Расовая теория

— Я не предлагаю, — ухмыльнулся Эрзинг.

— Вот спасибо, — буркнул я. — И тебе, и Жуку — за доброту и душевную щедрость.

Эрзинг ухмыльнулся еще гаже:

— Что, надо было предложить?

— Мать! — взмолился я. — Пожалуйста, объясни этому калькулятору на палочках, что я в последнее время не помогаю ему одеваться, потому что моя поганая супердоминантность воспринимает как контейнер и его тощую тушку! Ну что мне делать, а?! Обратиться к медикам? Пусть оттяпают под корень всё, что сумеют, или радиацией выжгут — больше ничем они мне не могут помочь, я узнавал. Мне страшно, знаешь, но я не могу всю жизнь жить с бомбой внутри. Я хочу, как Эрзинг и Дотти: спокойно заниматься работой, не просыпаться от диких кошмаров и обнимать брата и сестру, не думая, что могу их случайно убить или покалечить. Я устал.

— И все же не торопись, Ли-Рэй, — сказала Мать ласково, но и она до меня не дотрагивалась, мучить не хотела. Мой несчастный организм воспринимал как провокацию любое прикосновение, даже её. Кэлнор внутри меня знал, что моя Мать — недочеловек; уже за одно это я себя тихо ненавидел. — Не стоит в таком взвинченном состоянии принимать решения, о которых потом пожалеешь. Надо хорошенько подумать.

Я мог только кивнуть в ответ. Подозреваю, выглядел я, как затравленная зверюга.

— Да, ты слишком горячо взялся, — сказал Эрзинг. — А Госпожа Кулак в твоем случае — совсем не выход?

— Я с ней незнаком, — сказал я мрачно. — Я не умею возбуждаться сам с собой. Нет перспективы зачатия — нет ничего… Да о чем я говорю! Вы, недочеловеки, можете в это играть, развлекаться так, баловаться — а я устроен, чтобы так завоевывать или убивать, без вариантов! Не-хо-чу! Гадко.

— Я слышал, секс — не такая плохая вещь, — заметил Эрзинг.

Я только вздохнул.

— Для недочеловеков — возможно. Неплохая, если не чувствуешь себя придатком к драгоценному члену, главной части кэлнорского тела, — сказал я мрачно. — Всё это закончится тем, что либо я его себе отпилю тупым ножом, чтобы освободиться и от мании, и от страха — либо после какого-нибудь жуткого моего поступка это сделают наши орлы. А потом пристрелят меня из жалости.

Дотти шмыгнула носом.

— Зачем — тупым? — вдруг спросил Жук. Я думал, он не слушает.

— Ну да, — сказал я сердито. — Острым выйдет быстрее.

— Я не об этом, — сказал Жук. — Я о раэтянах. Биохимия меняет организм. Изменяет его целиком — метаморфоз. Изменяет его принципиальные свойства. Наши биологи изучили это идеально.

— Всё это круто, — сказал я. — Только я не бабочка.

— Тебе и не надо изменяться целиком, — сказал Жук. — Только биохимия. Только гормоны. Только секреция. Это просто. Для букашек это просто.

— Откуда ты знаешь, Крошка? — спросила Мать.

— Читал, — сообщил Жук.

Ясно и понятно. Так мы и решили, что со мной делать.

Мы с Жуком и Эрзингом шли в центр биологических исследований, принадлежащий букашкам — но нас тормознул Шед, а с ним была его свита. Помнится, Хэтти, Ангел и Якорь — все вооружённые до зубов.

И Шед сказал:

— Говорят, Ли-Рэй, в тебе кэлнорец просыпается. Вырос — и началось?

— Что началось-то? — сказал я. — Ты пока при своём геноме, Шед, значит, ещё ничего не началось. Отстаньте от меня срочно, я иду по делу.

А Ангел сказал:

— Ну ничего себе! Далеко это зашло, если ты заговорил про геном Бухгалтера!

— Могу про твой, — сказал я. — Если хочешь, чтобы стало безопасно, пропусти ты меня, во имя рода и крови!

А Эрзинг выдал ледяным голосом:

— Эвия уже настучала. Ничего себе делишки: сперва деваха клеит кэлнорца, а потом обещает всем кранты и громы небесные! Знаешь, Бухгалтер, я бы, на вашем общем месте, присматривал за этой дамочкой. Мало ли что у неё на уме, если она собиралась сама себе геном взломать.

— Чего это — сама?! — тут же возмутился Хэтти. — Это кэлнорец. Я как чувствовал ещё тогда. Пока они маленькие — ничего, а как вырастают — так и кранты котятам…

Я не выдержал.

