Расовая теория

Меня тревожила только одна вещь.

Я увидел, как Мать Хейр расплачивалась с художниками из салона кредитками Лави, плотными прямоугольниками перламутрового оттенка — и я мгновенно вспомнил вечные поучения родни. Я, выходит, вынудил Мать, которая и так бесконечно много для меня сделала, потратить деньги на ерунду?!

Неужели, подумал я почти в панике, Мать сейчас думает, что у меня глупые и разорительные прихоти?! Я беспомощно взглянул ей в лицо, боясь увидеть на нем привычный упрек — но Мать неожиданно улыбнулась и погладила мою голову в непривычной жесткой щетинке: я почувствовал, как щетинка шуршит о её кожу.

— Уж не жалеешь ли ты этих денег, Ли-Рэй? Не стоит. Нам всем хотелось отметить твое прибытие чем-то веселым — а оплатил Кэлнор.

— Мамочка с утра продала пару ваших регенерационных блоков! — не удержалась Дотти. — С той станции, откуда ты.

Я растерялся, не зная, как к этому отнестись. Эрзинг хлопнул меня по спине тяжеленной перчаткой бронескафа:

— Мейнец празднует победу над системой за ее счет! — сказал он весело, и я понял, что случилось настоящее чудо.

Меня назвали мейнцем.

— Я — такой же недочеловек, как вы, да? — спросил я с робкой и радостной надеждой.

Жук тронул усом грим на моей щеке.

— Почти, — сказал он. — Не совсем, но издали похоже.

Наверное, подробный рассказ о таком пустяке, как игра подростков в красу адову, кажется тебе слишком длинным, Проныра. Но это было очень важно для меня.

Почти как первый бой. Даже больше, чем первый бой: к бою я был с младенчества готов, а к свободе — нет.

В тот день я почувствовал себя окончательно освободившимся.

Я вырос на Мейне. Честное слово, Проныра, я до сих пор не понимаю, как Мейне удалось так обработать напильником заготовку для примитивной боевой машины, без воображения, без особого мыслительного маневра, с погашенными эмоциями, что из этой грубой штуковины получился более-менее сносный мейнский пилот. Думаю, что, главным образом, дело в Матери, братьях и сестричке.

Эрзинг, Мать и информационная директория Мейны помогли мне закончить образование — именно в таком порядке. Мы с Эрзингом и Жуком модифицировали самые чудесные крылья, которые только можно себе представить — лаконского «Серого Охотника». Я даже мечтать не мог когда-нибудь пилотировать эту мечту: ты знаешь, Проныра, ваши машины рассчитаны на парапсихиков — только на Мейне всегда работал принцип «Можно всё, что нельзя, но очень хочется».

Мы потратили целый год, подгоняя «Серого» к себе. Когда Мать смотрела его в полёте, она сказала, что гордится нами — и, вообще-то, было чем гордиться. Шед до сих пор считает, что мы — счастливое приобретение для стаи: капитан-парапсихик идеально управляет машиной в физическом космосе, я — ладно, я — вполне достойный канонир, а Жук — гениальный техник.

Мы втроём заменили стае Шеда Мать — Мать снова была занята на Мейне. Тогда в нашем невозможном семействе появилось очередное пополнение — птенцы гарпий с Слиоласлаерлей, самец и самочка, которых Эрзинг довольно метко назвал Дикими Цыплятами.

На Мейне серьёзно и бережно относятся к детям, только детей собственной расы воспитывать проще, чем приёмышей: йтен из стаи Тощего Джуни честно попытался усыновить детей погибшей боевой подруги, но сломался. Он сидел у нас в коттедже, на кухне, курил, всхлипывал и говорил Матери:

— Прости, что собираюсь навязать тебе эту обузу. Не могу я больше. С тех пор, как они вылупились, я ни одну минуту не прожил без того, чтоб не психовать, Мать. Я любил Кериоланлио, видит Небо, но всему есть предел. Я не знаю, что с ними делать. Они почти не спят, всё время орут, ничего не хотят есть и, по-моему, чем-то больны — а мой диагност не может эту болячку определить. Честное слово, Мать, сам разобьюсь — и их угроблю…

— Не надо извиняться, Даймир, — отвечала Мать. — Всё-таки возиться с маленькими детьми — не совсем мужское дело. Ты же не воспитатель, а солдат… Поехали к тебе, заберём птенцов.

