Не говори, что лес пустой...

— А почему не знаешь? — спросила Шура.

— Потому, что он убежал, — пояснила Наташа и, отстранив сестренку, принялась допытываться сама: — А если мама найдет тебя, ты вернешься?

— Она разве знает ваш дом? — встревожился Давлят.

Теперь пожала плечами Наташа.

— Все равно не вернусь, — твердо произнес Давлят.

Мочалов, слышавший весь разговор из соседней комнаты, счел нужным вмешаться. Когда он входил к детям, Наташа спрашивала, где Давлят будет жить.

— С нами, — сказал Мочалов. — Никуда он от нас пока не уйдет. Ну и бесстыжие, нет чтобы человека приветить — забросали вопросами. Давайте-ка быстренько мыть руки — и за стол. Ужинать будем. Пойдем, комиссар-заде…

Это обращение взволновало Давлята, и Мочалов, увидев, как заиграли в его глазах солнечные блики, подумал, что, кажется, ключик к душе мальчугана найден.

Утром следующего дня, беседуя с ним с глазу на глаз и называя его не иначе как «комиссар-заде», Мочалов выяснил причину его бегства из дома. На вопрос: «Куда же ты думал податься?» — Давлят ответил, что в Гиссаре живет дальний родственник отца. Мочалов попробовал уговорить его вернуться к матери, но Давлят ощетинился, как еж, и упорно твердил свое «нет». Крепко же ранило его сердце замужество матери. А тут еще в довершение эта грубая выходка отчима, она переполнила чашу обиды…

— Что ж, пусть пока будет по-твоему, комиссар-заде, — сказал Мочалов, перестав выстукивать пальцами торопливую мелкую дробь. — Только и в Гиссаре тебе делать нечего: дальняя родня — что чужие, тем более, сам говоришь, ни разу не видел. Так что лучше всего оставаться у нас. Будешь, как сказала Оксана Алексеевна, заместо сына, девочкам старший брат. Ты в каком классе учишься?

— В пятом, — чуть слышно ответил Давлят.

— Вот и отлично. Школа рядом с нами, завтра же пойдешь на уроки. Согласен?

Давлят кивнул.

Он быстро освоился на новом месте, в доме и в школе, и если б не тоска по матери, то, наверное, не было бы мальчугана живее и радостнее. Известно ведь: когда все хорошо и идет так, как должно идти, как привычно с рождения, тогда ребенок не задумывается о матери, всецело отдается своим забавам, видать, потому и бытует поговорка: «Сердце матери в детях, а детское — в камне». Но истина и то, что дети ни по кому другому так не скучают, как по матери. И Давлят не был исключением, грустил и томился, спрашивал себя: «Что стало с мамой, когда я вдруг бесследно исчез?» Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, как тяжело должна переживать мать его бегство.

Бибигуль действительно чуть не сошла с ума. Едва увидев постель сына пустой, она рухнула как подкошенная и с той минуты слегла, не в силах была подняться. Трепали ее тело то жар, то озноб, из груди рвались истошные вопли, темнело в глазах, уходило сознание… «Ищи!» — безмолвно, одним жгуче-требовательным взглядом, кричала она Шо-Кариму всякий раз, когда он появлялся перед нею.

Шо-Карим и без того потерял сон и покой. Не осталось в округе кишлака, где бы он не побывал, и ущелья, которое не облазил бы. Вместе с соседями и милицией он искал Давлята и в открытой степи, и в горных зарослях, и на дне ручьев и речушек, но увы — безрезультатно. Какие только предположения не высказывались!

— Волки съели…

— Утонул…

— Может, кто обманул и увел?..

Но в любом случае должен же остаться какой-нибудь след. Шо-Карим съездил и в Каратегин, на родину Бибигуль, и в Гиссар, к дальнему родственнику, и по пути туда ходил по сталинабадским караван-сараям, чайханам и базарам, спрашивал в детских домах, но нигде ничего не узнал — сгинул Давлят, исчез, будто дым.

Постепенно Шо-Карим смирился с мыслью, что дальнейшие поиски бесполезны. Но Бибигуль не могла утешиться и, оплакивая сына, кляла себя и тот день, когда решилась пойти за Шо-Карима.

