым мужским голосом вступился Марк, высокий и широкий в плечах парень, который ходил в художественную студию только потому, что ему нравилась Марина. Рисовал он кое-как; большую часть времени на занятиях он бродил между мольбертами своих товарищей, заглядывая в них, давал шуточные или не очень советы, как надо рисовать, слушал музыку в наушниках и жевал жвачку.

— Лично мне было бы обидно выслушивать такое. У критика должны быть исключительно развиты чувство меры и чувство такта, — сказала Роза, девочка, похожая и лицом и телом на еврейского мальчика-недокормыша, — он должен уметь нащупать ту грань для каждого автора, которую ни в коем случае нельзя переходить. Критика необходима для развития таланта, это аксиома, но её строго нужно дозировать; большим количеством критики можно отравить даже сильный талант — человек банально отчаится и перестанет делать попытки. …Хотя из него, вероятно, что-нибудь бы вышло, если бы неразумная критика не отбила у него напрочь охоту к творчеству.

— Я с тобой не согласна, — сказала Маргарита, недовольно наморщив носик, — если человек может бросить, значит, ему не особо и нужно это творчество. Слава богу, что на свете есть критики, которые регулярно пропалывают плодородные поля всевозможных «творцов». Не то слишком много развелось бы у нас гениев.

— И ты, значит, из этих доблестных героев, грудью стоящих на страже у врат в мир чистого искусства и зорко следящих, чтобы никакая случайная ушлая бездарь туда на кривой козе не въехала…

— Не ругайтесь, девочки, — тихо сказал Роберт.

Ажиотаж вокруг его рисунка постепенно утихал, как унимается огонь в костре, куда бросили бумагу, по мере её сгорания. Через несколько минут кроме Кирилла у стола никого не осталось. Кирилл стоял над рисунком, и, как всегда, молча страдал: ядовитая плесень зависти отвоевала сегодня очередную пядь его духовной земли.

— Что же ты все-таки изобразил? — спросил он.

— Смертинет, — честно ответил Роберт.

Глава 2

У Роберта были зеленые глаза с горчичным ободком вокруг радужки и волосы цвета мокрого сена. Он напоминал дождливый летний день: когда он смотрел прямо в лицо, казалось, начинает моросить.

В школе Роберт учился неплохо, но без особой охоты. Поля всех его тетрадей плотно затягивало причудливыми карандашными узорами. Многие люди, когда волнуются или скучают, стремятся чем-нибудь занять руки — одни теребят пуговицы, другие — колупают ногти, третьи идут дальше и приобретают себе брелки или четки, а Роберт — рисовал. В любой непонятной ситуации он брал в руки пишущий инструмент. И всё, на что падал его взгляд: салфетки, чеки, бумажные пакеты, деревянные линейки, любые предметы, в которые могли вонзить свой клюв карандаш или ручка — всё становилось маленькими и большими окошками в робертовы удивительные миры.

Кирилл завидовал даже этим случайным скороспелым рисункам. Он пытался повторять за Робертом, и тоже расписывал во время занятий поля тетрадей, уголки учебников, принадлежности из пенала. Однако, как назло, выходило у него и вполовину не так мило, как у его товарища, да вдобавок Кирилл постоянно ловил замечания на уроках.

— Опять отвлекаешься, не думай, я всё вижу. Сейчас алгебра, а не рисование. Тебе занятий в студии мало?

Роберт-то рисовал легко, по наитию, не занимая этим мыслей. Он мог спокойно повторить последнюю фразу преподавателя, если тот ловил его и спрашивал. Он мог решить задачу по объясняемому материалу. Рисование не мешало ему думать и воспринимать, а наоборот — помогало. Как Эйнштейну — игра на скрипке.

Кирилл часто увязывался за Робертом и пытался разделить его странные увлечения. Как будто хотел надышаться рядом с ним непостижимым воздухом таланта. Роберт не гнал одноклассника из своей жизни, но принимал в неё без особого радушия. Когда испытывал необходимость остаться в одиночестве, говорил Кириллу об этом прямо — к счастью, тот понимал.

Они ходили вместе и в студию, и на волейбол, и на вечеринки. Дважды Роберт брал товарища с собой на могилу своего любимого пса — немецкой овчарки Графа. Это можно было считать переходом на новый уровень доверия.

— Жаль, что нет смертинета для собак. Некоторые псы вполне заслуживают того, чтобы жить вечно.

— Почему?

