Никогда Никогда

— Нам нужно с этим разобраться, — говорит Чарли, отходя от меня.

Мой первый инстинкт — сказать ей, что все будет хорошо, что я со всем разберусь. Меня охватывает всеобъемлющее желание защитить ее, только я понятия не имею, как это сделать, когда мы оба сталкиваемся с одной и той же реальностью.

Звенит звонок, оповещающий о конце испанского. Через пару секунд туалет наверняка наполнится людьми. Захлопают дверцы шкафчиков. Нам придется узнать, какой урок идет дальше по расписанию. Я беру Чарли за руку и тяну за собой, открывая дверь из уборной.

— Куда мы? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами:

— Без понятия. Я просто хочу уйти.

3. Чарли

Этот парень — Сайлас — берет меня за руку, будто давнюю знакомую, и тащит за собой, как маленького ребенка. Так я себя и чувствую — маленькой девочкой в большом-пребольшом мире. Я ничего не понимаю и уж точно ничего не узнаю. Пока он ведет меня по низким коридорам какой-то неизвестной школы, я могу думать только о своем обмороке: рухнула, как девица в бедственном положении! Да еще и на полу в мужском туалете. Мерзость какая! Я пересматриваю свои приоритеты, диву даваясь, как можно думать о таких мелочах, когда у нас определенно есть проблемы и посерьезней. Мы выходим на солнце, и я прикрываю глаза свободной рукой, пока Сайлас нервно достает ключи из заднего кармана. Затем поднимает их над головой и делает ими круг, нажимая кнопку сигнализации на брелоке. Из дальнего угла парковки доносится вой сирены.

Мы бежим на звук, шлепая обувью по бетонному полу, будто за нами гонятся по пятам. Возможно, так и есть. Машина оказывается джипом. Впечатляет, учитывая, что она возвышается над остальными автомобилями, делая их мелкими и незначительными. «Лэнд Ровер». Либо Сайлас катается на машине отца, либо купается в его деньгах. А может, у него и нет отца. Он все равно не сможет мне сказать. Откуда я вообще знаю, сколько стоит такая машина? Я помню, как все устроено: машины, правила дорожного движения, президентов, но не кто я такая.

Он открывает передо мной дверь, оглядываясь на школу, и я сажусь с твердым ощущением, что меня разыгрывают. Вдруг он ответственен за происходящее? Например, дал мне что-то, из-за чего я временно потеряла память, а теперь ведет свою игру.

— Это по-настоящему? — спрашиваю я, замерев над передним сиденьем. — Ты не знаешь, кто ты?

— Не знаю.

Я ему верю. Частично. Устраиваюсь удобней на сиденье.

Сайлас еще с секунду всматривается мне в глаза, а затем захлопывает дверцу и идет к водительскому месту. Я пожевываю палец, пока он залезает внутрь и, нажав кнопку, заводит машину.

— Откуда ты знаешь, как это делается? — спрашиваю я.

— Что?

— Как завести машину без ключа.

— Я… не знаю.

Я наблюдаю за его лицом, пока мы выезжаем с парковки. Он часто моргает, еще раз на меня косится и облизывает нижнюю губу. Остановившись на светофоре, находит кнопку «ДОМ» на навигаторе и нажимает ее. Поразительно, что он до такого додумался.

— Изменения в маршруте, — говорит женский голос. Мне хочется психануть, выпрыгнуть из едущей машины и бежать, как испуганный олень. Как же мне страшно…

У него большой дом. Во дворе нет машин; двигатель тихо урчит, пока мы ждем у тротуара.

— Ты уверен, что это твой? — спрашиваю я.

Парень пожимает плечами.

— Не похоже, что дома кто-то есть. Пойдем?

Я киваю. Я проголодалась, хотя и не должна была. Мне хочется зайти внутрь и что-нибудь съесть, может, изучить наши симптомы и проверить, не могли ли мы случайно вступить в контакт с какой-то пожирающей мозг бактерией, похитившей нашу память. В таком доме обязательно должно быть несколько ноутбуков. Сайлас сворачивает во двор и паркуется. Мы робко выходим, оглядываясь на кусты и деревья, будто они вот-вот возьмут и оживут. Он находит ключи от двери. Я изучаю его, пока жду позади. С такой одеждой и прической он похож на крутого беззаботного парня, но его поза выдает, что ему отнюдь не весело. От него также пахнет улицей: травой, сосной и насыщенным грунтовым ароматом. Сайлас собирается повернуть ручку.

