Не говори, что лес пустой...

Бибигуль стало ясно, что разлука близка. Муж торопливо натягивал брезентовый плащ, а она застыла, прижав руки к груди, с широко открытыми, немигающими, влажными глазами.

— Не волнуйся, я скоро вернусь, — сказал муж.

Однако из райкома он вышел уже далеко за полночь и вместе с усто Шакиром прошел прямо к себе в исполком, где собрал все бумаги, вручил их усто и, усмехаясь, сказал:

— Теперь вы и раис[2], и его зам…

— Да, вчера ушел раис, сегодня уходите вы, — угрюмо произнес усто Шакир. — Боюсь, что дня через два-три останусь за весь исполком.

— Ну-у, до этого вряд ли дойдет, — засмеялся Сафоев.

— Не скажите. Раз сведения о движении Ибрагим-бека подтверждаются, то может случиться, что бои развернутся и в нашем районе.

Поначалу Сафоев вроде бы пропустил эти слова секретаря исполкома мимо ушей. Но, видно, застряли они где-то в подсознании, если некоторое время спустя перед его мысленным взором вдруг отчетливо, словно на географической карте, возникли очертания района и он увидел, что Дангара не так уж далеко от места событий. Во рту сразу пересохло, язык стал чужим. Сафоев услышал топот и ржание коней, выстрелы, крики и представил, как мечутся люди в красных отблесках пламени, и искаженное страхом лицо жены, и большие, широко раскрытые глаза Давлята…

— Ничего, брат, теленок дальше сеновала не бегает, — донесся тихий, будто болезненный голос усто Шакира. — Не впервой нам встречать таких беков.

— Да, не впервой, — повторил Сафоев, утирая рукавом холодный пот со лба. — Не впервой… Раздавим! Теперь навсегда. — Он протянул руку и сказал: — До свидания, усто. Хочу попросить вас не забывать моих, хоть изредка навещать.

— Об этом не стоит просить, конечно, не оставим! — ответил усто Шакир.

Он проводил Сафоева до самого дома.

Бибигуль еще не ложилась, сидела у погасшего очага, обхватив руками колени и прислушиваясь к каждому шороху. Когда она узнала, что мужу надо отправляться в Куляб, к месту сбора, с утра, то и вовсе не сомкнула глаз. Муж, прижимая ее к себе, говорил:

— Не изводи себя понапрасну, родная, все обойдется. Обойдется, милая, вернусь я домой… Похуже бывало, а теперь уж в последний раз, добьем до конца… Не надо, не плачь, ну не надо… Я просил усто Шакира, он вам поможет…

— Я не плачу, — отвечала Бибигуль прерывистым, горячечным шепотом. — Не плачу… Мы обойдемся, напрасно просил. Главное, вернулся бы живым и здоровым…

Утром, когда муж уходил, она стояла скорбная, с потускневшим лицом и горько опущенными углами разом выцветших губ. Чуяло ее сердце беду, потому и стояла как каменная.

А Сафоев, напротив, выглядел оживленным, порывисто двигался и широко улыбался. Обнимая сына, весело произнес:

— Тебя оставляю мужчиной в доме, сынок! Не подведешь?.. Верю тебе! — Крепко расцеловал и прибавил: — Опять говорю: в каждом деле будь твердым, упорным и смелым, высоко неси свою честь! Будешь честным и смелым — одолеешь все тяготы-беды. Понял, сынок?

— Понял, — ответил Давлят, глядя на отца влажно мерцающими глазами.

Он крепился, как и подобает мужчине.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Банда Ибрагим-бека, которая ранней весной 1931 года устремилась с берегов Пянджа и Кундуза в горные ущелья и долины Южного Таджикистана, насчитывала семь тысяч сабель. Как и в прежние времена, не единожды битый бек шел на советскую власть под знаменем газавата — борьбы за веру — и пользовался «высоким покровительством» свергнутого одиннадцать лет назад последнего бухарского эмира Алим-хана, но оба они были марионетками британских империалистов, не пожалевших средств на оснащение банды, подавляющее большинство которой состояло из баев, кулаков, их сынков и так называемых мюридов — последователей всевозможных ишанов, шейхов и прочих духовников, защитников шариата[3].

