Пес в колодце

- И куда это тебя забросило?

- Я в Нью-Йорке.

- Желаю хорошо развлечься. Спасибо за хату.

- Па!

- Синьора разговаривала с кем-то, в настоящее время пребывающим в Англии? – отозвался я, не сдерживая изумления.

- В Америке. Мой приятель сейчас в Нью-Йорке. - Моника произнесла это таким тоном, словно для нее было очевидным, что всякий обязан знать этот Новый Йорк, о котором, сколько живу, никогда не слышал. – Надеюсь, - прибавила она, - что нас не станут разыскивать раньше, чем через пару часов. Но тогда все уже будет кончено.

У меня было желание спросить: "Что будет кончено?", но не хотелось портить себе прекрасного настроения. Тем временем, движение по дороге, по которой мы передвигались, существенно уменьшилось: мы свернули направо, затем еще раз, тоже направо. Все здешние дороги, по сравнению с нашими, отличались невероятно гладким покрытием, да и сам экипаж должен был сконструирован как-то так, что – несмотря на сумасшедшую скорость – я практически не чувствовал сотрясений. И вот тут на доске у дороги я увидал доску с надписью: "Монтана Росса", которая заставила мое сердце сжаться от волнения, а уже через миг мы очутились перед рядом небольших домиков, по городской моде поставленных тесно один возле другого, но возле каждого имелся маленький садик. Мы въехали на участок; машина по наклонной плоскости скатилась в подвал.

- Сейчас я тебя развяжу, - сказала Моника. – Сможешь двигаться. С одним маленьким ограничением! – Тут же на щиколотках замкнулись стальные кольца. – Это, чтобы тебе не пришло в голосу сбежать.

- Синьора! – возмутился я. – Твоя осторожность излишня, ведь я дал слово. Кроме того, хочу подчеркнуть, что я не привык уходить, не прощаясь, тем более, с кем-то, спасшим мне жизнь.

- Комплименты можешь пропустить. Я тебе ни Мать Тереза, ни Флоренс Найтингейл. Спасла я тебя ради денег. А бежать не советую ради твоей же безопасности. У меня имеются основания подозревать, что кому-то чрезвычайно важно, чтобы ты не вернулся на старое место…



Дом имел приличные размеры, но более всего меня изумило отсутствие слуг. Кухня соединялась со столовой, что – честно признаюсь – наполняло меня отвращением и сочувствием к хозяевам, которым приходилось завтракать, видя готовку блюд и подвергаясь общению с кухарками. Зато уборная, до которой я добрался, изо всех сил сжимая колени, была из разряда наиболее славных, в которых мне доводилось проводить время. Она заставляла вспомнить изысканнейшие римские времена. Отдельная уборная с проточной водой! Искусные краны, после вращения ручек на которых из кранов текла или холодная, или горячая вода. В первый момент я даже налил кипяток себе на голову. Зато потом я нежился в сказочно теплой жидкости, которую пришлось дважды спустить, чтобы наконец-то помыться. Мне удалось открыть принцип включения освещения. Ничего сложно: свет зажигала кнопка, даже обезьяна могла бы этому обучиться. Повсюду я разыскивал бритву, чтобы избавиться от щетины, но, не найдя, попросил помощи у Моники.

- Что, забыл как пользуются электробритвой? – рассмеялась та, но вручила мне округлую шкатулочку с вращающимися зубцами, которая, подобно хищному зверьку, быстро справилась с растительностью на моем лице.

Девушка подумала обо всем. Когда я выходил в купальной простыне, она дала мне уже приготовленную одежду, мягкую и прилегающую к телу.

- Что, не знаешь, как надеть треники? Погоди, я освобожу тебе ноги.

Легкие, но прочные кандалы упали на пол, но когда я склонился, чтобы помассировать щиколотки, Монику этот жест должен был весьма обеспокоить. Она подбежала ко мне, схватила за руку и перекинула над собой, после чего обездвижила меня на ковре.

- Что ты делаешь, синьора? – промямлил я.

- Больше и не пытайся делать подобное, у меня черный пояс по айкидо, - бросила та. – А сейчас можешь надеть штаны.

Понятия не имею, что этот черный пояс означал. Хотя, можно было опасаться, что вновь мне попалась какая-нибудь колдунья.