— Они почти как люди. Граф был удивительной собакой. Он имел силу воли. Понимаешь, Кирилл, как человек? Его воспитывали кинологи, и молодым он служил на границе. Без приказа своего хозяина Граф и еду не брал. Вот представь, лежит перед ним кусок мяса, он голоден, по всему видно, и впиться в этот кусок он жаждет всей своей собачьей сутью, у него аж слезы из глаз, но нет — не берет. Пока хозяин не скажет — ешь, Граф, можно. Это ещё не всё. Когда он появился у нас, я маленький совсем был, четыре года. Я мало что понимал тогда, я кайфовал, усаживаясь на Графа верхом и выкручивая ему уши. Ты знаешь, Кирилл, как овчаркам больно, когда их треплют за уши? И вот представь… Он меня ни разу не укусил, даже не рыкнул ни разу. Понимал — ребенок — беззащитное существо играется — трогать его нельзя. Когда Граф появился у нас, он уже старый был, на своей, так сказать, собачьей пенсии… Он прожил у нас десять лет, под конец жизни стал совсем больной, собаки, они ведь, знаешь, в старости совсем как люди болеют, у Графа случился инсульт, он встал после него, но ходил плохо, и глаз у него один постоянно как будто подмигивал, есть не мог, рвало его, словом, мучился пес, и отец принял решение пристрелить его; я сначала очень расстраивался, но мне объяснили, что так лучше будет в первую очередь для самого Графа; я не видел, как всё случилось, я только слышал выстрел, но когда отец вошел потом, на глазах у него были слезы; он сказал, что Граф понял всё: куда его ведут и зачем — совсем как человек! — и когда с него сняли ошейник, он сам встал грудью, чтобы хозяин пристрелил его.

Кирилл покивал из вежливости — дескать, какая трогательная история. Могила овчарки представляла собой небольшой холмик среди мусорных куч, украшенный венком из роз, сделанных из разрезанных пластиковых бутылок и покрытых акриловой краской. Это был прощальный подарок от Роберта.

Маргарита, Марина и ещё две или три девчонки собирались иногда за столиком в ресторанном дворике «Нового Света». Они с горем пополам втягивали в себя через цветные трубочки густые, как сметана, молочные коктейли, списывали друг у друга домашнее задание, слушали музыку, передавая по кругу наушники, сплетничали, смеялись. Любому юноше, рискнувшему приблизиться к этому шабашу фей, грозил обильный град колких метких кокетливых насмешек — под таким не устоишь — раскраснеешься, побежишь и с облегчением спрячешься под родной уютной крышей мужской компании.

Мальчишки собирались своей стайкой. Сидели на стадионе, прямо на искусственной траве, напоминающей старый ворсистый ковер, или в пластиковых креслах для болельщиков, зависали по домам, играя в игры-бродилки-стрелялки, ходили глазеть на кинжалы и пистолеты в бутик декоративного оружия. Иногда, если удавалось достать денег, и выпадала на долю мальчишеской ватаги большая удача, прятались в глубоких серых дворах между небоскребами и пили пиво. Как бы настойчиво взрослые не пытались уберечь молодое поколение от употребления спиртных напитков, какие бы системы защиты ни изобретали, мальчишки всегда окажутся хитрее и придумают, как купить пиво. На то они и мальчишки. А пиво им, в их цветочном возрасте, кажется признаком мужественности и потому оно для них — непреодолимый соблазн.

Пива всегда было мало, и оно всегда было золотое, в переносном и в прямом смысле; стеклянную бутылку бережно передавали по кругу, как священный Грааль, по очереди прикладываясь к холодному скользкому горлышку. От нескольких торопливых глотков наступало опьянение, быстро проходящее, свежее, детское — как будто мир на пару минут становился более ярким, более четко прорисованным — точно лес после дождя. Роберт радостно вращал головой, стараясь ничего не упустить, успеть взглянуть через призму своего нового необычного состояния на все окружающие предметы, на лица товарищей, на сливочный коктейль облаков что плескался на дне бетонного стакана соседних небоскребов… Вслед за этой первой яркостью-ясностью мира являлась тяжесть в голове, лень мыслей, блаженная усталость, от которой хотелось опрокинуться спиной на лавку и смотреть в прозрачность осеннего воздуха без птиц, в стальное спокойствие окон верхних этажей…

На всех брали большой пакет чипсов и передавали его по кругу следом за пивом. Чипсы были тонкие, сухие, золотистые — как осенние листья.