Нападение было стремительным, и с тактической точки зрения его цель заключалась в том, чтобы углубиться в страну как можно дальше, пройтись по кишлакам огнем и мечом и, сея повсюду страх, сорвать осуществление намеченных на тот год социальных преобразований и хозяйственно-культурных мероприятий.

С точки же зрения стратегии Ибрагим-бек и его хозяева явно рассчитывали на отторжение Таджикистана от Советского Союза. Бек надеялся воспользоваться трудностями, связанными с коллективизацией сельского хозяйства, которая на юге республики только начиналась, и тешил себя мыслью, что сомневающиеся дехкане, особенно те, кто из-за допускавшихся перегибов был недоволен колхозным строем, встретят его с распростертыми объятиями и присоединятся к «священной борьбе за веру».

Ибрагим-бек имел даже специальную группу духовников во главе с имамом Шейх-Бурханом, который в двадцатые годы бежал за кордон из Гиссарской долины, а теперь, едва банда перешла границу, взялся налаживать антисоветскую пропаганду. Подчиненные этому защитнику шариата муллы и мюриды появлялись в кишлаках, как правило, под вечер и почти всегда в сопровождении двух-трех басмачей с английскими карабинами за плечами. Их проповеди сводились к тому, что безбожники-кафиры попирают истинную веру, сбивают мусульман с праведного пути, и поэтому всевидящий, мудрый и милосердный аллах вложил меч в руки Ибрагим-бека, призвав его спасти рабов божьих от позора и гнета.

Такое словопрение кое-кого вводило в заблуждение. Но основная масса дехкан уже умела отличать черное от белого и по призыву Центрального Комитета Коммунистической партии Таджикистана поднималась на борьбу с басмачами.

Как-то добровольческий отряд, в котором Султан Сафоев был комиссаром, намереваясь провести ночь в кишлаке Сандара, попал на проповедь одного из мюридов Шейх-Бурхана. Высланные вперед разведчики доложили, что мужская половина кишлака находится в мечети и слушает густобородого кори[4].

Солнце уже давно скрылось за горами, землю окутала темь. Кишлак будто вымер: ни в одной кибитке не было света, ни в одном дворе не горел очаг; молчали даже собаки. Только вдали мерцал желтый огонек, который излучали коптилки, чадившие в мечети.

Сафоев хотел было пришпорить коня, но учитель Мансур Мардонов, заменявший раненого командира отряда, вцепился в поводья и крикнул:

— Султан! Жить надоело?!

— Ты чего? — удивился Сафоев.

— Окружить надо мечеть, посмотреть… Войдем втроем-вчетвером, оружие под халатами, и послушаем, что читает кори.

— Ты прав, — тут же согласился Сафоев.

Отряд неслышно окружил мечеть, и трое добровольцев во главе с Мансуром подкрались ко входу. Один спрятал под сатиновый халат берданку, другой сунул за пазуху наган, третий — обрез. У Мансура в кармане лежала граната.

Сафоев застыл в напряженном ожидании шагах в пятидесяти от них, под высокой старой чинарой. Пахло сыростью, прелой листвой. Небо было беззвездным.

Мансур с двумя другими добровольцами вошли в мечеть и с положенной учтивостью поздоровались с густобородым кори, конец чалмы которого опускался на широкое плечо. Кори привычно восседал в верхнем, почетном углу, а по бокам сидели на коленях одетые в черные сатиновые халаты здоровые парни с острыми, сверлящими глазами.

Все уставились на вошедших. Кори прервал свою речь на полуслове, грянул сперва на дверь, затем на своих парней. Те зашевелились и положили руки на карабины, которые были прикрыты полами халатов. Но вошедшие смиренно опустились на колени. Кори выждал с минуту, в течение которой слышалось лишь потрескивание фитилей в неглубоких плошках, затем, прочищая горло, кашлянул и вновь завел проповедь мягким, певуче-вкрадчивым голосом:

— Нет вам помимо аллаха заступников и помощников. Господь услышал стоны верующих людей, рабов своих правоверных, и послал избавителей. Он великий и мудрый, да будет над нами воля его!..

