Не говори, что лес пустой...

Ветер уже доносил негромкий цокот копыт и глухое, далекое ржание коней. Напряжение возрастало. Мочалов закурил, пряча самокрутку в кулаке. Сафоев сказал:

— Командиром надо было назначить тебя.

— Я, брат, за три года службы три раза был ранен. Какой же из полуинвалида вояка, да еще командир? — усмехнулся Мочалов, затягиваясь.

— А кто же заставил идти в отряд?

— По собственной воле, чтоб скорее изгнать с нашей бахчи диких свиней.

Сафоев тихо засмеялся.

— Ты говоришь по-таджикски, Максим-ака, как таджик. Молодец!

— Я еще что!.. Послушал бы, как шпарят жена и детишки.

— Эх, моим бы научиться по-русски!

— Сколько у тебя детей?

— Сын двенадцати лет, один…

— Мало…

— Двух других еще совсем малышами унесла лихорадка.

— Да-а… — задумчиво произнес Мочалов и, погасив о валун самокрутку, тронул замок пулемета. — Горе, конечно… Ну ничего, комиссар, скоро забудем про такие болезни. Все наше счастье впереди. Разделаемся с этой сволочью, будет спокойно в стране, тогда и добьемся всего, что хотим, построим свое царство труда и свободы. Не так ли, комиссар?

Сафоев отыскал его сухую ладонь и крепко пожал.

Скоро месяц как в походе, и все это время он не имел вестей из дома. Да и сам написал только раз, хотя не прожил и дня без мыслей о Бибигуль и Давляте. Особенно остро думалось в минуты перед боем, а после, когда спадало возбуждение, первым порывом было написать, что все хорошо, и на этот раз, к счастью, миновали бандитские пули, но всегда находилось какое-то дело, всегда что-нибудь отвлекало. Он ведь комиссар, ему работать с людьми, поддерживать боевой дух отряда, проводить беседы в кишлаках… Хлопотливая работа, трудная, сколько людей, столько характеров, а дойти нужно до каждого. Так понимает он суть своих комиссарских обязанностей. Силу ему придает то, что рядом такие люди, как Мансур Мардонов, вот этот чудесный, много повидавший в жизни, крепкий человек Максим Мочалов и десятки других мужественных бойцов отряда…

Цокот копыт, пофыркивание сдерживаемых на спуске лошадей звучали уже совсем рядом. Доносились и отдельные голоса, обостренный слух уловил даже смешок.

— Неужто думают, что нас нет в кишлаке? — спросил Сафоев.

— Кто знает, — сказал Мочалов. — Они ведь тоже не дураки.

— Они надеются, что кишлак удалось сагитировать.

— Пусты их надежды, комиссар. Прежние курбаши[9] тоже надеялись повести за собой простой народ, да промахнулись… — Мочалов вдруг прильнул к пулемету, взявшись за ручки. — Видишь?

Голова басмаческой колонны вытягивалась из-за поворота. Шайка оказалась велика — передние уже подступали к кишлаку, а задним не видно было конца. Сафоев закусил нижнюю губу. Его сердце стучало учащенно, и он теснее прижимался к холодному камню, чтобы успокоиться. Но лежать было невмоготу. Сафоев шевельнулся, однако тут же ощутил тяжелую руку Мочалова.

— Спокойно, комиссар! Воюют не числом, а умением…

Сафоев снова прижался к валуну. Он, пожалуй, не услышал, скорее почувствовал, как Мочалов сказал: «Пора», и тогда крикнул: «Огонь!» В то же мгновение грохнул четкий, дружный залп и затарахтел пулемет. Ударили и оттуда, где залег Мардонов, и с двух других сторон, и взвились, истошно заржав, басмаческие кони, перекрыли треск пальбы дикие вопли… Судя по всему, басмачи заметались, не зная, куда податься.

— Ленту! Давай ленту! — крикнул Мочалов и, быстро заправив пулемет, стал теперь стрелять расчетливыми короткими очередями.

Басмачи были вынуждены лезть напролом. Сообразив, что путь назад, в горы, отрезан, они рванулись всей массой на кишлак, и Сафоев сказал, что надо бы подтянуться поближе к Мардонову. Мочалов тут же схватился за станину, покатил пулемет по каменистой тропе. Сафоев обогнал его, и едва сбежал вниз, как увидел всадника, который мчался, не разбирая дороги.

— Попался! — не своим голосом закричал Сафоев то ли от радости, то ли от возбуждения и, вскинув руку с тяжелым маузером, выстрелил.

Конь крутнулся на месте, басмач вылетел из седла. Сафоев побежал к нему, наклонился, но тут вспыхнул перед глазами огонь и рванулась из-под ног земля.