А перед тем я вновь пережил шок. В туалете висело зеркало на всю стену. Так вот, мужчина, которого я увидал в его совершенной глубине, был не я. То есть, кое-что совпадало: шесть пальцев, черты лица, да и – более менее – вся фигура. Только Альдо был выше меня, где-то на половину локтя, у него был больший живот, и лысина выдавалась сильнее. К тому же, в нижней части живота у него имелся шрам после какой-то серьезной операции, а еще округлый шрам величиной с денарий на предплечье. Зато я не обнаружил дырки на груди, памятки о поединке в Париже с одним из знаменитых мушкетеров де Тревиля.

Так кем же я был на самом деле? У меня было сознание Альфредо, но тело Гурбиани. Что это означало? Мне вспомнилась беседа, что была у меня когда-то в Лиссабоне с неким путешественником, бывавшим в Индии. Он говорил о распространенной среди тамошних язычников вере в переселение душ, называемое метампсихозом. Неужто я был материальным доказательством правдивости того суеверия? В таком случае, почему я вылез из колодца, в который меня когда-то сбросили? Почему я ничего не помню из прошлого Альдо? И что, собственно, произошло с тем богачом?

Рядом со столовой я набрел на опрятную библиотеку и, получив разрешение от девушки, бросился к полкам. Книги были изданы на исключительно гадкой бумаге, зато они были невероятно качественно иллюминированы[10]. Имена большинства авторов мне ничего не говорили: Джойс, Дюрренматт, Набоков, Умберто Эко… Зато с радостью я заметил сонеты Шекспира (выходит, его читали и через много столетий) и "Декамерон" Боккаччо. Забыв обо всем, я набросился на толстенный том "История мира – новое время". Я поглощал его в течение лавры часов с воодушевлением, которого, думаю, не познал никто из читателей. Даже палачи Ипполито не смогли бы оттянуть меня от этого чтения. У кого еще имелась возможность узнать историю последних четырех сотен лет после собственной смерти?

Это была история великая и ужасная, гораздо более богатая неожиданными поворотами, чем мифы древних греков и римлян. Я читал о быстром крахе Испании, который и сам предвидел, о необыкновенном развитии английских колоний в Новом Мире (а я ведь совершенно не обратил внимания на то, как они появились), совместно основанные британскими ссыльными, проститутками из Саутворка, польскими угольщиками, французскими гугенотами, ирландскими голодающими, которые всего лишь через полутора века заявили о себе: "Мы – народ!". (И ведь этот девиз откуда-то мне был известен) Я прослеживал историю британского владения на морях, до самых дальних уголков, которое началось с известного мне по рассказам капитана Массимо поражения Непобедимой Армады. Изучая далее всеобщую историю, я сочувствовал бедам моей лишенной надлежащего ей положения Италии. Страшно дивился я глупости французов, проигрывающих наилучшие исторические шансы в очередных неразумных революциях и войнах. Видел я, как у немцев, этого народа пивохлебов и эстетов, вырастают стальные зубы и кулаки. Я плакал над судьбой Польши, отчизны любимой моей Марии, которую разорвали на части соседи-чудовища. Я сопровождал идущих на эшафот Карла I, Людовика XVI и Марию-Антуанетту… И всякий раз меня охватывало все большее изумление, когда я чуть ли не на каждом шагу встречал собственные мысли, цитаты, bon mot'ы, приписываемые другим людям. Мой термин "Общественный договор" присвоил себе некий Руссо, формулу "Человек человеку – волк" – Гоббс, "Свобода, равенство, братство" – французские революционеры… В конце концов, теорию эволюционного образования видов забрал Чарлз Дарвин. В другой книге, в третьем томе энциклопедии, я обнаружил краткую биографию Альфредо Деросси. Вот что там было написано:

Художник, философ и вольнодумец. Жертва контрреформации в Розеттине. Из его произведений в частной коллекции сохранился "Портрет шотландского юноши" и пара стихотворений в антологии, изданной в 1632 году в Лиссабоне.

И это все. Так что не меня мир должен был благодарить за небывалый прогресс техники, который начался с предсказанных мной пароходов и шаров, наполненных разогретым воздухом, а довел до посадки на Луне. Электроэнергия, о существовании которой я всего лишь подозревал, теперь освещала города и вспомоществляла умы. Были открыты бактерии, исследованы полюса, были изобретены вакцины, так что никто уже не умирал от воспаления дурацкой слепой кишки. Были побеждены послеродовые горячки (penecillium!), а борьбу с безумием отобрали у экзорцистов, передав ее психиатрам. Просто невероятно, до чего же дошел освобожденный разум!