— Хэтти, — сказал, — легче на поворотах. Если бы это был я, она бы была беременна и помалкивала. Ты что, думаешь, кэлнорцы за потенциальными контейнерами для генов долго бродят с печальными глазами, дарят плюшевые игрушки и серенады им поют? Ничего подобного. Минутное дело, знаешь ли.

Хэтти посмотрел на меня, как на кэлнорца:

— Ну и тип же ты, Ли-Рэй. Змею на груди пригрели.

И тут Эрзинг сказал:

— Ладно, поболтали — и хватит. Мы идём к букашкам, если уж люди не могут помочь брату по разуму справиться с этой фигнёй.

И Жук щёлкнул своими жвалами прямо у Шеда под носом — тот даже отпрянул.

И Ангел сказал:

— Ну-ну. Букашкам, по крайней мере, это ничем не угрожает.

И мы пошли, удивляясь по дороге, как Эвия вздумала сводить счёты. Я сам всё время размышлял, пристрелили бы меня, если бы не наши успехи в космических операциях, или нет.

Думаю, всё-таки тяжело пристрелить того, кто тебе спину в бою прикрывал.

В общем, Проныра, я туда очень бодро шёл, до тех самых пор, пока мы не добрались до того самого здания, похожего на домик, вылепленный ребёнком из тёмно-красного песка. А когда мы добрались, мне вдруг стало очень страшно.

До меня внезапно дошло, что Жук — один такой. Все остальные — совершенно чужие мне инсектоиды, опасный генетический мусор. Что мне придётся иметь дело с целым поселением букашек, а ещё жутче — придётся позволить им что-то делать с моим телом. Ну да, с кэлнорским портовым погрузчиком на сервомоторах, в который встроена биологическая бомба. Ну да, боюсь я собственной туши в последнее время. Но позволить делать с ней что-то посторонним разумным жукам, которые вообще непостижимы для гуманоидов…

— Жучара, — сказал я, — ты, я надеюсь, со мной останешься, не уйдёшь?

Он меня усом тронул за лицо — его проявление дружеской симпатии, я уже привык.

— Лучшая биостанция в нашем секторе, — сказал он. — Букашки с Раэти. Наши союзники с Фья-Скоу. Самые серьёзные специалисты в биологии и биохимии. Гуманоидам далеко.

А я кивнул и подумал, что каждый жук хвалит свой термитник — или как это назвать? — из букашечьей солидарности. И посмотрел на Эрзинга.

— Если пустят, — сказал Эрзинг. — И вообще, надо было раньше этим заняться. А я — дурак.

— Почему? — удивился я.

— Потому, что уже пару месяцев, минимум, чувствую, как ты напрягаешься, — сказал он неожиданно серьёзно. — А вместо того, чтобы придумать, как тебе помочь, придумываю хохмочки. Люди паршиво устроены, братан: их так смешит всё, что связано с сексом, что сосредоточиться тяжело.

— Хорошее оружие Кэлнор придумал? — спросил я грустно.

— Офигительное, — кивнул Эрзинг. — Зашибись. На все сто. Ладно, Ли-Рэй, валимся в букашкину контору. Попробуем решить хотя бы сейчас.

Мы и повалились.

Ты когда-нибудь бывал внутри строений, сделанных букашками, Проныра? Вот именно: гуманоид не может там уютно себя чувствовать. Хотя бы потому, что их технологии от наших технологий отличаются, как живой кальмар от кузнечного пресса — и внешне, и по существу.

Пока наш Жук объяснялся с местными, я их отлично рассмотрел. Похожих на Жука среди здешних не было вообще: Жук ведь произошёл из неспециализированного яйца, в букашечьей табели о рангах — где-то на нижних ступенях, обычный работяга или наёмник. А здесь работали профессионалы, специализированные с рождения. Специализированные, я бы сказал, всем телом. Даже вахтёр, охранявший вход, был специализированным бойцом: его верхние лапы преобразовались в острые клешни, а громадные челюсти выглядели, как орудие убийства. Я впервые подумал, что у Жука симпатичный маленький рот — и очень порадовался, что один из нас может очень легко найти с букашками общий язык.

Потому что после коротких переговоров с Жуком — а может, это была какая-то другая передача информации, более непосредственная, потому что они общались прикосновениями усов — нас с Эрзингом пропустили в коридор, с моей точки зрения, необыкновенно похожий на чей-то слабо освещённый кишечник.