Бросив пулемет, Мочалов прыгнул, как тигр, на бандита, который хоть и был чуть живой, однако сумел подняться и силился перезарядить карабин. Вырвав у него оружие, Мочалов хрястнул его прикладом по голове.

— Максим, помоги, — подал голос Сафоев, держась левой рукой за правое предплечье.

— Жив, комиссар? — обрадованно воскликнул Мочалов и, бережно взяв его под мышки, поставил на ноги.

— Пока жив, — сказал Сафоев.

Стоять было трудно, кружилась голова. Мочалов усадил его на землю, прислонил к валуну и перевязал рану, бинты тут же потемнели от крови. Сафоев, ловя ртом воздух, сказал:

— Иди, Максим-ака, оставь… Вернешься потом…

— Не имею права, комиссар.

— При… приказываю, товарищ Мочалов! — собрав силы, выкрикнул Сафоев.

Мочалов был вынужден подчиниться, и вскоре его пулемет опять затарахтел, поливая басмачей смертоносным свинцом. Бой продолжался до рассвета. Не многим бандитам удалось вырваться из кольца. Везде валялись их трупы, отовсюду неслись хриплые стоны раненых. В лучах утреннего неяркого солнца блестело брошенное оружие. Мансур Мардонов приказал бойцам отряда обойти вместе с жителями кишлака поле боя, подобрать раненых, оказать им первую помощь, собрать все оружие.

— А где Сафоев? — спросил он.

— Не знаю, — ответил кто-то из бойцов.

— Не видели, — говорили другие, все, как один, усталые, в пыли и грязи, с ярко синеющими пороховыми пятнами на осунувшихся лицах.

— А Максим-ака?

— Тоже не видели…

Мардонов, вскочив на коня, хотел было поскакать туда, где лежали в цепи Сафоев и Мочалов, но они появились сами. Шли по крутой тропе, едва передвигая ноги; левой рукой Сафоев обнимал Максима, а правая, забинтованная от локтя до плеча, покоилась на перевязи.

— Что случилось? — крикнул Мардонов, подскакав.

Сафоев растянул запекшиеся губы:

— То, что случается на войне… — и, должно быть от боли, поморщился. На его лбу блестели крупные капли пота.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Через несколько дней Султану Сафоеву, помещенному в санчасть, стало плохо. Поднялся жар. Ему мерещились огромные языки пламени, которые лижут лицо, и казалось, что глаза придавило камнем, острые края которого врезались в веки и в брови. Сафоев звал жену и сына, Мардонова, ака Максима, усто Шакира, выкрикивал какие-то бессвязные слова и метался, словно вырываясь из чьих-то чудовищно цепких лап. Его правая раненая рука вздулась и стала покрываться сине-багровыми пятнами.

В тот же день Сафоева отправили на машине в Сталинабад в военный госпиталь, где, едва взглянув на рану, сказали, что теперь, при такой гангрене, единственный выход — немедленная ампутация. Не о руке надо заботиться — о жизни. Руку уже не спасти, за жизнь еще можно побороться.

Когда Сафоев очнулся, он увидел черные встревоженные глаза сына и красные, заплаканные глаза жены. Их вызвали тотчас же после операции, они приехали вместе с усто Шакиром. Впрочем, об этом Сафоеву сказали позже. А в тот первый миг он сперва не поверил себе и долго смотрел на родных, как на нежданное чудо, которое не растворялось в тумане и не удалялось, не исчезало. Он шевельнулся.

— Что? — наклонилась Бибигуль.

Сафоев улыбнулся, и она помимо воли всхлипнула. А Давлят не шелохнулся, сидел, как птица с подбитыми крыльями. Подумав об этом, Сафоев левой рукой рывком привлек сына на грудь и, забыв про боль, стал гладить его темные вихры.

— Ну, сынок, чего ты?.. Ну, мама, понятно, женщина. А ты? Кто скажет, что ты сын комиссара? Держись, сынок, носа не вешай…

Боль, однако, осилила, Сафоев снова потерял сознание. Но всякий раз, приходя в себя, он видел у изголовья жену и сына. Они просиживали возле постели с утра до темна, тревожно прислушиваясь к его тяжелому, прерывистому дыханию и напряженно вглядываясь в землисто-серое лицо с заострившимися скулами и носом. А он, возвращаясь из небытия, шутил:

— Дорогая, вчера я вымок под дождем твоих слез, сегодня хотел бы согреться под лучами твоей улыбки.

И Бибигуль заставляла себя улыбаться.

Он брал ее сухую, горячую руку, подносил к губам. Давлят в такие минуты светился радостью. Ему казалось, что отец возвращается к жизни. Но это были последние схватки между жизнью и смертью.

