Не говори, что лес пустой...

У открытой могилы говорили речи, называя Султана Сафоева доблестным сыном таджикского народа, отважным героем. В последний путь его проводила чуть ли не вся столица республики.

Все это крепко врезалось в память Давлята. За два траурных дня он словно бы повзрослел на несколько лет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Месяца через три после того, как отметили годовщину смерти Сафоева, его двоюродный брат Шо-Карим объявил, что готов жениться на Бибигуль.

— Если стене падать, так пусть упадет внутрь двора. Я не хочу, чтобы родня отчуждалась, — сказал он.

Многие воспринимали его решение как проявление великодушия, сердечной доброты и самопожертвования, хотя тут, как говорится, под одной чашкой лежала другая. Дело в том, что Шо-Карим полюбил Бибигуль еще совсем юной и в свое время ее не раз сватали за него, но сваты возвращались с неизменным ответом: «Наша дочь молода, не управиться ей с семейной жизнью, надо обождать два-три года». Шо-Карим скрипел зубами: «Обождем…» Он не хотел никого другого.

Однако через некоторое время, вскоре после очередного отказа Шо-Кариму, в кишлаке стало известно, что Бибигуль помолвили с Султаном, сыном Сафо-тойчи[10], и что свадьба состоится весной, когда Сафо вернется из Самарканда.

Шо-Карима эта весть чуть не убила. Задыхаясь от боли и обиды, он осыпал упреками отца и мать, виня их в том, что они не сумели уговорить родителей девушки, как смог это сделать отец Султана. А чем он хуже братца Султана, чем?! Почему не отдали Бибигуль за него?..

Не мог понять Шо-Карим, что все решила не власть родителей Бибигуль, а ее и Султана любовь.

Султан был стройным, статным юношей, умным и работящим. В конце лета, к началу сезона на хлопкоочистительных заводах, он уходил вместе с отцом на заработки то в Самарканд, то в Ташкент или Фергану и возвращался переполненный впечатлениями. Городские товарищи отца обучили его читать и писать. Надо ли говорить, как млела Бибигуль от восторга, когда, встретившись где-нибудь в безлюдном месте, слушала его рассказы о том, что он видел, читал или слышал?..

Поженившись, молодые ездили вместе и наконец, по совету отца Султана, остались в Самарканде.

Султан поступил на рабфак, Бибигуль — на женские курсы. Потом он учился в партийной школе, она — в женском педагогическом техникуме. Лишь через несколько лет они вернулись в Таджикистан и, недолго погостив в родном Каратегине, милом сердцу гармском кишлаке Камароб, выехали в Дангару, к месту назначения. Султана направили на партийно-советскую работу, а Бибигуль вначале учительствовала, затем стала библиотекарем.

Шо-Карим работал фининспектором в другом, Сарай-Камарском районе, куда переехал после неудачной женитьбы. У него не было детей, он обвинял жену, из-за этого бросил… Внезапная смерть Султана всколыхнула в нем старые чувства к Бибигуль, и он при каждом удобном случае не скупился на знаки внимания, а в дни поминок на правах близкого родственника покойного руководил всеми церемониями.

В глазах Бибигуль Шо-Карим все больше становился действительно своим, родным и заботливым человеком. Неожиданное предложение ввергло ее в смятение. Сперва показалось — ослышалась. Потом вспомнила, как в молодости он упорно сватал ее, может, и вправду тогда любил?.. Теперь у него есть причина, в чувствах признаваться зазорно. Но ей ли думать о чувствах? Не девушка ведь она, вдова… Да, вдова! Как удар бича это слово. А в иных устах как проклятие, как брань. Одна бывает в жизни любовь, умер Султан — умерла она. И если выйдет замуж вторично, то, наверное, осквернит все, что свято, тяжело согрешит перед памятью отца Давлята.