Нас сопровождало небольшое и очень странное существо. Инсектоид, но, как я сразу подумал, родом не с Раэти — слишком заметно отличался от расы Жука: у раэтян по восемь конечностей, а у этого создания — только шесть, причём верхние, по-моему, недоразвитые. Кроме того, у создания имелись большие фасеточные глаза, а рот, можно сказать, почти отсутствовал — его заменял тонкий, скрученный спиралькой хоботок.

— Ты кто? — спросил я. — Ты не с Раэти?

Он посмотрел на меня, кажется, печально — но ничего не сказал, только показал вперёд маленькой мохнатой лапой.

— Она — с Фья-Скоу, — сказал Жук. — Младшая сестра-прислуга.

Сестра. Впрочем, я до сих пор не умею отличить самца-букашку от самки — причём, всё равно, какой расы. Всё, что связано с размножением, устроено у них так сложно, что внешние признаки только сбивают с толку. К примеру, потом я узнал, что все неразмножающиеся рабочие-фья — самки, а на Раэти — самцы. Для более серьёзных обобщений и выводов тут нужен ксеноэнтомолог, а не пилот.

Не знаю, Проныра, стоит ли распространяться о консилиуме мейнских букашек. Они, предполагаю, имели в виду, что их медицина может понадобиться существам других рас — и приняли меры. В глубине их биостанции, между зарослями грибов и какими-то биомеханическими структурами, они устроили имитацию жилища гуманоидов. Вырастили кровати из раэтянских грибов особой прочности и шелка, который вырабатывает особая каста фья — уровень сходства можешь прикинуть. И без окон: главные эксперты, слепые суперчувствительные аналитики, дневного света не любят. Освещено колониями бактерий. Оборудование — выше моего понимания: совершенно другие принципы.

Сам не понимаю, почему я не сбежал. Наверное, потому, что Жук им верил и понимал их, а я верил Жуку. Не знаю, сумел бы я хотя бы объяснить букашкам, чего от них хочу, если бы не Жучара. Он все понимал — он объяснил.

А Эрзинг не смог. Он, конечно, парапсихик, но инсектоиды так основательно отличаются от гуманоидов, что даже его телепатический дар работал лишь в самых общих чертах — на уровне эмоций. А эмоции у букашек другие.

Впрочем, положа руку на сердце, скажу, что эмпатия у Эрзинга в принципе не самое сильное место. Не чета телекинезу. Но я отвлекся.

Понимаешь, для работы букашкам требовалось, чтобы я остался в терми… на их биостанции на несколько дней. Для метаморфоза, который они собирались вызвать, требовалось время. И Эрзингу они ожидаемо не разрешили со мной остаться, а Жуку ожидаемо разрешили. Вот Жук и остался — и мы стали с ним очень близки за эти дни. Ни один кэлнорец не мог бы вообразить такой близости с генетическим мусором, даже я — даже с моим братом-Жуком: все-таки он был очень загадочным существом.

Неразговорчивый Жук в те дни со мной разговаривал. Чтобы меня отвлечь или развлечь, он отвечал на все мои идиотские вопросы — как мог. Тогда я узнал, что букашки помнят себя личинками, что чистота — самый главный залог здоровья, что человеческая злость им не очень понятна, что массаж приятен, сахар — самая вкусная вещь на свете, а семья — самое святое.

Меня тогда удивил пассаж про злость — букашки же воюют, да ещё и в космосе. Хнжу сообщил, что порой они воюют и на планете, между кланами, но такой злости, как гуманоиды, не знают всё равно. Не теряют головы. Ненавидеть умеют, а приходить в ярость, от которой падает забрало — нет. Расчётливее, чем люди.

Я позавидовал. У них не падало забрало не только от злости, но и от выброса половых гормонов. Счастливцы. Мне бы тоже очень хотелось так.

Жук был со мной невероятно терпелив. Ему не повезло с семьёй — достались бестолковые теплокровные — но это не имело никакого значения: семья всё равно прежде всего. А я — член семьи, причём — младший. О младших надо заботиться, говорил Жук — кажется, имея в виду яйца и личинки.

А я слушал и думал, что у меня прекрасный членистоногий брат. И что мне надо научиться соответствовать.

Букашки долго со мной возились. Ощущалось это так, будто они откусывают по кусочку и пытаются распробовать. Я чувствовал, что Кэлнор во мне — в панике. Мечется, запертый в моём мозгу, как личинка-паразит, которую вырезают из-под кожи. Зато моё новое «я», мейнское, за этой паникой наблюдало с некоторым даже любопытством. Без страха.