— Стой!

Он медленно оборачивается, несмотря на мой повышенный тон.

— Что, если внутри кто-то есть?

Парень ухмыляется или, возможно, гримасничает.

— Может, хоть они нам расскажут, что происходит…

Тогда мы заходим. Замираем на минуту, оглядывая помещение. Я прячусь за Сайласом, как трусиха. Мне не холодно, но я дрожу. Все здесь такое внушительное и тяжелое — мебель, воздух, мой рюкзак, мертвым грузом висящий на плече. Сайлас проходит вперед. Я хватаюсь за его рубашку, и мы переходим из прихожей в гостиную. Так и бродим по комнатам, останавливаясь, чтобы изучить фотографии на стенах. Двое улыбающихся загорелых родителей обнимают двух улыбающихся темноволосых мальчишек — на заднем плане журчит океан.

— У тебя есть младший брат, — говорю я. — Ты знал об этом?

Он качает головой. Чем старше на фотографиях братья, тем реже улыбаются. У них полно прыщей и пластинки на зубах, а родители перестарались в попытке изобразить радостный вид, прижимая к себе напряженных деток. Мы переходим в спальни, затем в ванные комнаты. Рассматриваем книги, читаем этикетки на коричневых пузырьках из аптечки. Его мама украсила интерьер засушенными цветами; они вжаты между книгами на ее тумбочке, в комоде и выставлены на полках в родительской спальне. Я касаюсь каждого цветка, нашептывая под нос названия. Я помню их все. По какой-то причине это вызывает у меня хохот. Сайлас резко останавливается, зайдя в комнату мамы с папой и обнаружив меня согнувшейся от смеха.

— Прости. Так, нахлынуло…

— Что нахлынуло?

— Я вдруг поняла, что забыла абсолютно все о себе, но помню, как выглядит гиацинт.

Он кивает:

— Да. — Затем смотрит на свои руки и морщит лоб. — Думаешь, нам стоит кому-нибудь рассказать? Может, поехать в больницу?

— Думаешь, нам поверят? — спрашиваю я. Мы смотрим друг на друга с мгновение. Я подавляю желание вновь поинтересоваться, не шутит ли он надо мной. Это не прикол. Слишком уж все реально.

Дальше мы перемещаемся в кабинет отца и начинаем копаться в бумагах и рыскать в ящиках. Но в них нет ничего, что могло бы подсказать, почему мы такие, ничего необычного. Я исподтишка наблюдаю за Сайласом. Если это розыгрыш, то он очень хороший актер. «Может, это эксперимент?» — думаю я. Может, я часть каких-то психологических государственных опытов и проснусь в лаборатории? Сайлас тоже за мной наблюдает. Я вижу, как он проходится по мне взглядом, размышляя… оценивая. Мы почти не разговариваем. Одни «Посмотри сюда» да «Думаешь, это важно?».

Мы незнакомцы и не особо можем поддержать беседу.

В последнюю очередь мы заходим в комнату Сайласа. Он сжимает мою руку, но я не возражаю, поскольку вновь чувствую головокружение. Первым делом отмечаю нашу фотографию на столе. На мне — короткая пачка с леопардовым принтом и черные ангельские крылья, элегантно расправленные за спиной. На глазах густые блестящие накладные ресницы. Сайлас одет во все белое и тоже с крыльями. Выглядит неплохо. Добро против зла. Может, мы увлекались ролевыми играми? Он смотрит на меня и поднимает брови.

— Неудачный выбор костюмчика, — я пожимаю плечами. Сайлас улыбается, и мы направляемся в другую часть комнаты.

Я поднимаю взгляд на стену, где в рамках висят фотографии людей: привалившийся к стене бездомный мужчина, укутанный в одеяло; женщина, сидящая на скамейке и рыдающая в ладони. Цыганка, сжимающая собственное горло, глядя в объектив пустыми глазами. Фотографии мрачные. Они вызывают желание отвернуться, устыдиться. Не понимаю, зачем кому-то снимать такие грустные картины, да еще и вешать их на стены, чтобы ежедневно смотреть на них.

Затем я поворачиваюсь и вижу дорогую камеру на столе. Та занимает почетное место на стопке лакированных альбомов. Оглядываюсь на Сайласа, тоже разглядывающего фотографии. Художник. Это его работы? Он пытается их узнать? Спрашивать бессмысленно. Я двигаюсь дальше, смотрю на одежду, заглядываю в ящики дорогого стола из красного дерева.