Всегда, во все времена, трудно молодой женщине с ребенком без мужа, а в те годы было особенно тяжко: царила дороговизна, хлеб и другие продукты питания выдавали по карточкам. Кроме того, разве мало низких людей, которые не прочь позлословить. Ведь Бибигуль имела образование, ходила с открытым лицом, работала в библиотеке, на людях, переступив законы шариата, и одного этого с избытком хватило бы для грязных, подлых сплетен.

Ближайшие соседи, друзья и знакомые, чтившие память Султана, говорили, что, как бы чиста и честна она ни была, как бы бережно ни хранила верность покойному, на чужой рот платок не накинуть, замок не навесить и не сегодня, так завтра найдется поганец, который станет чернить Бибигуль на всех углах, и найдутся люди, которые поверят ему. А поэтому лучший выход — идти за Шо-Карима, двоюродного брата Султана: это соответствовало бы и обычаю, что существует испокон веков ради сохранения рода, и просто-напросто естественным потребностям жизни.

— Не отказывайтесь, — говорили друзья. — Худо не клад, чтобы с ним вековать. Последуйте доброму совету. Скажите «да».

И Бибигуль сдалась. Надо отдать должное Шо-Кариму — он делал все, чтобы она не жалела и не могла упрекнуть его. Но огорчал Давлят. Его будто подменили. Он ходил сам не свой, перестал играть и резвиться, домой возвращался нехотя, проводя большую часть дня в школе или у товарищей-одноклассников. Если и сидел дома, то забивался куда-нибудь в угол с книжкой в руках, а на расспросы отвечал односложно, не поднимая глаз. Ни Бибигуль, ни тем более Шо-Карим не знали, что делать и как подобрать к его сердцу ключи.

Однажды, через несколько месяцев после женитьбы, Шо-Карим сказал:

— Переберемся в Сарай-Камар — вдруг новое место поможет. Да и работа там у меня была лучше, чем здесь, больше зарабатывал.

Бибигуль вздохнула. Что ж, ее удел быть ниткой в иголке. Но, с другой стороны, Шо-Карим прав: здесь все — двор и стены, каждый шаг и каждая вещь — заставляет вспоминать Султана, и, видно, это сказывается на Давляте.

— Переедем, — согласно кивнула Бибигуль.

Но Давлят насупился и сказал:

— Вы как хотите — я не поеду.

— Сыночек, да ты послушай…

— Нет, — оборвал Давлят мать, — я из отцовского дома никуда не уеду.

У Бибигуль задрожали губы. Давлят отвернулся. Он упрямо стоял на своем.

— Глупый ребенок, какой с него спрос? — утешал Шо-Карим жену. — Как не поедет? Куда он денется? Я сам поговорю с ним, ты не расстраивайся.

В канун дня отъезда он дождался Давлята у школы и по дороге домой сказал:

— Сын мой, завтра поедем в Сарай-Камар. Там тебе очень понравится. Там есть лес, мы будем ходить на охоту, я поймаю тебе разных зверушек и птичек, ты будешь с ними играть. А школа там не хуже здешней, даже в сто раз лучше!

— Не поеду! — коротко ответил Давлят.

— Неужели твое сердце позволит отпустить мать?

— Пусть и она не едет. Уезжайте один.

Шо-Карим вспыхнул. Его вдруг захлестнул безрассудный, слепящий гнев, и он схватил Давлята одной рукой за локоть, а другой за ухо и, больно выворачивая, брызжа слюной, завизжал:

— Болван! Сопляк! Добром не захочешь — потащу вот так, за твое поганое ухо! Заруби, щенок, на носу!

Так с Давлятом обращались впервые. Первый раз в жизни на него подняли руку и повысили голос. Он стоял как вкопанный, потрясенный, растерянный… Шо-Карим рванул его: «Шагай!» — и Давлят пошел рядом, не поднимая головы.

Он шел, крепко стиснув зубы, глотая подступавшие рыдания. В ушах звенел голос отца:

«Будь твердым и смелым, сынок… твердым и смелым…»

Шо-Карим воспринял молчание Давлята как знак согласия и хвастливо, с полной уверенностью, объявил Бибигуль:

— Поедет. Я его вразумил. Можешь не волноваться и больше не спрашивать.

