Пес в колодце

Моника на минутку задумалась над ответом.

- Возможно, чтобы не быть одни…

Одиночество – любопытное дело. В мое время я принадлежал к редкому виду одиночек по выбору. Здесь одиночество было правилом. Одинокой была Моника, точно так же и ее приятель, предоставивший нам убежище, и педик-юрист (но без постоянного партнера, в связи с чем он был обречен на частые поиски новых симпатий в клубе или через Интернет). И это еще не конец. В домиках по соседству жили либо одинокие пенсионеры, либо мамаши-одиночки, воспитывающие детей… В основном, тоже без братьев или сестер.

- А где же бабушки всех этих детишек? – спрашивал я.

- В домах престарелых. У них там по-настоящему комфортные условия.

- А где семья?

- Семья – это бремя, обязательства, необходимость отречений, ограничений, а люди не желают отказываться и отрекаться от чего-либо.

На третий день, вскоре после того, как моя попечительница согласилась снять с меня наручники, я предложил ей совместную поездку в город. Моника начала возражать:

- Это слишком рискованно, тебя узнают. Рандольфи и его люди наверняка тебя разыскивают.

- Купишь мне седой парик и бороду, я же сыграю старичка на прогулке. И не бойся, от тебя я не сбегу. Ведь в этом нет никакого смысла. Все козыри у тебя в руках. Ведь ты же могла бы напустить на меня своих трансплантологов, и они ликвидировали бы меня как свидетеля их деятельности.

- И меня при случае.

- Потому давай договоримся: вплоть до момента, когда я вернусь на публичную сцену как Гурбиани, действовать будем совместно. Да, кстати, я счмиаю, тебе необходимо позвонить в эту трансплантологическую мясную лавку.

- Ты с ума сошел? Зачем?

- Чтобы прекратить их поиски. Скажи, что эта их работа тебе уже надоела, что ты сохранишь полнейшую тайну, но вот если с тобой что-нибудь случится, тогда в газеты и на телевидение попадет очень много скандальных фактов про них.

- Отличная идея. Вот только лучше будет послать им письмо. Телефон они могут и вычислить.

- В таком случае, как там с нашей прогулкой?

- Поедем, поедем.

На всякий случай, мы взяли машину Анджело. За час доехали до центра, ежеминутно застревая в остановившихся потоках автомобилей. Моника называла такое состояние движения пробками. Я отметил, что в экипажах, предназначенных для нескольких лиц, сидел, чаще всего, один человек.

- Неужели всем этим людям необходимо одновременно отправляться в центр, ведь покупки они могут сделать и в своих кварталах, дела устраивать через Интернет, а культуру черпать из телевизора? – спрашивал я.

- Они не обязаны, но любят это, - ответила моя гидесса.

- А почему они не собираются в группы?

- Поезда в одиночку дает им чувство свободы.

- Тоже мне свобода – быть извозчиком самого себя.

Машину мы оставили на громадном, двухэтажном паркинге неподалеку от Корсо, на лифте спустившись на тротуар. Наконец-то мы очутились в хоне меньшего шума. Следует признать, что – по сравнению с моей эпохой – современный мир казался царством визга и скрежета. Шумели повозки, из каждой лавки доносилась музыка, молодые люди выступали с наушниками на голове, подергиваясь в такт музыки, словно тишина была для них чем-то ненавистным, или же словно они желали заглушить всяческую мысль о мысли. К счастью, на Корсо, если не считать извозчиков, никакого другого транспортного движения не было, так что здесь было поспокойнее. Неожиданно мне вспомнилась та же самая улица, но когда-то, охваченная безумием карнавала. Я подумал о своих коллегах, упокоившихся несколько веков назад, о всех тех смеющихся девушках, обнаженные черепа которых давно уже заполняли катакомбы кладбищ.

- И куда ты желаешь пойти? – спросила меня спутница.