Но вот когда я раскрыл страницы, относящиеся к двадцатому веку, ужас заставил волосы встать дыбом. Человечество, достигая все более замечательного цивилизационного уровня, сумело высвободить из своего лона такие силы жестокости и преступлений, о которых и не снилось Гелиогабалу, Атилле или Тамерлану.

В кандалы заковали целые народы, в том числе и собственные. Да, Луна была завоевана, но перед тем в одну секунду было уничтожено сотни тысяч японцев. Была отравлена земля, вода и воздух… И как раз в такой мир я попал.

Я отложил книгу, разрываемый самыми противоречивыми чувствами, размышляя над тем, как такое могло произойти, несмотря на победу над такими бедствиями как голод, неграмотность, эксплуатация и власть Церкви. Почему? Где же совершили ошибку?

Пришла Моника, а вместе с ней молодой, встрепанный человек с колечком в ухе, в голубом потертом костюме, заставляющем вспомнить сельского работника. Тем временем, это был знаменитый, якобы, юрист, синьоре Проди. Он пожал мне руку настолько мягко, что я его чуть не поцеловал в верх ладони.

- Мы тут размышляли с Анджело, какую форму должен принять наш с тобой договор, - начала девушка.

- Говорите, чего вы желаете, - ответил на это я. – Если я и вправду являюсь тем самым Гурбиани, и с вашей помощью смогу вновь обрести свой статус, вас встретит награда.

- Мне кажется, - сказал синьор Анджело, а по мягкости его голоса я сделал вывод, что он из тех, кто любит иначе, - что наиболее выгодной формой будет брачный договор.

- Брачный договор! – даже подскочил я и, повернувшись к своей сиделке, воскликнул: - Так я – что – должен на синьоре жениться?!

- Да, и при случае такая романтическая версия пояснила бы общественному мнению твое долгосрочное исчезновение, - сообщила Моника. – Опять же, я не желаю беспокоиться о будущем, а моей наилучшей гарантией будет запись, что в случае развода я получу одну четвертую всех твох активов.

- Но Церковь?... Разве она согласится на развод?

- Мы заключим гражданский брак, так как Церковь не подпустила бы Гурбиани на сотню метров рядом с любым из своих храмов, - засмеялась девушка. – Понятное дело, нам и не обязательно жить совместно, а после того, как договор вступит в силу, мы ради приличия переждем какое-то время, и только лишь потом возьмем развод. Такое тебе подходит?

- Это весьма разумное предложение, - поддержал Монику Анджело. – Я бы согласился, не раздумывая.

- Признаюсь, я весьма изумлен.

- А ты предпочел бы вернуться в больницу в качестве живого банка органов? Помимо всего, ты страдаешь от амнезии, и кто-то уже пытался избавиться от тебя, и он может захотеть сделать это снова, так что тебе будет хотеть иметь рядом дипломированную медсестру.

- Естественно. Но, прежде чем мы предпримем такое решение, мне хотелось бы узнать… а точнее, я должен вспомнить, кто такой этот Гурбиани.

Они поглядели на меня, как на сумасшедшего. А может, говоря по правде, я таким и был.

13. Новый, великолепный мир

И во второй раз приснился мне сон: странный, нереальный, страшный. Трудно сказать, когда я видел этот сон в первый раз. То ли в колодце, то ли в клинике по трансплантации органов, то ли ночью, проведенной среди нищих? Но сейчас он повторился с самыми мельчайшими подробностями. Так вот, я очутился в преддверии преисподней. А может, это ад и был. Выглядел он словно Розеттина, новая, наложенная на ту старую; Розеттина, охваченная горячкой, не то карнавала, не то пляски смерти. И тут шли по городу когорты дьяволов обоего пола под ритм странной, безумной, буквально разрывающей барабанные перепонки музыки. Лица у них были ужасным образом обезображены, покрыты сумасшедшей окраской, у них были кольца в носах и губах; тела их были покрыты гадкими татуировками, прикрыты кусками шкур с шипами, гвоздями и когтями. Все они несли свои знаки и знамена. Их сопровождали нагие женщины, разрисованные в разные цвета, у одних головы были выбриты по иудейской моде, у других груди были переделаны под рыбьи головы. У других из срамного места бил световой луч. А кроме них тут же плясали, явно выставленные на глумление, вьюноши, переодетые в священников и монахов, в шапках с чертовыми рогами, и в монашенок на котурнах, с отверстиями для вымени-грудей, в куцых рясах до половины бедра. Тут же тащили живую карикатуру на наместника Христова с павлином и попугаем, у которого на голову натянут был кондом, а вместо посоха пилигрима держал он кадуцей, оплетенный двумя гигантскими фаллосами. А над улицей развевались транспаранты: "Да здравствует терпимость!". На газонах, на лавках и тротуарах копулировали всякий с каждым, не обращая внимания на возраст, пол или нацию, да еще и устраивали конкурсы копуляции на скорость. И все, казалось, были одурманены какими-то препаратами, в особенности – несовершеннолетние дети, поскольку зрачки у них были расширены, речь бессвязная… Взрывы неконтролируемого смеха смешивались со спазмами изумления и плача.