Но на рассвете постель Давлята оказалась пустой.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Октябрь позолотил листву, которая, едва шелохнет ветерок, срывалась с ветвей и, медленно кружась, оседала на землю. В аллеях молодого парка пахло пылью и сыростью. Базары и лавки сверкали яркими, сочными красками всевозможных плодов.

— Щедра таджикская осень, прекрасна! — не сдержал восторга Максим Мочалов.

— Только жарковата, — сказала Оксана Алексеевна, его жена.

Мочалов рассмеялся. Всего несколько часов назад он сошел с поезда, вернувшись из Москвы, но дома не сиделось, вышли всей семьей погулять.

— Какое жарковата! Хорошо! Ведь мы с тобой, Ксана, к солнцу привыкли — десять лет, даже больше, печемся под ним. Веришь, мерз я в Москве, честное слово!

— Потому и домой торопился? — усмехнулась Оксана Алексеевна.

— Так не сам задержался, ведь рассказывал. Как только Михаил Иванович Калинин вручил ордена, ну, думаю, теперь надо на вокзал — загулялся. А Буденный Семен Михайлович говорит: «Э, нет, братец, у нас еще встречи по плану…» Да, чуть не забыл: в Доме Красной Армии открыли выставку про разгром Ибрагим-бека, и там были фотографии нашего отряда. Много народу побывало. В центре висел портрет Султана, нашего комиссара, и все сокрушались, что погиб молодым.

— Был бы жив, и его б наградили, — сказала Оксана Алексеевна.

— Обязательно! — Мочалов помолчал. — А не сходить ли нам, Ксана, к нему на могилу?

— Надо бы, — проговорила Оксана Алексеевна, глянув на блестевший у мужа на груди новенький орден Боевого Красного Знамени, за которым его вызывали в Москву, и так же задумчиво прибавила: — Считай, на двоих награда… Детей отведем и сходим.

Но дочки расшумелись, обращаясь то к матери, то к отцу, упросили взять их с собой.

Солнце садилось, воздух остывал. Острее запахло пылью. Чем ближе подходили к кладбищу, тем сильнее был этот запах, от которого веяло запустением и щемящей тоской. Трава вокруг выгорела, колосился давно посеревший овсюг, редкие хилые деревца ждали дождя — единственно, что могло их спасти; многие могилы осели. Мочалов подумал, что, наверное, никакие кладбища так не запущены, как мусульманские. На российских погостах, думалось ему, человека охватывает благоговейное чувство, а тут — хандра; там ощущение вечности, тут — бренности: дескать, из праха сотворены, в прах обратимся…

Девочкам явно было не по себе. Старшая, Наташа, жалась к отцу, младшая, Шура, — к матери. Но при этом обе глядели по сторонам со свойственным детям любопытством, и именно они приметили мальчика, слившегося с серым могильным холмиком.

— Ой, смотрите! — воскликнула Наташа.

— Почему он плачет? — спросила Шура.

— Оплакивает кого-то из близких, — со вздохом пояснила мать.

Но Мочалов вдруг остановился.

— Слушай, вот черт… — пробормотал он. — Уж не комиссарский ли сын?

— Комиссара? — переспросила Оксана Алексеевна.

— Султана Сафоева… Он, ей-богу, он, сын комиссара! — Мочалов, отпустив Наташину руку, поспешил к мальчугану и, тронув его за плечо, спросил: — Ты сын Султана Сафоева?

Мальчик вскочил. Готовый в любое мгновение удрать, он посмотрел на Мочалова красными, опухшими от слез глазами и едва слышно вымолвил:

— Да…

Мочалов порывисто прижал его к себе.

— Ну, здравствуй, здравствуй, сынок! Узнаешь?.. Почему ты один? Где мама?