Не говоря ни слова, я свернул на Крутую улицу. Мне было интересно, что со старым домом. Он стоял. Похоже, недавно отреставрированный, он выглядел гораздо лучше, чем в мое время. Над окнами краснели цветастые маркизы, а над входом со стеклянными, а не деревянными дверями горделиво висела надпись: "Banco Anzelmiano" – год основания 1649" – Год смерти Ипполито! Случайность? Любопытно. К сожалению, старинное здание оказалось муляжом. Все старинные интерьеры были удалены, вестибюль соединили с внутренним двориком, устраивая здесь же огромный операционный зал и лестницу на этажи повыше. На лестничной клетке красовался портрет в золоченой раме. Добрый Боже, неужели это был Ансельмо? Ну да! Мой слуга – облагороженный, в буйном французском парике, с кучей свернутых пергаментов под мышкой, он выглядел словно аристократ! Ха, неужто все это состояние было рождено удачно вложенными сребрениками Иуды? Над портретом блестел золотом любимый девиз моего ученика: "Миллионером никто не рождается".

Мы вошли на галерею, окружавшую зал. Там висели портреты мужчин в одеяниях различных эпох и с подписями на табличках: "Наши великие клиенты: Рене Декарт, Блез Паскаль, Исаак Ньютон, Жан-Жак Руссо, Вольтер, Огюст Конт, Стюарт Милль, Адам Смит, Алессандро Вольта, Луиджи Гальвани, Томас Джефферсон, Бенджамен Франклин, Чарльз Дарвин". Эти имена не были мне чужды. Ночью я изучил книгу "История важнейших открытий и изобретений". И тут меня осенило. Ансельмо! Ансельмо, в тайне перед наемными убийцами эрцгерцога спас мои заметки, мои рукописи, мои замыслы, после чего он сам и его наследники успешно торговали ими в течение пары столетий. Мои размышления относительно соотношения тел были тем самым яблоком, которое упало на голову Ньютону. Мой доклад о связях между энергией, заключенной в янтаре и посмертными судорогами мышц животных оплодотворил воображение Вольты и Гальвани, ну а идею громоотвода развернул уже Франклин. Не говоря уже о моем трактате о субъективности человека по отношению к истории, начинающемся так же, как Декларация Независимости Джефферсона: "Мы, народ…"[14]. Браво, Ансельмо! Твой банк осуществил величайший интеллектуальный грабеж в истории!

- Нам здесь что-то надо? – спросила Моника, не зная о тайфуне, бушующем у меня в душе.

- Сегодня еще нет.

И тогда у меня в мозгу открылась цель. Дело, придающее смысл моему возвращению. Необходимость вернуть достижения мастера "Il Cane" человечеству. Помочь ему подняться на надлежащее ему место между Леонардо и Шекспиром, а то и выше. Я был уверен, что хранилище Банко Ансельмиано содержит мои рукописи, и, кто знает, что еще. Ансельмо знал, где находится тайник в Базеле; ему было известно, что я закопал в Фонтенбло. Если роль Гурбиани могла облегчить мне восстановление самого себя – то я был готов стать даже Гурбиани.

Последующие пару часов мы шатались по городу. Опираясь на зонтик, я посещал старые уголки, хотя не мог избавиться от впечатления, что перемещаюсь среди сценических декораций. По сути своей, это был совершенно другой мир. Более всего меня изумлял царящий в нем культ молодости. Нигде я не видел серьезных и достойных мужей, гордящихся своим статусом; все пытались строить из себя юношей. Старики затемняли краской свои волосы, на лицах женщин мой глаз медика-любителя находил следы многочисленных операций. Когда же Моника рассказала мне про скорректированные носы и силиконовые груди, мое изумление перешло все границы. В бульварах и парках можно было видеть запыхавшихся, высохших стариков в тренировочных костюмах, пытающихся догнать давнюю молодость; здоровенное, достойное брюхо, казалось, было чем-то непристойным. Других проявлений стыда я как-то не заметил. Женщины, одетые в мужские панталоны и коротенькие одежды, прилагающие к телу, вели себя намного свободнее, чем наши куртизанки. На улицах обменивались поцелуями и интимными жестами; в парке, на газонах, несмотря на то, что праздник любви закончился несколько дней назад, народ бесстыдно занимался любовью, без крохи стыда или боязни божьей. А нахальство гомосексуалистов? Греческая любовь цвела и в мои времена, только никто бы не осмелился демонстрировать подобную склонность на улице, среди бела дня. А кроме того, из всех этих молодых, хорошо одетых и довольных людей обоего пола, крикливых и развязных, исходила столь небывалая самоуверенность, такое отсутствие уважения к старшим…