И я там был, принимая знаки необыкновенного почитания и уважения от окружения, словно бы я был королем или покровителем всего этого безумия. И я был им. Ибо у меня было тело Люцифера. Я стоял на поднятой трибуне с вилами в руках рядом с нагой женщиной с формами Афродиты в венке из черных роз, а проходящие подо мной приветствовали меня: "Ave diavolo, ave diavolo!".

Я желал проснуться, поскольку одновременно давили меня страх и глубокое отчаяние, только кошмар все продолжался и продолжался среди грохота и фейерверков, в конце концов я и сам погрузился в водоворот черного наслаждения и был всего лишь частицей того Левиафана, заполняющего своей тушей широкую аллею. Как бы стремясь к самоуничтожению, пил я самые разнообразные напитки, потягивал предлагаемые мне самокрутки. Мысли мои путались, картины смазывались. Тут же пустился я в пляс с девицей, лет, возможно, тринадцати, в муслине, более прекрасная, чем сама олимпийская Геба. Я давил в поцелуях ее розовые уста и жадно искал ее только-только расцветающие грудки.

- Не тут, в машине… - шептала та, тоже трясясь, вне всякого сомнения – от возбуждения. Мы прошли на стоянку. И там неожиданно пал на меня мрак, что-то накрыло мне башку, заткнуло рот. Незнакомый голос хрипло воскликнул:

- Мы его схватили!

Я и хотел проснуться, но не мог. Я западал в глубину, в самого себя, в какой-то провал, в бездонный колодец.



Согласно легенд, распространяемым подчиненными ему средствами массовой информации, Альдо Гурбиани был ребенком улицы, жуликом, членом молодежной банды, неудачником, контролирующим сам себя, который много чего попробовал в жизни, сделавшись, в конце концов, экспертом как по сточным канавам, так и по Парнасу. Во всем он благодарил самого себя, у него не было ни образцов, ни учителей, а к успехам пришел трудом и врожденным умом.

В действительности же был он родом из типичного среднего класса. Альдо был розеттинского адвоката и оперной певицы, которая через десять лет после рождения сына сошла с ума, сбежала в Катманду, где предавалась платному разврату со всем и каждым, не исключая йети. Отец Альдо, по имени Джироламо, ценя для себя прежде всего покой, посылал сына в самые лучшие школы, от Гштаад до Тринити Колледж, где юный Гурбиани попробовал всего: от травки до педерастии, хотя – как утверждал сам – больше всего любил играться в лесбиянку.

В обучении ничем особенным он не отличался, его же тогдашние коллеги заметили лишь одержимую нелюбовь Гурбиани к закону божьему и демонстративное избиение коня на уроках по воспитанию. Впоследствии я заказал более тщательное исследование генеалогии типа, которого не могу называть иначе, как актуальным коконом собственного сознания. Результат был поражающим.

Карло Розеттинский, сын мой и Марии, принял власть над герцогством после смерти Ипполито, который удавился куском жаркого, пожираемого во время великого поста 1649 года от Рождества Христова.. Наследник трона, воспитанный, как мне это обещал эрцгерцог в подземной тюрьме, в казармах, особых способностей не проявлял. Даже в качестве военного. Тем более, что во время войн в Нидерландах (тогда ему было восемнадцать лет) французская картечь оторвала ему руку, так что ему не дано было испробовать свои силы ни в живописи, ни в музыке, ни в литературе. Несмотря на этот дефект, жил он долго. Женившись на германской княжне, потомков он наплодил столько, что и теперь нет, похоже, ни одного титулованного семейства в Европе, которое бы не вело род от него, следовательно, от меня. В свою очередь, приятно осознавать, что я мог бы говорить всем этим Бурбонам, Виндзорам, Габсбургам и Романовым: "Мои вы внучки дорогие". Из всех его наследников никто особо не выделился, так чем можно выделяться в территориально обкорнанном, из года в год разоряющемся государствишке, живущем в тени имперского гегемона.