— Так уж предназначено судьбой, твое замужество тут ни при чем, — говорила ей соседка.

— Ну, не вышла бы замуж, — подхватывала другая, — считала бы до конца своих дней звезды на небе, разве было бы легче? Не должна молодая здоровая женщина вековать одинокой, против естества это.

— Да, да, дорогая Бибигуль! — успокаивала ее третья. — Человек не иголка, если жив и здоров, то рано или поздно сын ваш найдется. А главное, Бибигуль, вам еще жить и жить, и рожать, и растить детей, все у вас впереди…

Однако напрасно старались соседки, их слова не проникали в сознание несчастной женщины, вдруг, в одночасье, лишившейся сына. Она увядала, как срезанный цветок. Смоляные волосы будто покрылись изморозью, цветущее лицо пожелтело, в больших потускневших глазах застыли боль и печаль, а если глаза и вспыхивали, то безумным огнем.

Шо-Карим от всего этого не находил себе места. Он звал к Бибигуль врачей, у ее постели дни и ночи проводили соседки. Пожелай она что-нибудь, он с радостью исполнил бы, его не остановили бы никакие расходы. Но она ничего не желала. Она даже все реже и реже говорила о сыне, и это пугало Шо-Карима больше всего. Тогда он внял совету врачей, которые говорили, что жену может спасти перемена обстановки и климата, и перевез Бибигуль в Камароб, в родные каратегинские места.

От чуткого сердца Мочаловых не ускользало состояние Давлята. Когда он, просыпаясь по утрам, сидел на постели, обхватив колени руками и устремив горестный, немигающий взгляд в одну точку, Оксана Алексеевна вздыхала:

— Опять снилась ему мать…

— Ума не приложу, что делать, — сказал как-то Мочалов. — Написал в Дангару, ответ пока не пришел. Звонил в Сарай-Камар, сказали: таких людей нет и не было.

— А ты позвони в Дангару: письмо могло затеряться. Остался же там кто-нибудь из знакомых его отца!

Мочалов позвонил. Из Дангаринского райисполкома, с последнего места работы Султана Сафоева, ответили, что, выйдя замуж, Бибигуль уехала, а куда, никто не знает. Ничего не дал и второй звонок в Сарай-Камар.

Однажды под вечер Давлят сидел на лавочке у крыльца, читал книгу. Подошел почтальон, вручил письмо и сказал:

— Передай Макарычу, возвратное…

Давлят увидел адрес своего прежнего, дангаринского дома, имя и фамилию матери. Сжалось сердце. «Увез Шо-Карим маму, переехала с ним», — подумал Давлят и, спотыкаясь, вошел в комнату, дрожащей рукой подал письмо Оксане Алексеевне.

Она глянула на конверт, вслух прочла сухую, казенную надпись в левом углу: «Адресат выбыл» — и, зная, что слова утешения только растравят раны Давлята, не глядя на него, сунула письмо в карман передника и вымолвила как бы между прочим:

— Коли жива, найдется…

Давлят, ничего не сказав, вернулся на лавочку.

С этого дня он вроде бы стал поспокойнее. Мочаловы старались не давать ему тосковать, окружили такой же заботой и лаской, что и своих дочерей. Девочки даже порой ревновали отца, и как-то Наташа спросила, почему, когда в ее или Шурином классе родительское собрание, ходит мама, а когда у Давлята, идет папа.

— Ну, я не знаю, так уж заведено: мамы ходят к девочкам, папы — к мальчикам, — не нашел лучшего ответа Максим Макарович.

— Ведь и раньше не папа, а я ходила, — поспешила ему на помощь Оксана Алексеевна.

Она привязалась к Давляту не меньше мужа и смотрела за ним, как мать, по-матерински строго спрашивала, выучил ли он уроки, и с искренней нежностью ласкала, и вставала ночами, чтобы поправить одеяло или подушку… Но вместе с тем и она, и муж часто думали о родной матери Давлята: она — с состраданием, он — все больше возмущенно.

— Ты неправ, Максим, — говорила она.

— Ну, а ты, Ксана, ты могла бы не искать ребенка? — возражал он. — Ведь не ищет, устроила свое счастье и довольна.