Неподалеку от Санта Мария дель Фрари, у монастыря, превращенного в музей современного искусства, случился инцидент. Из церкви вышла седоволосая, ухоженная старушка. Очень осторожно она спускалась по ступеням. И тут, неизвестно откуда, появились два парня на роликовых досках. Один подрезал пожилую женщину, так, что та упала, второй же вырвал у нее сумочку; оба шугнули мимо нас. Но не до конца успели, реакция у меня хорошая – я молниеносно выставил зонтик и ручкой захватил щиколотку разбойника. Тот вылетел в воздух, словно из пращи, полетел над тротуаром и грохнул головой в лавку с воздушной кукурузой. Сумочка упала рядом с ним. Я полнял ее и вручил заплаканной старушке.

- Осторожно! – крикнула Моника.

Предупреждение прозвучало весьма вовремя. Дружок вора завернул, соскочил с доски, в его руке блеснул нож.

- Ну, и какого черта ты вмешивался, старый перец!?!?...

Я схватил зонтик за ручку, вспоминая указания парижских учителей фехтования. Стойка, вольт, атака. En avant! Выбитый нож зазвенел, упав на тротуар. Я прижал острый наконечник ombrello к шее ошеломленного малолетки.

- На колени! – громко приказал я. – На колени. И запомни, ragazzo, с сегодняшнего дня ты станешь уважать старших. Повтори!

Тот пробормотал, что от него требовалось. Случайные прохожие начали мне аплодировать.

- Пошли уже, - старчески закудахтал я Монике, которая, раскрыв рот, присматривалась к случившемуся. Она взяла меня под руку и потянула в сторону стоянки.

- Ты не можешь быть Альдо Гурбиани. Тот сукин сын никогда ни на что подобное не отважился бы, - шепнула девушка, когда мы уже остались одни.

Из скромности я ничего отрицать не стал.

Другое дело, что у меня и самого в голове был ералаш. Одно не подлегало никаким сомнениям: мне был дан шанс, одному-единственному из всех людей. Вторая жизнь. И все сильнее становилось чувство, что такой подарок растратить зря нельзя. Потому я обрадовался, когда Анджело привел своего знакомого со столь же ангельским именем Габриэль по фамилии Закс. Старше юриста на два десятка лет, он был сухощавым, седеющим типчиком с лицензией частного детектива. Именно он должен был заняться нашей безопасностью. Я представился ему как Гурбиани, у которого, в результате похищения и после последующих событий появились провалы в памяти. Я попросил предоставить парочку услуг. Не знаю, купил ли он версию с амнезией, во всяком случае, по нашей просьбе, в первую очередь отправился на разведку в Центр по Трансплантации.

- Паника, мои синьоры, паника, - сообщил он нам после возвращения. – За сутки после вашего бегства Центр был ликвидирован. Персонал и "пациентов" эвакуировали на трех вертолетах, ну а в здании кто-то устроил пожар. Так что все сгорело полностью.