Но тут во дворе грянул выстрел и в то же мгновение кто-то разом погасил все плошки. Люди вскочили, тихая мечеть превратилась во встревоженный улей. Бойцы из отряда рванулись наружу.

— Ни с места! Буду стрелять! — крикнул Мансур Мардонов в распахнутую дверь.

В ответ грохнул огонь, пуля цвинькнула у самого уха. Мардонов едва удержался от искушения метнуть гранату.

— Сдавайтесь! — крикнул он снова. — Вы окружены!

— Отряд, к бою! — скомандовал подскочивший Сафоев.

В мечети воцарилась тишина. Сельчане, как видно, замерли от страха, а люди Ибрагим-бека готовились выбираться, смешавшись в темноте с толпой.

Мардонов шепотом спросил:

— Кто стрельнул?

— За мечетью караулил басмач, — ответил Сафоев. — Мы схватили его.

— Гм… Выходит, Ибрагим недалеко?

— Узнаем… Надо, наверно, чтоб выходили по одному.

— С поднятыми руками?

— Само собой, — кивнул Сафоев и обратился к гудевшим в мечети: — Эй, вылазьте по одному! Руки поднять!

— Кто пустит в ход оружие, будет расстрелян на месте, — прибавил Мардонов.

Люди стали выбираться, как было приказано, с поднятыми вверх руками, и те бойцы, что побывали в мечети, стояли по обеим сторонам двери, внимательно вглядываясь в белые от страха лица. Сафоев и Мардонов находились рядом. Дехкане уже тесно забили айван[5], но ни кори, ни басмачи не появлялись.

— Кто там еще? — спросил Сафоев, когда больше никто не вышел.

— Э-э и… о-они… — заикаясь, выговорил дехканин, который оказался последним, и тут же из мечети послышался надломленный глухой голос:

— Вы вперед, кори…

— Н-нет, вы, с-сарбоз[6]…

Глухой и этот второй, дрожащий голос затянули свой спор, и Сафоев, потеряв терпение, крикнул:

— Эй, господа, кончайте! Вылазьте скорее! Иначе… — Он не договорил — в темноте, сверкнув, грохнул выстрел.

Но едва Мардонов открыл рот, чтобы скомандовать бойцам: «Огонь», как донесся тот же дрожащий голос:

— Не с-стреляйте, сдаемся…

Первым вышел густобородый кори, за ним — трое в черных халатах.

— Все? — отрывисто спросил Сафоев.

Басмачи молчали.

— Кто остался? Где ваши винтовки?

— Труп там, наш дахбоши[7], — ответил басмач. — Винтовки тоже там.

Мардонов, сопровождаемый бойцом, вошел в мечеть. Он зажег спичку, поднял ее над головой и сразу же увидел скорчившегося на полу в луже крови человека. Неподалеку валялись карабины. Приказав бойцу подобрать их, Мардонов опустился на корточки над трупом и при тусклом желто-голубом огне спичек определил, что бандит был убит выстрелом в голову. Его неестественно вывернутая правая рука сжимала большой кривой нож с рукояткой, инкрустированной перламутром. «Тот еще головорез…» — подумал Мардонов и с вдруг нахлынувшей злобой вырвал из окостенелых пальцев нож, схватил труп за ворот халата и выволок наружу.

— Пусть не поганит место, святое для этих, — кивнул он на дехкан. — Заройте подальше!

Дехкане не шелохнулись.

— Кто убил? — спросил Сафоев пленных басмачей, которых уже успели обыскать.

— Я, — ответил один.

— Почему?

— «Умрете, говорил, но не сдадитесь». Грозился…

— А вам жизнь дорога? — усмехнулся Мардонов.

— Дети у нас, — вздохнул басмач. — Сиротами останутся…

— Было б лучше подумать об этом до того, как пошел в басмачи, — сказал Сафоев. — А этого, — показал он на труп, обращаясь к дехканам, — и вправду похороните отсюда подальше. Для них божье слово — средство обмана. Не на богоугодные дела звал вас этот кори — на разбой и смерть. Вот такую, бесславную… Они не ради людей воюют, не за свободу и веру, а чтобы снова надеть на нас ярмо эмиров и беков. Идите-ка теперь по домам. Если снова придут такие, вяжите их без лишних слов. Как мы этих…

Пока Сафоев говорил с дехканами, бойцы ловко связали пленным руки. Мардонов стал допрашивать, и тот басмач, который убил своего дахбоши, сказал, что банда намеревается спуститься с гор. Не успел Мардонов выяснить подробности, как об этом же доложил вернувшийся разведчик. По его словам выходило, что басмачи нагрянут с первыми петухами.