Последний из повелителей Розеттины, Карло IV, погиб уже после своего отречения, случайно взорванный вместе с сундуком фейерверков, которые запускали в честь вступающего в город революционного генерала Бонапарте, обещающего восстановить республику. Понятное дело, никакую республику Наполеон не вернул, а сокровищ, награбленных из музеев, мы не получили назад даже после венского конгресса. Зато после Карло IV осталась куча охотничьих трофеев, поскольку охотником он был урожденным, и за всю свою жизнь истребил столько зоологических экспонатов, что ими всеми можно было загрузить новый Ноев ковчег, предварительно превратив его в холодильник. А кроме того, он оставил после себя дочку, Каролину, рожденную в неформальном союзе с красивой еврейкой из Алжира, полученной в подарок от султана, с которым он охотился то ли на львов, то ли на крокодилов.

Каролина, подобно как и ее прапрабабка Беатриче, еще ребенком отданная в монастырь, что никак не было вершиной ее мечтаний. Так что в ходе революционного балагана она с охотой перестала быть послушницей с помощью молодого, многообещающего генерала Луи Футулона, наверняка питая надежду на то, чтобы сыграть роль если не Полины Боргезе, то, по крайней мере, мадам СанЖен[11]. Только ничего из этого не вышло, и не понятно даже, почему, так как красотой она отличалась небанальной, а темперамент вообще был необычайным. Другое дело, что она слишком требующая любовница во время военных походов может быть весьма сложной частью снаряжения. Совершенно не так, как это было в случае Беатриче или византийской императрицы Теодоры, которые, начиная от постелей индивидуумов самого подлого сословия, вознеслись на троны, Каролина сделала своеобразную антикарьеру. Генерал через пару месяцев уступил ее своему полковнику, полковник – майору, майор – капитану… Во время испанской кампании женщина принадлежала всего лишь сержанту. И лишь смерть этого последнего уберегла ее от того, чтобы скатиться в еще более низшую сексуальную лигу.

Самое паршивое, что она попала в руки испанских партизан. Командир отряда герильяс, некий Мигель Фраганес, был не только дворянином, но еще и добрым католиком. В связи с этим, он спас честь Каролины от требований своих подчиненных, сохраняя ее саму и ее девственность (в отношении которой, как набожный испанец, он был абсолютно уверен) лично для себя. Впрочем, довольно скоро, в ходе битвы за Мадрид он потерял ногу, так что бежать от невесты ну никак не мог и, недолго думая, вопреки семье и приятелям, взял маркитантку в жены. В самом общем расчете это не было его самой большой ошибкой. После нескольких лет хозяйствования в своем имении в Леоне, "старобрачные" отправились в путешествие по Европе, о котором давно мечтали, в ходе которого Мигель проявил особое предпочтение к посещению современных казино. Там он спустил все свое состояние и даже дуэльные пистолеты, так что ему нечем было даже покончить с собой. Осень его жизни была исключительно печальной, поскольку на жизнь пришлось зарабатывать в должности ночного портье при казино в Баден-Бадене. Его любимейшим занятием стало гоняться в местном парке за нищими и блудницами, за что и заслужил у них прозвище "Одноногий Бандит".

Сама же Каролина, когда-то Южная, потом Западная, а под конец, наверное, Центральная, подрабатывала стиркой в гостинице. Поворотным моментом в ее жизни стал день, когда она стырила у одного итальянского туриста целую пачку банкнот, оставленную им в кармане брюк, которые он отдал для постирушки облив их в казино мельбой или чем-то подобным. Огненно-кровный итальянец, взбешенный потерей выигрыша, уже собирался избить прачку, но тут в углу подвальной комнаты краем глаза заметил девочку удивительнейшей красоты. То была двенадцатилетняя Долорес, которую сокращенно звали Лолитой, единственное неоспоримое достижение Мигеля с Каролиной.