Я так устала. Только собираюсь сесть в кресло, как Сайлас живо подзывает меня к себе:

— Посмотри сюда.

Я медленно встаю и подхожу к нему. Он смотрит на незаправленную кровать. Он выглядит возбужденным… шокированным. Я прослеживаю за его взглядом и смотрю на простыни. Моя кровь стынет в жилах.

— О господи!

4. Сайлас

Я откидываю одеяло, чтобы лучше рассмотреть бардак у подножья кровати. К простыне прилипли засохшие комки грязи. Они отпадают и откатываются в сторону, когда я натягиваю ткань.

— Это… — Чарли замолкает и забирает одеяло у меня из рук, чтобы внимательнее посмотреть на простыню. — Это кровь?!

Мой взгляд падает к изголовью кровати. Рядом с подушкой размазанный отпечаток руки. Тут же смотрю на свои ладони.

Ничего. Ни следа крови и грязи.

Я присаживаюсь у кровати и прижимаю ладонь к отпечатку на матрасе. Подходит идеально. Или неидеально, в зависимости от того, как на него посмотреть. Оглядываюсь на Чарли, но она отводит глаза, будто не хочет знать, мне ли он принадлежит. Тот факт, что он мой, только добавляет вопросы в нашу корзинку. На данный момент их так много, что кажется, словно их кучка вскоре рассыпется и закопает нас под чем угодно, кроме ответов.

— Наверное, это моя кровь, — говорю я ей. Или себе. Пытаюсь отмахнуться от мыслей, наверняка формирующихся в ее голове. — Я мог где-то упасть прошлой ночью.

Впечатление, будто я ищу оправдания другому человеку. Другу, например. Этому Сайласу. Кому-то, кто определенно не я.

— Где ты был вчера?

Это риторический вопрос, просто мысли вслух. Я беру простыню с одеялом и расправляю их на кровати, чтобы спрятать грязь. Улики. Подсказки. Что бы это ни было, я просто хочу их скрыть.

— Что это значит? — спрашивает Чарли, поворачиваясь ко мне лицом. В ее руке лист бумаги. Я подхожу ближе и забираю его из рук девушки. Похоже, лист часто складывали, в центре начала образовываться небольшая дырочка. На нем написано: «Никогда не останавливайся. Никогда не забывай».

Я роняю лист на стол, желая от него избавиться. Он тоже кажется уликой. Не хочу к нему прикасаться.

— Понятия не имею.

Мне нужна вода. Только ее вкус я и помню. Может, потому что она безвкусна.

— Это ты написал? — требовательно интересуется Чарли.

— Откуда я могу знать? — Мне не нравится собственный тон. Раздраженный. Не хочу, чтобы она думала, будто раздражает меня.

Чарли поворачивается и медленно подходит к своему рюкзачку. Копается внутри и достает ручку, затем возвращается и сует ее мне в руки:

— Скопируй надпись.

А она любит командовать. Я смотрю на ручку, перекатывая ее между пальцами. Провожу по рельефным буквам, напечатанным сбоку.

ФИНАНСОВАЯ КОМПАНИЯ

ВИНВУД-НЭШ

— Посмотрим, твой ли это почерк, — говорит она. Переворачивает листок чистой стороной и подталкивает ко мне. Я смотрю ей в глаза и тону в них. Затем злюсь на себя.

Ну почему ей такие умные мысли приходят первой?! Беру ручку в правую руку. Как-то неудобно. Меняю на левую — идеально. Я левша.

Пишу слова по памяти и снова переворачиваю листок, дав Чарли присмотреться к почерку.

Он другой. Мои буквы острые и узкие. На листке — широкие и неаккуратные. Она берет ручку и переписывает слова.

Прямое попадание! Мы оба молча смотрим на бумагу, не зная, значит ли это что-нибудь. Возможно, ничего. Возможно, все. Как и грязь на моей простыне. Как и кровавый отпечаток на матрасе. Как и факт, что мы помним банальные вещи, но не людей. Моя одежда, цвет ее лака, фото на стене, часы над дверью, полупустой стакан воды и камера на столе. Я поворачиваюсь, поглощая взглядом предметы. Все они могут что-то значить.

Или абсолютно ничего.

Не знаю, какую информацию мне стоит отсеивать, а какую запоминать. Может, если я засну, то завтра проснусь совершенно нормальным человеком?

— Я проголодалась, — говорит Чарли.