На том всё и решилось.

Не знаю, почему мейнцы называют эту породу генетического мусора «вестниками Всевышнего». Я видел изображения, сделанные недолюдьми, когда их цивилизации были ещё юными — ничего общего с жителями Слиоласлаерлей… или, может, мне не везло. Я вспоминаю сияющие фигуры с ослепительно-белыми крыльями, безнадёжные в смысле реального полёта, но импозантные.

А гарпии… ты видал гарпий, Проныра? Теплокровные рептилии, покрытые перьями, почему-то почти всегда взъерошенные. Шумные в принципе, а в детстве орут особенно пронзительно. Снабжены парой очень цепких и ловких лап и крючковатым клювом; этими инструментами могут превратить в мелкие обломки любой предмет в зоне досягаемости — кроме, разве что, чего-нибудь очень тяжёлого и из нержавеющей стали. Для правильного обмена веществ их надо кормить детским питанием, производимым на Слиоласлаерлей: толстыми живыми личинками, выращенными в идеальных условиях, на витаминизированной листве какого-то местного растения.

Но — толковые. И даже в чём-то обаятельные, этого не отнять.

То, что Мать всей душой приняла участие в бедных сиротках — не удивительно; то, что Дотти теперь проводила с Ниэлле и Ниалло почти все свободное время, учила их рисовать картинки и кормила червями — понятно. Удивляет, что мне было не все равно. В какой-то момент я вдруг понял, что в полете скучаю по взъерошенным шумным тварям и что они меня не раздражают. Вспоминались как-то даже умилённо: как уморительно бегают по полу, как слушают, склонив набок клювастые головки с хохолками — и что рисуют, пожалуй, уже интересно. Не по возрасту.

Я о Цыплятах часто думал и играть с ними любил, потому что они отвлекали меня от мрачных мыслей. Мои шестнадцать были ужасным возрастом, мрачных мыслей хватало.

Я вырос. Я, кэлнорец, супердоминант, вырос, будь оно проклято. А вокруг оказалась Мейна, в общем-то, ничем, кроме моей доброй воли, от меня не защищенная.

Бойцы Шеда мне верили, потому что верили Мать, Эрзинг и Жук. А я себе верить не мог: во мне тикали биологические часы — я боялся, что меня, в конце концов, сорвет с нарезки.

Я истерически боялся за Дотти. Себя драил жёсткой щёткой каждую свободную минуту, дезинфицировал одежду и постельное белье горячим паром, драил сантехнику концентрированной кислотой — лишь бы как-нибудь, случайно, не прозевать нескольких опасных боевых клеток, на которые потом Дотти напорется. Меня мучили кошмары про то, как моя сперма жутким образом, помимо моего желания, словно злобное и расчетливое живое существо, затаивается где-то вне моего организма, а потом подкарауливает и убивает сестренку.

Я уже отлично понимал, что люблю Дотти с некэлнорской силой.

У братьев, само собой разумеется, таких проблем не было. Жук родился бойцом, размножение не входило в число его жизненных возможностей — у букашек этим заняты специализированные особи. Бесполость он ущербностью не считал, для его расы она была одной из разновидностей нормы. Жук служил Матери, как матке букашек, упоенно возился с нашей электроникой и чувствовал себя абсолютно счастливым.

Эрзинг в ответ на прямые вопросы фыркал, что он — как Жук: особь, не созданная для амуров и прочей суеты. Он лгал.

Он был гуманоид со всеми нашими общими инстинктами, ему нравилось нравиться — так он и нравился. Чтобы чувствовать себя на высоте, Эрзинг сделал себя орлом Простора в кубе, идеальным бойцом, строил скептическую мину, играл в бестелесный разум — и восхищал молодых недочеловеческих женщин вне зависимости от того, был ли на нём в тот момент бронескаф с экзоскелетом.