— Как знать, может, и в живых уже нет ее… Надо узнать. Пойми, это нужно и Давляту: боюсь, очерствеет.

— Не очерствеет.

Но, уступая настояниям жены, Мочалов вновь позвонил в Дангару и отправил на имя председателя райисполкома длинное письмо с просьбой внимательнее расспросить всех бывших соседей Султана Сафоева. Ему ответили, как искали Давлята всем миром, и посоветовали обратиться в Сарай-Камар. Круг замыкался.

— Куда же она могла еще уехать? — спросил Мочалов Давлята.

— Не знаю.

— Понимаешь, комиссар-заде, ведь мать…

— Дядя Максим!.. — зазвенел и осекся голос Давлята.

— Что?

Давлят опустил голову.

— Почему мы… вы ее ищете, а она… она меня нет?

— Где могла — искала. Откуда же ей знать, что ты здесь?

— Нам учитель говорил: «Кто ищет, тот находит…»

— Правильно, комиссар-заде! — сказал Мочалов, не сводя с него глаз: он только теперь осознал, какая ненависть может взрасти в душе Давлята. Этого нельзя допускать. Ни в коем случае. И он повторил: — Кто ищет, тот находит… Она не может не ждать — ведь она мать! Понимаешь, мать!

— Если она с Шо-Каримом, я не вернусь.

— А ты представь, как она страдает. Ты подумай: может, она от огорчения слегла? Нуждается в твоей помощи? Ты всегда должен любить и жалеть мать.

— Ее Шо-Карим жалеет…

Мочалов подумал, что, наверное, говорит не очень убедительно, так как сам не уверен в своих предположениях. Кто знает, может, и вправду мать Давлята счастлива с новым мужем и забыла сына? Разве мало еще матерей, которым дети обуза? Но он, Мочалов, не имеет права позволить Давляту возненавидеть мать. Отсюда не мудрено дойти и до отрицания всего святого на свете. Что бы там ни было, Давлят должен сохранить сыновние чувства к женщине, давшей ему жизнь и грудью вскормившей…

Как всегда, когда нервничал, мелко барабаня пальцами по столу, Мочалов сказал:

— Вот что, комиссар-заде. Не к лицу тебе такие речи про мать. Твой отец любил ее, должен любить и ты… Эх, мальчик, если бы ты знал, как ей сейчас тяжело!

Да, если бы Давлят знал! Если бы донесся сюда через горы, перевалы, ущелья ее голос!.. День и ночь причитала она:

— Потеряла Давлята своего, богатство и счастье, упустила милого голубя, сына-сыночка!.. Где ты, гордость моя и надежда, мой утешитель-заступник, родимый несчастный сыночек?!

Не видел Давлят ее слез, не слышал ее плача. Однако слова Максима Макаровича запомнил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ушла золотая осень, миновала обычная в Гиссарской долине сырая, слякотная зима, пришла буйная, звонкая весна. Все вокруг одевалось в яркие наряды. С гор, еще не расставшихся с белыми зимними шапками, устремились пенистые потоки и, замедляя в низинах свой бег, растекались по каналам и арыкам, несли жизнь на поля. В ослепительно голубом небе то и дело появлялись кучерявые облака, быстро темнели и проливались на землю шумным благодатным дождем, после которого на редкость легко дышалось, а природа казалась еще наряднее и прекраснее.

Любуясь в окно молодыми зелеными деревцами, Мочалов сравнивал с ними Давлята, которому в эту весну пошел четырнадцатый год. Он словно тоже тянулся к солнцу — заметно вырос, раздался в плечах, на худощавом лице стал пробиваться темный пушок.

«Мужает, чертенок! — восхищался Мочалов и растроганно отмечал, что обличьем, повадками, норовом Давлят все больше становится похожим на отца, безвременно погибшего комиссара Султана Сафоева. — Два года прошло с этой поры. Недолго и вместе служили, а вот поди-ка, так побратались, что будто жили под одной крышей и ели за одним столом многие годы».