«Если их рассыпать, — подумал однажды Роберт, — и специально не смотреть наверх, то можно представить, будто сидишь под деревом; а когда пройдет какое-то время и окончательно поверишь сам себе, уже и не захочешь смотреть наверх; если подумать, на свете очень мало вещей, представляющих для людей большую ценность, чем их иллюзии. Вот говорила же Евдокия… Разработчики смертинета верят: если запитать сверхпроводящую пластину от последних токов мозга, то она обретает душу… А ведь черт знает, что там на самом деле происходит… Но если, скажем, попробовать с ними поспорить об этом и высказать предположение, что жители смертинета ни разу не души покойных, а просто компьютерные программы, то они ведь на куски порвут. А почему? Потому просто, что если у человека нет дерева, но больше всего на свете он хочет сидеть под ним, то и чипсы ему — листья…»

Нахрустевшись вдоволь и запив крепкий соленый привкус во рту горьковатыми пенящимися остатками со дна бутылки, мальчишки, чувствуя себя победителями, отправлялись бродить по улицам. Теперь не страшен даже серый волк в обличье разноголосо хохочущей девчоночьей стайки. Заложив руки в карманы, насвистывая, как храбрые поросята, шли мальчишки покорять великую гору взрослой жизни.

Маргарита пригласила всех ребят из студии на вечеринку по случаю дня её рождения. Перед занятием, совсем как преподаватель, покашляв в кулачок и попросив тишины, она торжественно объявила, что вечеринка планируется «настоящая»: её родители на весь день поедут к дедушке с бабушкой, чтобы гости чувствовали себя более свободно. Известное дело — молодежь стесняется старших, и праздник не праздник, если за его ходом наблюдает неусыпное око предков.

У Маргариты в отличие от Роберта бабушка с дедушкой жили не в смертинете, а в квартире. Только на другом конце города.

Стоя в центре учебного класса, девчонка краснела от гордости. Шестнадцать лет — первый недетский день рождения. Полученное от родителей разрешение веселиться с друзьями в пустой квартире. Мечта любого подростка!

Роберт долго думал, что подарить Маргарите. И никак не мог придумать. Она же девочка, а это всё равно, что инопланетянка. Откуда ему, простому земному мальчишке известно, что может ей понравиться? Брелок-череп? Вряд ли… Диск с фильмом про зомби-мутантов? Тем более… Коробка конфет и букет цветов? Банально и избито, как песня «happy birthday to you». Морская свинка? А вдруг родители будут против… Так что же всё-таки ей подарить?

Роберт решил нарисовать портрет Маргариты. Может, конечно, и не получится вырвать у неё ликующий «ах» таким подарком, но идея, во всяком случае, оригинальная. Хотя бы посмотрит, мило прищурившись, и — как всегда! — раскритикует в пух и прах.

Роберт не знал, с чего начать, и потому решил начать с неба. Он взял в руки мелок цвета лотоса, положил его на бумагу и со слабым ровным нажимом повел — через весь рисунок протянулась широкая нежная полоса.

Роберт изобразил Маргариту стоящей спиной к смотрящим на картину. Это было довольно странно: люди привыкли к тому, что портрет изображает лицо. Роберт нарисовал волосы, которые липнут к блузке: каждый из них превратился в миниатюрную железную дорогу. В разные стороны от заколки, стилизованной под многоэтажное здание городского вокзала, в дальние концы огромной страны-спины катились, дымя трубами, паровозы.

Кирилл тоже решил подарить Маргарите её портрет — будто мысли подслушал — Роберт не делился с ним своими планами. Он установил на мольберт чистый лист, а рядом — фотографию именинницы. Разумеется, Маргарита работы Кирилла задумывалась с лицом. Как же иначе?

Старательный художник скопировал снимок почти в точности, разве что немного изменил фон: на заднем плане вместо обоев в цветочек пчелиными сотами громоздились окна небоскребов — девочка как будто стояла на балконе.

— Какая красота! — воскликнула Маргарита; в ту секунду безжалостный критик в ней умер, сраженный инфарктом, ведь мальчики ещё не писали её портретов, — ты просто гений, Кирилл! Я получилась у тебя такой похожей! Спасибо!

Возмутив воздух прихожей так, что на Роберта подуло взрослыми женскими духами, девочка порхнула к Кириллу и чмокнула его в щеку.

— А это что? — она увидела картину Роберта, — тоже портрет?

— Да.

— Чей?

— Твой.

— Но меня же здесь нет, — нахмурилась девочка.

— Здесь есть твои волосы, — сказал Роберт и покраснел, — по ним идут поезда.

— Бред, — Маргарита досадливо сдвинула бровки.

Она взяла портрет у Кирилла, вытянула вперед руки и полюбовалась собою ещё раз.

— Здорово! — повторила она.

Кирилл благоухал гордостью на всю прихожую. Работа Роберта так и осталась у него в руках.

— Положи на холодильник в кухне, — небрежно распорядилась именинница, удаляясь в гостиную с рисунком Кирилла.

— Знаешь, что можно сделать, — вмешался Марк, — эти портреты одинакового формата. Можно склеить их вместе теми сторонами, где ничего нет, и это станет двусторонняя картина. Как бы целая ты. Станет можно смотреть тебе и в лицо, и в спину…