Я знал, что Эрзинг не может оплодотворить женщину — но этот момент моего брата совершенно не заботил. С этой стороны Эрзинг был единственным гуманоидом в поле моего зрения, кому я, вроде бы, не мог причинить серьёзного вреда, но мне от осознания этого легче не становилось. Всё равно я боялся его трогать, потому что знал: планка может неожиданно слететь и в этом случае тоже: кэлнорец внутри меня осознавал, что, усовершенствуй я Эрзинга — он перестал бы быть стерильным… но от этих мыслей мне становилось жутко.

Прикосновения гуманоидов стали мне нестерпимы — всех гуманоидов, всех, тресни небо! Ты знаешь не хуже меня, Проныра: мейнцы развязно-нежны друг с другом, а их женщины всячески подчеркивают спокойную готовность к близости любой степени — лишь бы ты им нравился. Из-за местных манер я чувствовал себя, как голодный хищник, бродящий среди потенциальной добычи — но не мог же я заразить Кэлнором этот свободный мир! Мне представлялись ряды одинаковых зданий, стерильные улицы кэлнорского города, по которым ходят одинаковые кэлнорцы в униформе — и тут же скручивало желудок.

Иногда приступы омерзения случались такой силы, что мне казались прекрасными даже обдолбанные бичи у кабака или старая бандерша, которая пыталась кокетничать. Может, они и не были перлами творения и совершенством без изъяна, зато они делали, что хотели, никого не боялись и никому не подражали.

Можешь считать меня дураком, Проныра, но я до сих пор думаю: лучше какой-нибудь веселый распустёха, выбравший самый неправильный образ жизни, чем идеальный член идеального общества, знающий, как надо на самом деле. Я сравнивал — и знаю, чего стоят и тот, и другой.

В общем, я держал себя в железных тисках. А мейнцы этого не замечали. Они ко мне привыкли, перестали шарахаться за несколько лет, раскрылись. Мы ведь сражались вместе — стая знала, что на меня можно положиться в бою. Даже осмотрительный Шед уже не орал: «Почему не в скафандре?!» — если я приходил в штаб в гражданском, а его орлы уже не мерили уничтожающими взглядами… Это было плохо само по себе, но то, что они меня трогали, было безнадёжно худо.

Женщин я обходил, делая большой крюк. От мужчин пытался уворачиваться — а они ржали, полудурки: «Душа у Ли-Рэя ранимая и утонченная». Я на них орал ужасными словами или пытался объяснить, что кэлнорцу, когда он на взводе, все равно, какой расы и пола его подружка — но действовало слабо. «Хе, размечтался!» — вот и все, что я от них слышал.

То, что связано с сексом, здесь не принимали всерьёз — даже попадая порой в беду из-за этого.

Стая Шеда считала меня проверенным боевым товарищем, из-за этого мне прощали и расу, и тавро на морде. Но я-то не перестал быть кэлнорцем, Проныра — а этого они не могли осознать! Они не верили, что я опасен — но я-то знал! Я знал, что, по их меркам, я — законченный маньяк. Услыхали бы орлы, что я о них думаю — пристрелили бы. Если моя братская любовь надежно хранила Эрзинга и Дотти, то к прочим орлам я так тепло не относился — в моём подсознании все они были потенциальными контейнерами для генов.

Впрочем, с мужчинами было сравнительно проще — они же, скорее, подначивали, чем вправду цеплялись. Вот женщины…

С женщинами мне трудно. Мейнский кодекс запрещает их бить — многие пользуются этим довольно грубо, словно вынуждают этот кодекс нарушить. Одна таки вынудила.

Эвия. С Тэффы. Имела темно-красные волосы и здоровое тренированное тело — идеальный контейнер для драгоценных генов Кэлнора. Я наводился на нее, как баллистическая ракета; рядом с ней было не отвлечься — не позволяла.

Сперва она всё время оказывалась рядом, и показывала мне себя во всех видах, и превратилась в мой постоянный ночной кошмар — но это было еще начало. Совсем худо стало, когда начала дотрагиваться.

Когда она полезла лапиться, я её отодвинул и хотел уйти. А Эвия облизнула губы и распустила шнурок на вороте. И сказала:

— Ах, Ли-Рэй, как глупо, когда парень ведет себя недотрогой!