Вывод надвигался очевидный. Рандольфи и его люди прекрасно знали, кого они должны были четвертовать, и кто от них сбежал. Не какой-то анонимный бродяга, показания которого были бы для кого-то важны… Но за этим вставали серьезные осложнения. В первую очередь, все это свидетельствовало о заговоре. Кому-то крайне важно было ликвидировать Гурбиани – Габриэль даже предполагал, что на самом деле похищение могли совершить одни люди, а другие, которым было весьма удобно исчезновение магната, были готовы сделать много чего, лишь бы не допустить воскрешения шефа SGC. По моей просьбе детектив взялся за наблюдение ключевых глав Консорциума. Ничто не говорило о том, будто бы кто-то получил частное сообщение относительно возможности быстрого возвращения шефа. Хотя… Через два дня после нашего бегства средства массовой информации объявили, что награда за информацию, способную способствовать обнаружению Альдо Гурбиани, выросла до десяти миллионов евро. Но, возможно, то было совершенно случайным совпадением. А вот интерес к родственникам и знакомым моей медсестры случайным никак не казался. Как проверил Габриээль, дом ее тетки был на подслушке; перед ее квартирой в Кампино все время стоял припаркованный фургон. Странные печального вида типы расспрашивали о ней ее коллег и знакомых. При чем, эти люди сотрудниками полиции никак не были.

- Ты уверена, что они не найдут дом Паоло?

- Я познакомилась с ним случайно, на лыжах в Доломитовых Альпах, про наш короткий роман никто не знал…

- Дай Бог, чтобы ты не ошиблась.

14. В империи мерзости

Никем не ожидаемое публичное появление главы SGC, причем, на собственном бракосочетании, вызвало, по определению Моники, "эффект петарды, брошенной в курятник". Понятное дело, что данное entre было нами тщательно приготовлено. Местом моего воскрешения мы выбрали ничем не примечательное здание магистрата в Монтана Росса. За полчаса до церемонии информация о том, что Моника Мазур и Альдо Гурбиани намереваются вступить в брак, проникла в Интернет, вызывая истинное безумие в средствах массовой информации. В качестве свидетелей мы выбрали Анджело Проди, нашего доверенного юриста, и школьную приятельницу Моники – Софию Ринальди, которая, заманенная Габриэлем, только лишь на месте узнала, в чем же будет участвовать.

Приготовления заняли у нас целую неделю. Прежде всего, я должен был научиться быть Гурбиани. Я осмотрел тысячи фотографий и съемок с его участием (при случае, я изучил основы пользования видеомагнитофоном), тренировал жесты, позы, способ артикуляции, старался и в шутках быть таким же, как он, циничным и язвительным. Я научился узнавать около полутысячи наиболее важных личностей из окружения медийного магната; на основе его автографов я выработал его подпись; слава Богу, в этом новом воплощении рука у меня оставалась твердой и умелой, как когда-то. Одного лишь мне не удалось: полюбить Альдо. С каждым мгновением он мне казался все более отвратительным типом, слепленным из единого куска позорной мерзости. Но почему я согласился быть им? В конце концов, несмотря на похвальбу синьоры Мазур и ее "черный пояс", я наверняка бы с нею справился.

Ну а какой у меня имелся выбор? Я, пришелец из прошлого, брошенный в самый центр преисподней XXI столетия? Быть может, мне вновь следовало стать бездомным, на органы которого в любой момент могли полакомиться безжалостные трансплантологи? Роль Гурбиани, несмотря ни на что, казалась для меня улыбкой удачи, шансом на возврат надлежащей роли для святой памяти Альфредо Деросси. А кроме того, я считал, возможно – и наивно, что как только пожелаю, мне можно будет из этой игры выйти.

Габриэль собрал для меня немного информации относительно Banco Anzelmiano. Это было почтенное учреждение, в течение многих поколений являющееся собственностью богатого семейства Заккария, которое с банком совершенно не намеревалось расстаться. Небольшим количеством акций владели и другие люди, но даже скупка их всех не дало бы контрольного пакета. Так что простейший метод, которым могло стать использование деньжищ Гурбиани для выкупа тайн Ансельмо, реальным никак не выглядел.