Мочалов вновь перевел взгляд на Давлята, который был рядом, за столом у окна, — искал что-то в отведенном ему ящике. «И умом, и упорством в отца», — едва подумал Мочалов, как услышал с улицы хриплый голос, спрашивающий его.

— Здесь, — прозвенела в ответ Наташа.

Глянув в окно, Мочалов увидел худого, длиннолицего усатого мужчину в рыжей меховой шапке, лягушачьего цвета брезентовом плаще и заляпанных грязью кирзовых сапогах. Увидел его, подняв голову, и Давлят.

— Шо-Карим! — вскрикнул он.

— Какой Шо-Карим? — не сразу сообразил Мочалов.

— Тот… мамин муж…

— Ах, во-от кто… Ты чего побелел?

— Максим Макарович, дядя Максим, миленький, дорогой, не говорите, где я, не отдавайте ему! — взмолился Давлят.

Мочалов сжал ему руку, твердо сказал:

— Не бойся, комиссар-заде, никому я тебя не отдам. Иди в ту комнату и сиди тихо. Занимайся своим делом.

Давлят попятился, не сводя с Мочалова умоляющих глаз, а тот дожидался, когда он затворит за собой дверь, и только потом, откликнувшись на зов Наташи, вышел к Шо-Кариму, сказал: «Я Мочалов» — и спросил, словно не зная:

— А вы?

— Осмелюсь донести, я Шо-Карим Шо-Рахимов, сын амака[11] Шо-Султана Сафоева, который во время войны с Ибрагим-беком был в одном отряде с вами. Шо-Султан…

— Я не знаю никакого Шо-Султана, — резко перебил Мочалов.

Его коробило это «Шо», которое, он знал, горные таджики обычно приставляют к имени и тем самым как бы подчеркивают, что они не те, кого означают имена, а только их низкие приверженцы, жалкие ученики и последователи, блеклые тени… От суеверия идет, от темноты, в которой томились веками!.. Но что пристало этому типу, как Мочалов окрестил в душе нежданного гостя, который, сразу видно, не карим и не рахим[12], то унизительно для боевого комиссара. Какой он Шо, если был свободным и смелым человеком?

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Мочалова, и, прервав Шо-Карима, он добавил:

— Я знал Султана Сафоева!

Шо-Карим будто поперхнулся.

— Да, Султан, конечно, Султан, — пробормотал он, кашлянув. — Султан Сафоев… Осмелюсь донести, привычка: мы с малолетства звали его Шо-Султан.

— Ясно, — сказал Мочалов. — Если разговор долгий, то прошу в дом. — Он посторонился. — Как говорится, добро пожаловать!

— Нет, нет, спасибо за милость, — отказался Шо-Карим и показал на скамейку у крылечка. — Вот тут бы посидели, осмелюсь донести, на свежем весеннем воздухе. Я ненадолго.

— Воля ваша, — усмехнулся Мочалов и велел Наташе принести чай.

Сели лицом к лицу, оседлав скамейку с двух сторон. Шо-Карим кашлянул в кулак, сунул в карман плаща бумажку, как видно, с адресом Мочалова, которую до сих пор держал в руке, и засипел:

— Осмелюсь донести, что жена моего двоюродного брата Шо-Султана… простите, Султана Сафоева… она, значит, его жена, после его смерти, осмелюсь донести, вышла за меня. Да, сделал, осмелюсь донести, доброе дело, чтоб не оставалась сиротливой семья нашего кровного родственника…

— Если впрямь поступили по-доброму, то зачтется, — сказал Мочалов с деланно-равнодушным видом.

Казалось, его больше интересует приготовление к чаепитию. Он расстелил на вынесенном дочерью табурете газету, принял из Наташиных рук и поставил на табурет чайник и две пиалы, вазочки с сахаром и конфетами, положил булки. В одну пиалу налил чай себе, в другую — Шо-Кариму.

— Осмелюсь донести, напрасно беспокоитесь, обошлись бы без чая.

— По обычаю, гость, — в тон ответил Мочалов. — Знаем, как принимают таджики.

— Это, осмелюсь донести, видно и по тому, как знаете наш язык, — сказал Шо-Карим, взяв пиалу.

— Угощайтесь. Вот хлеб, берите конфеты…