В тот вечер ничто не предвещало беды. К Сафоеву словно бы вернулись силы, он подтрунивал над женой, тормошил сына, весело, заразительно смеялся. Лицо Бибигуль радостно румянилось. Сафоев нежно потянул ее за руку, чтобы поцеловать, но в дверь постучали.

— Можно, товарищ комиссар?

Выдернув руку, Бибигуль в смущении отошла к окну. На пороге в наброшенных на плечи белых халатах стояли Мардонов и Мочалов.

— Можно, конечно же, можно! — взволнованно произнес Сафоев.

Все еще охваченная смущением Бибигуль коротко поздоровалась, пододвинула к кровати два стула для гостей и выскользнула в коридор.

— Что это, друг, за шутки? — решил подбодрить комиссара Мардонов.

— Мы так не договаривались, — прибавил Мочалов.

Сафоев улыбнулся.

— Что поделать, друзья…

Мардонов передал привет и наилучшие пожелания от всего отряда. Понизив голос, с таинственным видом сообщил:

— Из Москвы приехал сам Буденный, теперь Ибрагим-беку хана. И следа не оставим.

— А еще, — подхватил Мочалов, — такая новость, товарищ комиссар: в карманах подштанников у того кори, которого взяли в мечети, нашли экземпляр обращения эмира бухарского к своим, так сказать, верноподданным.

Мардонов усмехнулся:

— В нем что ни слово, то заклинание, что ни строка, то упование… — Передразнивая чтецов Корана, он загнусавил: — «А уповаем мы, величайший из великих, мудрейший из мудрых, на помощь столпов мира, наших друзей — англичан…»

Все засмеялись. Сафоев, улыбаясь, сказал:

— Эмир и его беки неспроста уповают на англичан. Что ж, пусть попытают счастья. Проучим их и на этот раз. Жаль только, что больше… не могу быть больше в ваших рядах…

Голос дрогнул, на густых ресницах заблестели слезы. Сафоев прикрыл глаза и стиснул зубы. Потом приподнялся и сказал Давляту, сидевшему в изголовье:

— Сынок, угостил бы гостей чаем…

Давлят сорвался с места, но Мардонов удержал его.

— Не надо, сынок, сиди, — сказал он.

— Как поправитесь, не только чай — и винца попьем, — весело произнес Мочалов. — Правильно, комиссар-заде?

Давлят зарделся.

— Верно, Максим-ака, хорошо назвал парня, — сказал Мардонов. — Комиссар-заде — сын комиссара! Пусть всегда он будет достойным высокого отцовского звания!

— Если бы не это… с рукой, я остался бы в армии навсегда, — вздохнул Сафоев. — Теперь вот сыну передам это желание.

— А что, правильное желание! — воскликнул Мочалов и глянул на Давлята. — Что скажет сам комиссар-заде?

— Сын комиссара должен исполнить волю отца, — наставительно произнес Мардонов. — Но при одном непременном условии: вначале хорошо окончить среднюю школу…

— Не об эскадроне чтоб мечтать или роте — полки водить за собой! — вскинул Мочалов руки.

Что еще нужно ребенку? Унесли его вдаль крылатые кони мечты, промчали перед ратным строем отчаянно дерзких джигитов, которые ринулись за ним на врагов. Свистел в ушах звонкий ветер, гремели, как гром, буржуйские пушки и сверкали молнии выстрелов, но он скакал сквозь огонь и дым с острой саблей и красным знаменем революции, и, визжа от страха, разбегались толстопузые английские лорды, эмиры и беки… Сладостно замирало сердце от этих видений, и думал Давлят: «Эх, стать бы сразу взрослым, скорей подрасти! Вот бы утром проснуться большим!..»

Давлят проводил друзей отца до самых ворот. Мочалов погладил его по головке и шутливо спросил:

— Значит, решено, комиссар-заде, — в полководцы?

— Ага! — радостно сказал Давлят. — В полководцы!

А утром отца не стало.

Утром клубились в небе черные тучи, блистали молнии, гремел гром…

Отца накрыли белой простыней…

Кричала и рвала на себе волосы мать…

По окну текли струи дождя…

Люди то входили, то выходили и разговаривали шепотом… Гроб был установлен в Доме Красной Армии, обит ярко-алым сатином…

Сменяя друг друга, стояли в почетном карауле красноармейцы и бойцы добровольческих отрядов, Мардонов, Мочалов…

Стояли Буденный, комбриг Шапкин и другие знаменитые командиры. Обняв на прощанье Давлята, Буденный сказал:

— Вырастай достойным отца…

Ливень уже перестал, тучи рассеялись.

На кладбищенских холмах пламенели тюльпаны.