Тем временем, если медийный набоб становился для меня все более гадким, то Моника, при ближайшем знакомстве, делалась все более привлекательной. Эта хитроумная девица оказалась не только миловидной, но и весьма симпатичной. Как и моя эрцгерцогиня, родом она была из Польши – ее дет, тяжело раненный в тяжелых боях польского корпуса за Анкону, Болонью и Розеттину, познакомился с ее бабушкой, когда в качестве выздоравливающего проживал на одном из виноградников. Происхождение и славянская красота оставались единственным связующим звеном Моники Мазур с ее северной отчизной. Она не была сентиментальным человеком. С разоружающей откровенностью девушка рассказала мне, как пополняла свою студенческую "кассу", работая в качестве сиделки за пожилыми, то есть, дамы, которую имеющие средства пенсионеры нанимали для известных целей.

- И ты смогла решиться на нечто подобное?! – потрясенно воскликнул я.

- Бизнес есть бизнес, - отвечала Моника. – Впрочем, я всегда выбирала таких, которые, собственно, ничего уже и не могли, разве что поболтать, потрогать, полизать…

Без ложной скромности – это наилучшее определение характера синьорины Мазур. Хотя мне кажется, что это было характерным для времен, в которых ей пришлось жить. Женщины вели себя словно потаскухи, за исключением феминисток, которые пытались вести себя словно мужчины. Моника вела себя чрезвычайно свободно. В жаркие дни конца июня – начала июля она крутилась по дому в прозрачных трусиках и в микроскопическом лифчике, приводя к тому, что мое тело довольно-таки настойчиво напоминало мне, что я являюсь мужчиной, у которого почти четыре сотни лет не было женщины. И девушка быстро сориентировалась, какие мысли приходят мне в голову.

- Хотел бы меня? - спросила она как-то вечером, глядя мне прямо в глаза с вызывающей усмешкой. А радужки у нее были, как у моей герцогини: синие. – Номер не пройдет!

- Но почему? – пробормотал я, багровый как рак. – Я возбуждаю в тебе отвращение?

- Вовсе даже наоборот. Я могла бы в тебя влюбиться. Только не люблю смешивать любовь с бизнесом.

Я не стал это комментировать. С какого-то времени у меня складывалось впечатление, что девушка пытается играть более жесткую и циничную личность, чем была на самом деле. Но, похоже, именно такой стиль в этом столетии был просто обязательным.



Местные журналисты появились еще перед началом торжества. В ходе его проведения начали прибывать следующие. Еще перед тем, как мы сказали: "Да", с грохотом винтов приземлилась крылатая птица (похожий на машины, концепцию которых я когда-то выдумал, поглощая рисунки Леонарда) – вертолет с эмблемой SGC. Когда его пассажиры появились в дверях зала мэрии, я без труда всех их идентифицировал. Худощавый, нервный коротышка – это, должно быть, генеральный директор, Эусебио Розенкранц. Длинноногая красотка – это, вне всяких сомнений, моя секретарша и одновременно глава отдела по маркетингу, американка Лили Уотсон. Красивая сучка, которая, в соответствии со всеобщим мнением, жаркое тело модели (дебютировала она на развороте "Минеттио") соединяла с холодным мозгом типа жесткого компьютерного диска. Ну а мускулистый тип с взглядом ротвейлера соответствовал начальнику охраны, Луке Торрези.

В ходе церемонии вся троица всматривалась в меня с величайшим напряжением. Они как будто не верили собственным глазам. А ведь выглядел я именно так, как должен при подобной оказии выглядеть Гурбиани: белый костюм в полоску, пурпурная роза… Сотрудникам я послал улыбку. Те ответили кривыми гримасами. Ежесекундно срабатывали вспышки, что я старался принимать с естественной самоуверенностью. После завершения церемонии, когда все бросились ко мне, я остановил их, подняв руки.

- Уважаемые, - сказал я. – Это тихая и приватная церемония. На все интересующие вас вопросы я отвечу завтра, в конференц-зале на Пьяцца Гарибальди.

После чего мы удалились по эвакуационному маршруту, то есть через небольшие служебные двери, предназначенные для сотрудников магистрата.