Еще я наблюдал за букашками — они разные, в этом мало кто из мейнцев по-настоящему разбирается. Раэтяне — одна раса, но в одном клане-термитнике различаются касты, специализации; фья — рас несколько, между ними общего потомства быть не может, но они сотрудничают самым странным образом. Раэтяне могут жить автономно, а могут — как часть роя; фья — только своим ульем. Но все жуки — невероятно деловитые и, что меня больше всего удивило — между своими совершенно не агрессивные.

Кэлнор любых инсектоидов всегда считал агрессорами по умолчанию — а они очень спокойные. И компанейские. Мне потребовалось пожить в их жилище и хорошенько во все вникнуть, чтобы понять: к тому же дружелюбные и своеобразно красивые.

Что-то в их внешности есть от старинных механизмов — с шестернями, рычагами и поршнями, сложных и точных на свой лад. Пока я у них жил, научился ими прямо-таки любоваться.

Правда, то, что они со мной делали — операции на их манер, метаморфоз — меня здорово нервировало. Очень сильно отличалось от всего, что я привык видеть — страшно, когда в твоем организме что-то меняют насекомые, пусть и разумные. Пришлось серьёзно брать себя в руки: чтобы меня утешить, сестра-медик фья, специализирующаяся, как я понял, на гормональных изменениях во время метаморфоза, крупный специалист по этой части, сказала, что принцип перекодировки генома, который использовали мои предки, ей ясен.

— Я чую биохимический путь, — перевел Жук.

— Интересно, — сказал я, — почему она не сказала «вижу»?

— Потому что она чует, — сказал Жук. — У неё нет глаз. Очень проницательная. Наши уважают.

И жуки с Раэти развели усами в знак согласия.

Потом они делали мне инъекции чудовищным способом — и специализированный медбрат с Раэти спрашивал, очень заботливо:

— Ты чувствуешь дискомфорт?

Я чувствовал, ещё как — но не столько от препаратов, стимулирующих метаморфоз, сколько от того, что моя кэлнорская часть изо всех сил желала выбраться из моего мозга и убежать.

Зато мейнец во мне отмечал, что все это жучьё очень аккуратное и внимательное. Впрочем, что раэтяне чистоплотные до маниакальности — я уже давно знал: наш Жук чистился чуть ли не часами. Фья в этом смысле здорово их напоминают.

Букашки сделали шесть попыток перестройки моей гормональной системы. После каждой меня скручивало так, что впору было сплести кокон из паутины — а они проверяли уровень моей генетической активности.

Этот уровень сперва вообще не снижался, а потом снижался, но через некоторое время восстанавливался. Мне было очень худо, но букашки — и Жук — уверяли, что так и должно быть. Что в конце концов они доберутся до моей истинной природы — надо только окончательно уничтожить Кэлнор во мне. Под Кэлнором букашки подразумевали генетический индекс Железной Когорты.

И в итоге они добрались. И я это понял по тому, что меня перестало ломать.

Во всех смыслах.

Букашки понаблюдали меня еще немного, на всякий случай, и отпустили с миром. И я тут же сходил к человеческим врачам, чтобы проверить результат. Все-таки я опасался, что у раэтян другие критерии оценки моей опасности; недолюдям я доверял больше, ещё в первый год моей мейнской жизни они меня изучили вдоль и поперёк — всё верно поняли.

На меня сбежались смотреть из всего исследовательского центра. Читали мои анализы вслух, как поэму — или пародию — и приговаривали: «Так вот как оно должно выглядеть на самом-то деле!»

Лепила стаи, который работал с травмами наших орлов и хорошо знал меня, наконец-то объяснил простыми словами, что букашки со мной сотворили.

Переделать геном они не сумели — да это никому и не надо. Зато они выключили новые гены, отвечающие за «оружие гуманного геноцида», и запустили старые, давно «молчащие». Док показал мне, как теперь выглядит под микроскопом моя сперма — и я понял, что букашки всё сделали правильно.

Потому что мой организм теперь работал, как у недочеловеков. Как у моих давным-давно побеждённых предков, у тех самых, которые жили на Кэлноре ещё до Великого Отца Расы. Думаю даже, если бы я сказал букашкам, что хочу избавиться от клейма, они, наверное, и его бы счистили — да только я не догадался, а теперь мне было всё равно.

Даже, пожалуй, нравилось это клеймо. Знак того, что разум может сбросить любое ярмо, была бы на то добрая воля.

Именно тогда я и понял, что можно сделать для спасения моей великой Родины. В смысле, для спасения Кэлнора как живого — как это живое можно вытащить из обезличенного и жуткого механизма. Мы с букашками могли бы разработать программу, которая победила бы гуманный геноцид.

Только я видел в этой идее одно серьёзное «но»: никакой кэлнорец в своём уме на это не пойдёт.