— По коням! — приказал Мардонов и сказал Сафоеву: — Комиссар, разделимся! Оседлаем спуск с двух сторон!..

Одну группу повел он, другую — Сафоев; расположились так, чтобы дорога, ведущая с горы в кишлак, попадала под перекрестный огонь. Пленных отправили под конвоем в штаб соединения добровольческих отрядов.

Ночь была пасмурной, тучи накрепко затянули небо. С гор дул сырой, пронизывающий ветер.

Султан Сафоев еще раз обошел цепочку бойцов и вернулся на свой наблюдательный пункт, к огромному валуну, на котором установили станковый пулемет «максим». Худого, жилистого пулеметчика Мочалова тоже звали Максим; смеясь, он говорил: «Мы с пулеметом тезки». Он в Таджикистане с начала двадцатых годов, с басмачами воюет не впервые. Работая дорожным техником-строителем, кочуя по районам, быстро сходясь с людьми, он хорошо усвоил язык и обычаи.

— Что, Максим-ака[8], тихо? — шепотом спросил Сафоев.

— Пока тихо.

— А твой железный тезка не подведет нас? Хорошо будет стрелять?

— Хорошо.

— Патронов хватит?

Мочалов сверкнул белозубой улыбкой.

— А это будет зависеть от того, как командир поведет бой.

— Чего-чего? — округлил глаза Сафоев, которому в общем-то впервые довелось выступать за командира; ожидаемый бой представлялся ему примерно по такой схеме: появился враг — стреляй, нет врага — терпеливо жди.

— Понимаете, товарищ комиссар… — Мочалов выждал, словно размышляя, стоит ли говорить, и повел речь, как бы подбирая слова, медленно и задумчиво, тихим шепотом, помня, что ночью в горах слышно далеко. — Когда я служил в кавалерийском полку, командовал взводом такой же молодой, как вы. Подняли нас в полночь по тревоге, повели по крутым гармским ущельям на банду Фузайла Максума, и кто-то донес, что банда двинулась с горы. Полезла, как саранча… Наш комвзвода то ли от страха, то ли в спешке приказал открыть огонь из всего оружия. Я тогда тоже был пулеметчиком, рук от гашетки не отрывал. Взводный все повторял: «Огонь, огонь!..» А басмачи не перли напролом, шли перебежками, и наша пальба была больше в белый свет. Короче, расстрелял все ленты, оставалось отбиваться камнями…

— Чем кончилось? — нетерпеливо спросил Сафоев.

— Вовремя подоспели соседи.

— Обошлось, значит?

— Обошлось, да не без напрасных жертв…

Сафоев задумался. Рассказ Мочалова он воспринял как пример, из которого надо извлечь урок. Что нужно действовать, сообразуясь с обстановкой, прежде времени себя не показывать, бить наверняка, в упор, — это ясно. Но как угадать нужный момент? Откуда знать в этой кромешной тьме, куда стрелять больше, куда меньше?

Сафоев не постеснялся спросить об этом.

— Думаю, было б лучше пропустить головной дозор и ударить разом по всей банде, как только она подступит к кишлаку. С четырех сторон, чтоб не было у нее выхода, как у крысы в капкане, — сказал Мочалов.

Сафоев, помолчав, качнул в темноте головой.

— Да, ты прав, Максим-ака. Спасибо за совет.

Он подозвал бойца и велел идти к Мардонову, передать на словах план, по которому следовало бы начать бой. Мардонов ответил, что согласен, и приказал отряду перегруппироваться. Теперь, если у бойцов хватит выдержки, басмачи попадут в западню, им будут отрезаны все пути. Мардонов и Сафоев строго-настрого наказывали не открывать огня без команды.