Умберто Гурбиани, преподаватель риторики и профессор Реальной Школы в Турине, карабкаясь на вершины своего искусства, в течение трех лет убеждал семейство Фраганес, что только он один может обеспечить совершенное будущее аппетитной нимфетке. Неоднократно угощаемый черной похлебкой, он возобновлял свои предложения с настойчивостью дипломированного педагога и страстного педофила. Дважды в год он прибывал в Баден-Баден, писал романтические письма и помогал семейству Фраганес мелкими сувенирами.

В конце концов родственники сдались, сама же Лолита слова и не имела. Какое-то время лишь искали епископа, готового дать освобождение от церковных предписаний малолетке. Все удалось устроить в Трире. Свадьба была тихой, если не считать звона колоколов и драматического события вскоре после церемонии. Так вот, когда молодожены вместе с родителями возвращались после венчания, пьяный извозчик Ян Пыра (родом из Познанского воеводства) чуть не совершил серьезную аварию. Дело в том, что прямо под его экипаж попал молодой иудей с Талмудом в руке, который появился ну прямо словно призрак. По счастью, парень сильно не пострадал, разве что лошадь приложила его по голове копытом.

- Бли-и-ин горелый, это что тут за призрак бродит по Европе, а? – завопил Пыра.

Весьма разволновавшийся по причине инцидента Мигель Фраганес бросил счастливо ушедшей с жизнью жертве золотую монету в рамках компенсации, когда же студент колебался: принять ее или не принять, извозчик пьяно заорал:

- Бери, жид[12]! Когда-нибудь это может стать капиталом.

- Ja, ja das Kapital, schone Wort! Я саппомню… - ошалело произнес студент. После чего спросил, а откуда родом новобрачные.

- Из Испании, - ответил Фраганес. Когда же юноша, наверняка из вежливости спросил о национальности извозчика, Ян Пыра икнул и решительно заявил:

- А у извозчиков нет национальности!.

Тут Лолита заметила, что иудей эти слова записал. После чего выбросил Талмуд в мусорную корзину и с полученной монетой отправился в ближайшую книжную лавку, где на витрине красовалась надпись: БЕСТСЕЛЛЕР – Адам Смит "Исследования над природой и причинами богатства народов" – издание полное и с исправлениями. Удивительно, но ни одна из многочисленных биографий юного Карла Маркса этого эпизода не отметила.

Из Трира семейство Гурбиани перебралось в Турин, где в течение ста пятидесяти лет жили последующие поколения, не отличавшиеся ничем особенным: ну так, кто-то был городским советником, кто-то другой – местным фашистским иерархом, еще кто-то – активным деятелем Итальянской Коммунистической партии.

Альдо, прапраправнук Умберто и Долорес, был чрезвычайно хитроумным. И сверх всякой меры циничным. Даже из официального портрета выглядывает до боли прагматичный тип, лишенный принципов и каких-либо чувств. Изгнанный из высшего учебного заведения за отсутствие усердия, на какое-то время он зацепился в журнальчике, издаваемом розеттинским архиепископством, затем охотно сотрудничал с Красными Бригадами, в конце концов он попал в многотиражную прессу для женщин. В это же время, как и многие другие журналисты, он совершил удивительное открытие, что печатное слово, чем оно будет глупее и примитивнее, тем более говорит читателю, а люди охотнее всего читают о том, что и так уже знают. Приблизительно в то же самое время он познакомился с единственной любовью своей жизни – с деньгами. Более того, он обнаружил патент, как деньги добывать. Италия в то время была довольно-таки консервативной страной, и могло казаться, что человек с идеями, которые пришли в голову Альдо, крыльев никогда не развернет. Но на все имеются способы.

Неподалеку от Розеттины с позднего средневековья существует суверенное микро-государство Сан Стефано, д сих пор известное лишь немногочисленным туристам и коллекционерам почтовых марок. Как-то раз Гурбиани, самозабвенно изучая висевший на гвозде в общественном туалете в Равенне путеводитель по Сан Стефано и окрестностям, заметил, что законодательство этой малюсенькой страны не осуждает expressis verbis (в прямой форме – лат.) азарт и порнографию. Недолго думая, он отправился на место, окрутил бедствовавшего герцога, ходившего в дырявых носках, и получил от него carte blanche на "вспомоществование туристического сектора". Как он этого добился, до конца не понятно. Папарацци носами чуяли скандал. Гурбиани, якобы, знал о герцоге нечто, о чем тот сам желал как можно скорее забыть. Быть может, их объединяли отношения, более интимные, чем допускаются между издателем и его покровителем. Но никто так и не узнал, какими были те отношения, и были ли они вообще.