— Не хочу я тебя, отвали! — сказал я зло. Да я был просто в ярости! То, что она делала, здорово смахивало на пытку: физиология и воля во мне шли вразнос.

— Неумело врешь! — хихикнула она. — Невооруженным глазом видно, как ты не хочешь!

Она права была, конечно. Супердоминант эрекцию не скроет, даже если очень постарается. Но для любого недочеловека, вроде бы, эрекция кэлнорца — как пистолет, направленный в чужой висок! А Эвия в упор не понимала, чем недочеловеческая игрушка для секса отличается от кэлнорского оружия гуманного геноцида.

К тому времени я уже наигрался с гримом; тавро Железной Когорты закрывала пластмассовая пластинка, изображающая хирургическую сталь — будто у меня скула вдребезги разбита и восстанавливается. Я повернулся к Эвии правильной стороной и снял эту пластинку.

— Знаешь, — спросил, — что это за клеймо?

Она вздохнула — вытеки мой глаз! — восхищенно, Проныра! И сказала с придыханием:

— Железная Когорта. Ах, какие мальчики… Как мне всегда хотелось кэлнорца! Они такие крутые… Ты дуралей, что свалил с Кэлнора, Ли-Рэй! Кэлнор — это будущее, там настоящий порядок…

— Как интересно, — сказал я, думая, что сейчас напугаю её до полусмерти, если она сама лезет прямо в пасть зверюги. Что отучу искать приключения, чреватые мерзкими вещами. — Хочешь стать контейнером для наших святых генов? Для самки недочеловека это странно.

— Знаешь, милый, — сказала Эвия, — с любящей женщиной ты мог бы быть и полюбезнее.

Я усмехнулся — ну просто мышцы вспомнили кривую полуулыбочку, презрительную, про которую я сам уже почти забыл.

— Ты не смеешь одергивать кэлнорца, — сказал я. — И не лезь ко мне со своей блажью, пока не прикажу. Как забавно, что от тебя я могу ничего не скрывать. Ладно, ты родишь от меня первой.

У нее лицо вытянулось.

— Как это «родишь первой»? — спросила она возмущенно. — Я, вообще-то, не собиралась рожать пока…

— Я вообще-то не спрашиваю недочеловеков об их планах, — сказал я. — Ты — приличный контейнер, детей у тебя будет много, это хорошо. Ты станешь собственностью Кэлнора. Кэлнор — превыше всего.

Она отступила на шаг. У меня, видимо, было абсолютно кэлнорское лицо, потому что она вправду перепугалась. И пролепетала:

— Я пошутила.

— С Кэлнором не шутят, — сказал я. Меня несло, я перестал себя контролировать, возбуждение запустило программу — а прочее оказалось самообманом. — Кэлнору служат. Кэлнор — будущее. Твое единственное право — благоговеть.

Она дернулась, чтобы уйти, но я поймал ее за локоть. Я всё вспомнил. Кэлнор сдетонировал во мне глупостями Эвии, и я начал чётко раскручивать давным-давно заученный сценарий.

Женщина пришла в ужас, но супердоминанту с высоченным генетическим индексом было всё равно. Я отстраненно подумал, что всю одежду рвать не надо, заметят — но тут меня позвала Дотти.

Ага, бегала по космодрому и меня разыскивала, потому что я срочно понадобился Эрзингу. И, вероятно, женская интуиция чувствительной самочки недочеловека привела её в узкий проход между ангарами, где мы с Эвией выясняли отношения.

Я оглянулся — и Дотти увидела мое лицо. Я знаю, насколько отвратительно выглядел — по глазам Эвии было понятно — но Дотти не просто не испугалась, она даже не удивилась.

— Ли-Рэй, братишка, — сказала она сочувственно, — тебе очень плохо, да? Ты вспоминаешь?

— Да, — процедил я сквозь зубы. — Не подходи, милая, я опасен.

— Нет, — сказала Дотти и улыбнулась. — Тебе уже легче, я вижу. Сейчас отпустит совсем.

И я с удивлением понял, что — таки да, отпускает, я уже могу дышать.