Давлят молчал. Ощутив, как он весь напружинился, Мочалов отпустил его и переспросил:

— Где же мама?

— Не знаю, — буркнул Давлят.

— Как же не знаешь? В Сталинабаде?

— Нет.

— В Дангаре?

— Нет.

— Вот тебе и на! Где же тогда? Что с ней? Жива хоть?

— Замуж вышла, уехала…

— А-а… — протянул Мочалов и, обменявшись быстрым, коротким взглядом с женой, спросил: — Куда же уехала?

— Не знаю, — сказал Давлят.

Оксана Алексеевна предупреждающе подняла руку, но было поздно.

— Бросила, что ли? — вырвалось у Мочалова.

— Я сам убежал.

— Как убежал? Почему?

— Максим!.. — вмешалась Оксана Алексеевна.

Давлят всхлипнул, крупные, как горошины, слезы покатились по его грязному лицу, и Мочалов в растерянности глянул на жену. Осуждающе качнув головой, она вышла вперед, обняла мальчугана и, гладя его по черной нечесаной голове, стала утешать ласковым, певуче-мягким шепотком:

— Ну, не плачь, сердешный, не надо… Ты же большой уже, настоящий мужчина. Не к лицу молодцу слезы. Глянь, как девочки смотрят. На-ка платок, утрись… Ты пришел на могилу отца?

— Не нашел, — шмыгнул носом Давлят.

— И не мудрено, — пробормотал Мочалов, кинув взор на серые, выжженные знойным солнцем холмики, которые не скажешь, когда были насыпаны — то ли месяцы, то ли годы назад. Но могилу боевого друга он знал — бывал не единожды. — Пойдем, — сказал он Давляту. — Мы ведь тоже к нему.

Петляя средь могил по пыльным тропинкам, они вышли к холмику с деревянной, когда-то серебристой, а теперь серой пирамидкой, которую венчала выцветшая красная звезда; выцвела и надпись, сделанная в свое время темно-зеленой краской: фамилия, имя, даты жизни… В тридцать два года оборвалась жизнь комиссара.

— Здесь, — глухо выговорил Мочалов, не в силах справиться с охватившим сердце волнением.

Давлят упал на могилу и зарыдал в голос, так истошно и так горько, что Мочалов отвернулся, а Оксана Алексеевна и девочки не сдержали слез. Шура вцепилась в материнский подол и плакала навзрыд. Наташа, крепясь, издавала хлюпающие звуки.

— Папа, папочка… — приговаривал Давлят.

Не было никакой возможности остановить его, пока Мочалов не надумал взяться за очистку могилы от овсюга и бурьяна, камней и сухих комков глины. Он приступил первым, тотчас же захлопотала жена, потом втянулись в работу дочери. Расчет оказался верным: Давлят не остался в стороне… Мочалов сказал, что в следующий выходной день придет с ним вдвоем и они покрасят пирамидку, обновят звезду и надпись. Давлят вроде бы успокоился.

Домой вернулись уже в сумерках. Давая мальчугану освоиться, взрослые ни о чем не спрашивали. Разговорили Давлята девочки. Наташа, бойко выговаривая таджикские слова, спросила:

— А ты вправду пришел издалека? Сам, без мамы?.. И нисколечко не боялся?

Давлят, ответивший на первые два вопроса кивком, третий воспринял как все мальчишки, — дескать, что взять с них, с девчонок, — и, снисходительно усмехнувшись, сказал:

— А чего бояться!.. — Потом, однако, прибавил: — Я шел с погонщиками верблюдов, которые возят зерно.

— Верхом на верблюде? — округлила Наташа глаза.

— А я тоже не боюсь верблюдов, — вмещалась маленькая Шура. — А Наташа боится за то, что они плюются.

— И совсем не боюсь…

— Боишься, боишься! — звонко возразила Шура и повернулась к Давляту: — А твоя мама сильно плакала?

Давлят снова помрачнел и пожал плечами.