При казино и вскоре возведенном в его тени шикарном публичном доме еще в восьмидесятых годах Альдо учредил воинственно-непристойный журнальчик "Minettio", и довольно скоро еще и нонконформистскую телевизионную компанию SGC (Stefano Gurbiani Corporation), которая первой начала показывать пип-шоу и демонстрировать конвейерное ток-шоу под названием "Трах на ковре".

Итальянские элиты, Церковь, в конце концов, власти Италии, сопели от бешенства и хватались за самые различные методы, лишь бы укротить все эти начинания. Вот только руки у всех них были связаны. Гротескное Сан Стефано было суверенным государством, субъектом международного права, а попытки отключения электричества, наложения превентивной цензуры или хотя бы начисления налогов закончились рядом процессов в судах общей юрисдикции и в Страсбургском Трибунале, которые порномагнат в конце концов выиграл, завоевывая вдобавок представление как о бескомпромиссном бойце за свободу высказываний и права человека. Тем временем, благодаря скандалам, всегда являющимся наилучшей форой рекламы, станция SGC расширилась до нескольких десятков европейских и неевропейских каналов, расширяя, а как же, свои предложения программами, посвященными искусству, природе и политике.

Помимо того Гурбиани инвестировал в компьютерную и моторизационную отрасли, возводил гостиницы, строил шикарные трансатлантические лайнеры. Его частые романы давали пищу желтой прессе. После французской герцогини, которую он проиграл в карты победителю Уимблдона, недолгое время он появлялся с неким диктатором моды, якобы, "любящим ну совершенно иначе", потом предпочел "японский садик", в основе которого был женский смычковый квартет из Киото, для которого сам он был первым смычком. К тому же он постоянно снимал актрис. В перерывах между регулярными романами он засчитал в свою коллекцию двух лауреаток Оскара, трех – Сезара, одного лауреата Серебряного Медведя и половину Золотой Раковины (половинку, потому что в ходе любовных игр с русской трансвеститкой их застала врасплох дежурная по этажу). Как будто бы ему всего этого было мало, Гурбиани, которого католическая пресса называла антихристом, спонсировал всевозможные левацкие движения, художественные эксперименты, и довольно короткое время исполнял должность министра по информации в левоцентристском правительстве. Его пресс-конференции, в ходе которых министр ругался как сапожник, оскорблял авторитеты и безжалостно издевался над слабыми противниками, перешли в историю гадкого воспитания в качестве вершинных достижений эффективной манипуляции.

Только это я и узнал из брошюр и фильма, который Анджело запустил мне на видео. Я был потрясен. Материала было достаточно, чтобы возненавидеть собственную оболочку! Я пытался выявить в Гурбиани хоть что-нибудь от себя. Напрасно, помимо любопытства к окружающему миру ничто не соединяло меня с этим индивидуумом. Еще я пытался хоть что-нибудь узнать о последних приключениях медийного магната. Ведь его исчезновение так и оставалось тайной. В бульварной прессе много говорилось об угрозах, которые в течение длительного времени он получал от правой молодежи из организации "Прогнать Антихриста". Само исчезновение напоминало невероятную историю, который в мое время можно было выдумывать и рассказывать другим в долгие зимние вечера…

Festa d'Amore – предшествующие Купальской Ночи три дня безумия, спонсированного SGC на том же принципе, по которому проводили свои Дни парижская "Юманите" или польская "Трыбуна Люду", на первый взгляд нечто вроде летнего карнавала. Но только на первый взгляд, поскольку более всего они походили на глобальный шабаш, слет сил зла, манифестацию испорченности, триумф цивилизации наслаждения над культурой умеренности.

Наряду с фестивалем порно, визитной карточкой которого являются живые, копулирующие статуи на Пьяцца Гарибальди, со всего света в Розеттину прибывают всяческие артистические и эстетические извращенцы – здесь проводится Ярмарка Освобожденного Искусства, конгрессы и симпозиумы геев, лесбиянок, трансвеститов и содомитов. Но не только. Здесь же встречаются и обмениваются опытом представители различных сект. Анархисты избирают чемпионов Хаоса. Сатанисты назначают друг с другом свидания вслепую. Бешеные деньги делают торговцы наркотиками. А вход бесплатен для всех, разве что за исключением агентов Интерпола.