А Дотти напустилась на Эвию:

— Тэффянка, ты что творишь?! Ты что, не понимаешь, что Ли-Рэй не владеет собой, когда доходит до секса?! Он же кэлнорец! Ты не понимаешь, что тебя пришлось бы пристрелить, если б он тебя трахнул?! Нет, на тебя-то мне плевать, но брат бы переживал, поэтому — как ты могла, вообще?! Ведь вся стая знает, откуда он родом!

Этот выговор, как ни странно, вернул на место мою сдвинутую крышу.

Эвия раздраженно фыркнула:

— Не твое дело, лапуся!

— Мой брат — мое дело, — сердито возразила Дотти. — Думаешь, с ксеноморфами можно себя вести, как попало? Даже если они очень хорошие, как Ли-Рэй, ты запросто попадешь в беду, если на их физиологию наплюешь.

— Твой драгоценный братец — просто псих! — обиженно выдала Эвия.

— Дурочка, — констатировала Дотти, пожав плечами.

— Тебе бы Дотти спасибо сказать, — сказал я.

— Нгишке-никчемушке?! Кастрату, который притворяется девкой?! — выпалила Эвия — и я не выдержал.

Я дёрнул ее за руку, повернул — и влепил свободной ладонью по заднице. И она взвизгнула, как птенец гарпии, а я оттолкнул её в сторону.

— Вали отсюда, — сказал я. — И дура, и злая. Дотти больше женщина, чем ты, контейнер для спермы.

Эвия хотела еще что-то сказать, но посмотрела мне в лицо — и передумала. Ушла злая и оскорбленная, а уходя, вертела задом, чтобы показать мне, чего я по глупости лишился.

Но мне уже полегчало, напряжение сошло на нет. Я даже рискнул подойти к Дотти поближе.

— Прости, — сказал я. — Я сам — дурак. Хотел только напугать ее, чтобы отстала, но завелся.

— Ты не виноват, но больше так не делай, — сказала Дотти. — Я ужасно за тебя боюсь. Кто-нибудь может допрыгаться по глупости — а потом тебя убьют, потому что твои гены, сам понимаешь…

Я понимал.

Той же ночью, когда заснули Птенцы, я поговорил со своей семьей.

Так и так, сказал я, супердоминант во мне выходит из-под контроля. Я приложил много сил, добиваясь, чтобы недочеловеки перестали испытывать ко мне отвращение — и, оказывается, зря. Программу гуманного геноцида не дураки создавали: наши суперактивные самцы вызывают инстинктивное влечение у чужих самок — а потом случается всякая дрянь. Если кто считает, что один кэлнорец не оставит много потомков — ошибается: следуя программе, эти самые потомки размножаются в геометрической прогрессии.

Самое поганое, что дело не ограничивается женщинами. Я рассказал, как наблюдал за Ангелом с Лави, которого местные девицы любят больше прочих — и вдруг поймал себя на мысли, что парализующего дротика хватило бы лавийцу за глаза и за уши. А если Ангел будет походя хватать меня за шею и ржать, что я краснею, как его подружки — то и дротика не понадобится: я решу набить ему морду, а кончится перестройкой его генома. Запросто: я уже намного сильнее, чем лавиец.

— Что же мне делать? — спросил я под конец. — Я не хочу делать это с недочеловеками, это подло, я знаю — но сегодня я почувствовал, что любая глупая игра может снести мне крышу.

— А может, тебе стоит завести подружку? — предложил Эрзинг. — Одну, постоянную? Вероятно, если с кем-то спать, то сперма перестанет давить на мозг…

— У меня есть постоянная подружка, — сказал я. — Это Дотти. А с потенциальными контейнерами для генов я дружить не умею. И спать рядом с ними не умею: этот акт — штука одноразовая. Ничего хорошего не выйдет.

— А может, я могу?.. — заикнулась Дотти, но я тут же ее оборвал:

— Нет! Ты не можешь! Запомни: меня трогать нельзя, целовать нельзя, прижиматься нельзя! И постель мою не трогай. Я — отрава, все! И имей в виду: если я тебя случайно убью — застрелюсь. Точка.