Понятное дело, но встречи с моими ближайшими коллегами по корпорации избежать я не мог. Их я подождал в кабинете, предоставленном мне мэром. Лили покрывала меня поцелуями, ежесекундно вытирая глаза, как будто любой ценой пыталась выжать из них слезы. У Розенкранца была глупая мина кого-то, кто уже привык к мысли о скорейшем присвоении всего бизнеса, а теперь видит, как варенье исчезает из-под носа. Он обнимал меня, подскакивая, словно малыш ротвейлер, приветствующий своего хозяина. Чудо, что он хвостом не вилял. А вот Лука Торрезе всего лишь пожал мне руку и рявкнул:

- Черт, шеф, и куда это синьор подевался?

- Были у меня определенные неприятности.

- Это я предназначен для решения проблем синьора. По крайней мере, синьор мог дать знак, что жив.

- Поговорим об этом позднее, Лука. Сегодня я вступил в брак. И хочу побыстрее оказаться дома.

- А собственно, Аль, откуда ты выкопал эту попку? – шутливо начал Эусебио.

Закончить он не успел. Я схватил его за отвороты пиджака, приподнял вверх – ничего сложного, весил он всего сорок семь с половиной килограммов – и швырнул о стену.

- Это никакая не попка, а моя жена, direttore, и я требую, чтобы ты проявлял к ней надлежащее уважение!

- Ну да, конечно, извиняюсь, - мямлил тот.

Когда я его ударил, он, похоже, прикусил себе язык, так что из губ сочилась кровь, придавая его худощавому лицу вид физиономии карликового вампира.

- Шеф, если вы хотите отсюда валить, - предложил Торрезе, - вертолет прогревает двигатели.

- Все нормально.

Я направился к черному ходу. В коридоре мне встретился седеющего мужчину в костюме, к которому все относились весьма уважительно.

- Прошу прощения, Альдо, что морочу тебе голову в такую минуту, - произнес этот тип, заступая мне дорогу, - но мне кажется, что нам необходимо переговорить.

Я понятия не имел, что ему ответить, не знал, что это за человек. Но, раз он обращался ко мне по имени…

- Да, слушаю.

- Не знаю, известно ли тебе, но премьер назначил меня лично контролировать ход следствия по вопросу твоего похищения.

- Я нашелся сам, без чьей-либо помощи. Так что никакого дела нет.

- Дело имеется. Средства массовой информации этого не сообщили, но пару дней назад твои похитители раскололись…

- Похитители?

- Ну, те самые говнюки их группы "Прогнать Антихриста". Играли в молчанку, но у нас имеются свои методы. Так что они рассказали, как с помощью наколотой малолетки затащили тебя в машину. Как дистанционно рванули резервуар с газом в этом автомобиле, лишая тебя сознания, как, в конце концов, убежденные в том, что смертный приговор над тобой исполнен, бросили твое тело в Колодец Проклятых… Они и не предполагали, что ты можешь выйти с жизнью. Даже мне сложно было поверить, что ты выжил. Исследуя колодец, мы обнаружили следы твоей крови на обмуровке. Но эксперты были уверены, что ты оставил их, падая вниз.

- Откуда вам известно, что то была моя кровь?

- Анализ ДНК. В банке крови больницы у тебя имеется собственный образец на случай переливания.

- Ну, естественно… А тела не искали?

- На дне не обнаружили ничего. Но там протекает подземная река, так что у нас было право предполагать, что тебя потащило течение… В связи с этим, сам понимаешь, мне придется задать тебе несколько вопросов. Ну и устроить очную ставку с теми щенками.

- Это необходимо делать обязательно сегодня?

- Конечно же, не обязательно. Но вот завтра, например, после полудня…

- По срокам договорись с моей секретаршей. С Лили.

Дружески улыбаясь, он протянул мне руку.

- Я рад, что ты вернулся… Да, при случае, не мог бы ты дать мне автограф для моего сына. Он просто обожает твой канал "Приключение".

- Вот я тебя и подловил, сукин сын, - подписал я ему визитку с печатным текстом: "Министерство юстиции, заместитель государственного секретаря Сандро Вольпоне. Тебе нужен мой автограф и отпечатки папиллярных линий, чтобы подтвердить, что я – это я. Делаем!