- И власти Розеттины все это терпят? – изумленно спрашивал я у Моники, осмотрев рекламную листовку праздника.

- А что они могут сделать? Кто может, отсылает на это время детей куда-нибудь подальше на каникулы. Духовенство запирается по церквам, моралисты просто не выходят на улицу.

- В фильме я видел, что главный парад на Виа Иллюминационе открывает сам мэр, передавая нимфам и фавнам из команды Гурбиани ключи от города. Как такое возможно?

- Бизнес, - разложила девушка руки. – За три дня феста город зарабатывает больше, чем на фармацевтическом производстве в течение года. Впрочем, поначалу все было не так жирно. Игрища, в гораздо меньшем масштабе, проводились в Сан Стефано. Но вот уже четыре года, после победы левых… О! Погляди сейчас, большой парад… Видишь себя в костюме Люцифера?

Я вздрогнул. Наяву я еще раз видел свой же сон.

Неужели я запомнил похищение Гурбиани? Разве ловушка выглядела именно так? И кто же ее поставил? Быть может, нападающие заманили магната в засаду, планируя убить его в Колодце Проклятых? Версия выглядела правдоподобной. Хотя мотивы и были мне неизвестны, сложно было сочувствовать жертве. Осознание того, что вот я, "Il Cane", тонкий художник, проницательный мыслитель и благородный человек, мог воплотиться в столь отвратительное чудище, пробуждала во мне неподдельный испуг.

Но не обману, когда добавлю, что меня возбуждало еще и природное любопытство.



О чем я тогда думал? Имелся ли у меня какой-либо план или хотя бы слабое представление о том, что придется мне делать в следующие дни? Наверное – нет. Я был словно потерпевший кораблекрушение на неизвестной, чуждой суше, к тому же полностью зависимый от моей медсестры и ее финансовых амбиций. Но без нее я бы просто погиб, скорее всего, в качестве "вторичного сырья". Но были ли у меня хоть какие-нибудь шансы с ней? Я посчитал, что, прежде чем что-либо предприму самостоятельно, необходимо вначале научиться пребыванию в этом мире. Научиться понимать его. Вопреки кажущемуся, это было сложнее, чем обслуживание аудио-видео аппаратуры (это, как раз, заняло у меня четверть часа). Или обучение базовой работе на компьютере… (час!). Программа Windows 2001[13] продумана была таким образом, что с ней справился бы и безграмотный неандерталец. Гораздо труднее мне было понять перемену в нравах, в ментальности, перемену иерархии ценностей, а точнее, ее полнейшую анархизацию.

Я смотрел телевизор и никаким образом не мог понять, почему люди, имея в своем распоряжении столь чудесное изобретение, используют его так бездарно. Банальные сериалы о любовных перипетиях бразильцев, совершенно идентичные мордобои и автомобильные гонки, казалось, заполняли телеэкран без остатка. Гораздо худшими были беседы с людьми, которые без стеснения раскрывали самые тайные закоулки души. Впрочем, а разве хоть где-нибудь осталось место приватности: телекамеры вскальзывали в спальни предводителей крупных держав. Фотографы, которых называли папарацци, могли до смерти загнать политиков и людей искусства, совершенно не обращая внимания на то, а имеет ли хоть какое-то отношение к честной политике или искусству все то, что показывалось на первых страницах газет. Но самое паршивое, что из всей этой горячечной погони за сенсацией выглядывала пустота, отсутствие глубоких мыслей, каких-либо размышлений.

- Телевидение – это, прежде всего, жевательная резинка для глаз, - поясняла мне Моника.

Я мог бы с ней согласиться, если бы знал, что такое жевательная резинка.

- Но как все эти станции могут передавать эту чушь круглые сутки?! – раздраженно восклицал я. – Ведь это же пустая трата времени. Неужто никто не помнит, что жизнь так коротка? Ужас!

- Вовсе нет, как раз это и есть демократия. Телевидение дает людям именно то, чего те желают.

- Но как можно желать столь скучных, повторяющихся, схематичных программ, из которых невозможно узнать ничего интересного?!

- А если люди ничего и не желают узнавать?

- Тогда, зачем они это глядят?