Она наблюдает за мной; волосы закрывают мне полный обзор на ее лицо. Она до неприличия красива. Не уверен, что должен оценивать ее по таким параметрам. Все в ней пленит, как последствия бури. Люди не должны наслаждаться разрушениями, на которые способна Матушка-природа, но мы все равно не можем отвести глаз. Чарли — разруха, появившаяся в результате торнадо.

Откуда я это знаю?

У нее расчетливый взгляд. Я хочу схватить камеру и запечатлеть его. Что-то крутится у меня в животе, как ленточный клубок, и я не уверен: это от голода, нервов или от стоящей передо мной девушки?

— Пошли вниз, — говорю я. Затем тянусь за рюкзачком и отдаю его ей. С комода беру камеру. — Поедим, пока будем рассматривать наши пожитки.

Она проходит вперед, замирая у каждой фотографии между моей комнатой и лестницей. По пути проводит пальцами по моему лицу на каждом портрете. Только зря время теряет. Кто бы ни был на этих фото, это не я.

Вскоре мы доходим до последней ступеньки, и наши барабанные перепонки чуть не лопаются от громкого крика. Чарли резко замирает, и я врезаюсь ей в спину. Крик издала женщина, стоящая в проходе на кухню.

Ее глаза округлены, она переводит взгляд с меня на Чарли. Рукой хватается за сердце и вздыхает с облегчением.

Ее не было на фотографиях. Полненькая пожилая женщина лет шестидесяти. На ней фартук с надписью: «Я готовлю шедевры на закуску».

Ее волосы убраны назад, но она сдувает выскользнувшие седые пряди, вздыхая и пытаясь успокоиться.

— Господи, Сайлас! Ты напугал меня до полусмерти! — Женщина поворачивается и идет на кухню. — Вам двоим лучше бы вернуться в школу, пока твой папа не узнал. Я тебя покрывать не стану!

Чарли все еще не двигается с места, поэтому я опускаю руку ей на поясницу и подталкиваю вперед. Она оглядывается через плечо:

— Ты знаешь…

Я качаю головой, перебивая ее вопрос. Она хотела спросить, знаю ли я эту женщину. Ответ: нет. Она мне незнакома, Чарли мне незнакома, семья с портретов мне незнакома.

Но в руках у меня вполне знакомый фотоаппарат. Я опускаю на него взгляд, гадая, как я могу помнить функции камеры, но не как их учил. Я знаю, как выставлять светочувствительность, выдержку, чтобы придать водопаду вид гладкого ручейка или сделать акцент на каждой капле воды. Эта камера может сфокусироваться на мельчайших деталях, как изгиб руки Чарли или ее ресницы, пока все остальное будет размытым. Каким-то образом я знаю особенности этой камеры лучше, чем голос родного младшего брата.

Надеваю ремешок на шею и опускаю камеру себе на грудь, следуя за Чарли на кухню. Она шагает очень целенаправленно. Я пришел к выводу, что у всего, что она делает, есть своя цель. Она не тратит времени попусту. Каждый ее шаг спланирован заранее. Каждое слово тщательно продумано. На что бы ни был направлен ее взгляд, она сосредоточивается на этом всеми силами, будто одними глазами может определить вкус, запах, звучание и текстуру предмета. А смотрит она на них только в том случае, если на то есть повод. Забудьте про пол, занавески, фотографии в коридоре, на которых меня нет. Чарли не обращает внимания на вещи, которые для нее бесполезны.

Именно поэтому я иду за ней, когда она направляется на кухню. Не знаю, правда, какова ее цель на сей раз… Либо вытрясти информацию из домохозяйки, либо поесть.

Чарли садится за огромный стол, отодвигает соседний стул и хлопает по нему, не глядя на меня. Я сажусь и ставлю перед собой фотоаппарат. Она кладет рюкзачок на столешницу и начинает открывать его.

— Эзра, я умираю с голоду. У вас есть что-нибудь из еды?

Я полностью поворачиваюсь к ней, но кажется, будто мой желудок вывалился куда-то на пол. Откуда она знает ее имя?

Чарли быстро качает головой.

— Расслабься, — шипит она. — Оно написано прямо здесь. — Чарли указывает на записку — список покупок, — лежащую перед нами. Это именной розовый блокнот с котятами внизу страницы. Вверху же написано: «Вещи, которые Эзре нужны прямо сеймяус».

Женщина закрывает ящик и поворачивается к Чарли: