Расовая теория

— Да, да! — перебила Дотти. — На этих яйцах не было идентификаторов. Из них могли вылупиться только самцы-солдаты, поэтому наши букашки решили, что с яйцом опасно связываться: мало ли, на что оно запрограммировано!

— И наша Ма, у которой талант приходить на помощь детям, попавшим в беду, отняла у них это яйцо, — улыбаясь, сказал Эрзинг. — Она сказала, что букашки — разумные существа, значит, детёныша букашек можно воспитать, несмотря на сомнительную программу. И — вот он, наш Жук. «ХНЖУ» — было написано на контейнере, в котором лежала эта партия яиц, и мы все неправильно произносим это слово. Оно означает «странник», и его умеют правильно выговаривать только Жук и Ма.

— Жук! — окликнула Дотти. — Ты спишь?

Из кокона высунулась усатая голова.

— Уже ночь, — скрипнул Жук. — Ночью спят.

— Скажи, как тебя зовут на языке Раэти? — спросила Дотти. — Пожалуйста!

Жук издал такой звук, что услышать его как «Хнжу» мог только гуманоид с гипертрофированным воображением. Мне стало смешно, но я оценил лингвистические способности Матери Хейр.

— Ты сам сделал такой кокон? — спросил я.

— Это капсула для метаморфоза-три, — пояснил Жук. — Я её сделал на прошлом этапе. Так делает любая букашка с Раэти — когда приходит срок.

— Ты был куколкой, да? — спросил я, расслабившись.

— Это Дотти была куколкой, — проскрипел Жук, и Дотти прыснула. — Я прошёл критический метаморфоз, полную перестройку во взрослую особь.

Мне вдруг стало неистово интересно. Я понял, что хочу задать Жуку минимум сотню вопросов, хочу спросить, как он узнал, что пора делать кокон и окукливаться, что он чувствовал, когда менялось его тело, помнит ли он, каково быть личинкой — и ещё много-много всего. Ужасная голова Хнжу меня уже не пугала — и я удивился тому, как страх сменило любопытство, почти симпатия.

Но Жук не стал долго распространяться.

— Ночью все спят, — скрипнул он напоследок. — Поговорим утром, — и его голова пропала в коконе.

— У букашек — чёткий ритм сна и бодрствования, — сказал Эрзинг. — Но завтра он поговорит, если обещал. Ты ему приглянулся, Ли-Рэй: сперва он принёс тебе еду, для него это много значит, а теперь вот разговаривать обещал. Вообще-то Жучара — парень неразговорчивый. Ему больше нравится работать лапами.

— Он мне тоже приглянулся, — сказал я и сам с удивлением сообразил, что это — правда. — Он очень интересный.

— Точно, — улыбнулся Эрзинг. — Раэтяне вообще интересные поголовно, они — наши союзники, но их понять тяжело. Они обычно с трудом подбирают человеческие слова. А Жук — приспособился. Его же Ма учила говорить с червяковского возраста, он в людях разбирается хорошо и может всё доступно объяснить. Даже человеческие хохмы ловит.

На Мейне всё происходит удивительно быстро — может, потому что местные авантюристы живут быстро и недолго. Мне хватило двух суток: Мейна выломала из меня кэлнорца, а я даже охнуть не успел.

В первые дни жизни на Мейне я то и дело пытался снова вызвать у себя чувство вины или вспомнить о долге — но получалось плохо. Говоря начистоту, если я о ком и жалел, то лишь о сокурсниках: их обманули так же, как и меня — только повезло им меньше. Воспоминания о родителях вызывали только раздражение, иногда переходящее в приступы ярости. Отец отправил меня в ЭлитАкадемию, где сладко врали, делая из меня квалифицированного убийцу, и сам врал не менее сладко, когда я приходил домой — а ведь он воевал и знал правду. Что мешало ему хоть раз поговорить со мной откровенно? Мать мной гордилась и хвасталась, потому что я родился с высоким генетическим индексом: родись я уродом — она бы от меня избавилась, родись низкоактивным — она бы меня презирала. Она прямо говорила о своём везении: ей лишь раз пришлось удалять из организма потенциально неудачный плод; я видел, как мать относилась к братьям индексом ниже. Само собой, между мной и братьями шла постоянная тихая война за внимание родителей: в ход шло всё, от кулаков до мелких подлостей. Вспоминать об этом в доме Матери Хейр было противно.

Ни один мой брат, даже в лучшие минуты моего детства, не вёл себя, как Эрзинг; удивительно, но я сходу принял и ни разу не оспорил его более высокий статус — легко, без внутреннего протеста признал старшинство и первенство недочеловека и урода.

Ни одна моя сестра ни разу не сказала мне чего-нибудь неофициально-доброго; впрочем, сёстры меня попросту игнорировали, я был им не интересен. Дотти на второй день знакомства вдруг сказала, что я красивый.

Прозвучало невероятно. И пропустить мимо ушей не получилось.

С кэлнорской точки зрения, «красота» — это что-то, намекающее на разврат. Мужчина должен быть рационален и высокоактивен, женщина должна быть здорова и послушна. С «красотой» носятся недочеловеки — об этом нам твердили с детства. Но я был уже заражён мейнскими взглядами, нормальные кэлнорские представления теперь не умещались в моём бедном сознании, идущем вразнос.

Я вспомнил великолепных мейнцев на мёртвой станции — и мне до невозможности захотелось быть таким же развратно-прекрасным, как и они. Слово Дотти пролилось маслом мне на сердце: я решил, что именно это она и имеет в виду.

На всякий случай я уточнил у Эрзинга.

— Вообще-то, — сказал он, ухмыляясь, — этикет велит тебя поправить. Сказать, что только очень легкомысленная маленькая девочка может счесть красивым громилу с габаритами портового погрузчика и мордой, сияющей, как медный таз. Но да уж ладно. Мы, красавцы, снисходительны к чужим слабостям. Ты — ничего себе. Морда инстинктивно не отворачивается.

— Вам, красавцам, легко, — сказал я, пытаясь попасть в его тон, который казался мне идеально правильным. — Вы здесь родились. А я не уверен…

— Побольше уверенности, — посоветовал Эрзинг. — Уверенность — непременная часть красоты, так и знай.

Я последовал разумному совету, набрался храбрости и спросил у Матери Хейр, можно ли мне не выводить волосы на теле.

— Конечно, — удивилась она. — Это твоё тело и твои волосы, ты можешь располагать ими, как хочешь, Ли-Рэй.

— Он хочет выглядеть, как кокосовый орех с дикой пальмы, — съязвил Эрзинг, но Дотти его окоротила:

— Не цепляйся. Тебе любые фокусы с внешностью уже привычны, а Ли-Рэю в новинку и интересно.

— Мне тоже интересно, — возразил Эрзинг. — Смотаемся в город? В салон красоты, а?

— И я? — спросил Хнжу.

— Почему бы и нет? — сказала Мать Хейр. — Гулять так гулять.

— А что такое «салон красоты»? — спросил я.

— Там круто! — восхищённо сообщила Дотти.

— Это такое место, — сказал Эрзинг. — Там ты можешь сделать с собой что-нибудь этакое, чтобы почувствовать себя в новой роли — или просто для развлечения. Если тебе что-то в себе не нравится, там можно всё переделать. Кроме мозгов.

Я понимающе кивнул, хотя сам принцип был мне абсолютно внове. Мейна нравилась мне настолько, что я даже не мог подобрать подходящие эпитеты на кэлнорском языке. Я предчувствовал чудеса невероятные — и ощущал в животе холод свободного падения.

Потом Дотти уговаривала Мать Хейр пойти с нами в салон красоты. Мать отбивалась, говорила, что старому мутанту не к лицу эти детские игры и что её собственный стиль уже давно создан — но Дотти её убедила. И мы отправились вчетвером, пешком: Мать в десантном комбезе, с портативным бластером в кобуре под мышкой, Дотти в цветастых шелках и бусах, Эрзинг в бронескафе с экзоскелетом и штурмовым бластером в набедренном чехле, Жук как есть — букашки никакой одежды не носят — и я в скафандре какой-то гуманоидной расы и респираторе, чтобы скрыть от чужих глаз знак Железной Когорты на моей скуле, тавро Кэлнора.

Более безумной компании я никогда и представить себе не мог — и все, кто меня окружал, впервые в жизни были милы мне невероятно. Все.

А ещё мне было жутко и весело, как никогда.

Так я и увидел впервые мейнский посёлок — или город, или как бы ещё назвать это странное место, полувоенную, полуторговую базу отщепенцев из разных миров? Иногда, в дешёвых якобы героико-реалистических кэлнорских фильмах пафосно упоминаются «перекрёстки звёздных трасс» и «остановки на Млечном Пути» — но эти самые перекрёстки-остановки всегда выглядят не так. Наше стерильное воображение не способно соорудить развесёлый бардак, который я увидал на одном из таких перекрёстков.

Мне было дико отсутствие улиц, хотя я и понял его причину: очевидно, сооружения возводились как попало, по личному вкусу каждого, кто решал тут поселиться. Меня добили нанесённые для простоты ориентировки на стены зданий посадочные знаки с точными координатами. Мать пояснила, что эти знаки дублируются и на плоских крышах с солнечными батареями — жители уже привыкли и называют адрес с точностью до минут и секунд. Ни одной пары одинаковых или даже чем-то похожих друг на друга сооружений в этом населённом пункте я не нашёл бы ни за какую награду: небоскрёб-башню из сияющего стекла сменял целый комплекс плоских домиков-дисков, похожих на древесные грибы, за ними громоздился мрачный бетонный замок в щелях бойниц, дальше — прозрачное здание-стрекоза в машущих крылышках ветряков, а за ним неожиданно оказался купол силового поля, накрывавший обширный луг, сплошь заросший пышной и высокой сизой травой. Траву с аппетитом щипали двуногие толстенькие и пушистые создания чуть ниже человеческого роста; коротенькие ручки бессильно висели у их узеньких грудок, а из пухлых брюшек торчали гроздья сосков, похожие на пальцы надутых резиновых перчаток.

Я даже вопросов не задавал, только глазел.

Бесформенное красновато-бурое сооружение, напоминающее домик из песка, выстроенный великаном, обрадовало Жука — он тронул меня лапой и скрипнул:

— Ли-Рэй, биостанция букашек с Раэти. Модерн. Какая красота.

Я даже не вздрогнул.

— Очень необычно для меня, Жук, — сказал я. — Никогда ничего подобного не видал.

Жук с удовольствием расправил усы верхней парой лап.

— А я видала, — сказала Дотти. — На Нги-Унг-Лян, в предгорьях Лосми живут колонии термитов; мне кажется, что они строят чем-то чуть похожие термитники — без всяких технологий, конечно, они ведь просто животные.

— Да, — согласился Жук. — Что-то есть.

Жители посёлка оказались под стать зданиям. Больше всего удивляло не расовое разнообразие, а то, насколько непохожи между собой представители одной расы — я, зубривший ксенологические особенности по учебникам, сбивался и путался, пытаясь их идентифицировать. Я разглядывал женщин с причёсками, похожими на рога, крылья, соцветия, какие-то кручёные воланы, всех цветов радуги, с телами, еле прикрытыми одеждой, расписанными пёстрыми узорами, с грудями фантастических форм, с ресницами невероятной длины или вовсе без них, передвигавшихся на искусственных копытцах, на роликах, на каких-то позванивающих платформах — и у меня ум заходил за разум. Я, шалея, уставился на рослого молодого недочеловека, у которого гладкое лицо гуманоида с Йтен обрамляли по вискам и подбородку длинные волнистые пряди волос, переходя на шее в плотный волосяной покров — он держал планшет в четырёхпалой и когтистой, как у жителей Т-Храч, руке.

Поймав мой взгляд, он ухмыльнулся, подмигнул и спросил Мать Хейр:

— Что, Мать, показываешь своему трофею Мейну?

— У нас дело в городе, Элвери, — сказала Мать приветливо.

Сообразив, что Мать его знает, я встрял в разговор.

— Товарищ недочеловек, — сказал я. — Скажите, пожалуйста, откуда вы родом?

— Отсюда, — сказал мутант и ухмыльнулся ещё шире. — Ты же видишь.

Я кивнул, но не понял. Мать заметила это и пришла мне на помощь.

— Генная инженерия помогает иметь детей возлюбленным из разных миров, — сказала она. — Мать Элвери — с Йтен, а его отец — как тут говорят, мохнатый. Кстати, Ли-Рэй, если тебе не трудно, постарайся не называть жителей Мейны недочеловеками. Кто-нибудь может счесть это слово обидным.

— Не я, — хохотнул Элвери. — По мне, формулировочка — что надо, Мать, шкет — по-своему вежливый. Салютик, товарищ кэлнорец, ты всё понял правильно!

Что я действительно понял, так это — что знакомые Матери не причинят мне никакого вреда, даже точно зная, что я — кэлнорец. А незнакомые, по-видимому, не признавали во мне кэлнорца — или им не приходило в голову, что представитель цивилизации общих врагов может спокойно разгуливать между вольными жителями посёлка.

А чего я не понимал — так это чем они все занимались. Мейнцы не были снабжены табличками с подписями, они не носили униформы, на них не было никаких чётких и недвусмысленных знаков отличия, позволявших отличить купца от штурмана с космического крейсера, врача от бойца абордажной команды, технаря от проститутки — впрочем, я не очень понимал, что такое «проститутка». Они все сливались, пестрели перед моими глазами, как сливается перед глазами неуча в ботанике множество разнородных цветущих растений на одной поляне. Их дела казались мне непостижимыми, их речь — непонятной, несмотря на прекрасный дешифратор Матери Хейр. Тянуло расспрашивать, но пока не получалось формулировать вопросы.

Очень хотелось снять респиратор, но я вдруг понял, что отчаянно не хочу светить здесь клеймом Железной Когорты. Каждому из здешних жителей оно определённо скажет: «Вот чужак, цель которого — уничтожить твоё будущее».

Мне не было страшно. Мне было стыдно.

И я уже знал, что в действительности отчаянно хочу изменить в собственной внешности.

Салон красоты, полагаю, навёл на мой критический метаморфоз окончательный лоск. Если из личинки кэлнорца вылетел мейнский шершень — то во многом из-за этого места и этого действа. Именно там я не просто понял, а прочувствовал: моё тело принадлежит только мне самому. Я — его хозяин.

Степень крамольности этой мысли с точки зрения Кэлнора даже описать невозможно. Чтобы осознать собственную власть над своим телом, надо предать всё самое святое: идею расы, крови, рода, цель собственной жизни, которая вколачивалась даже не в мозг, а в кости с младенчества, собственную физиологию… да что там! Кэлнорец, осознавший себя чем-то, кроме ходячего генетического оружия — аномалия, почище двухголового мутанта.

Я ведь понял, что изначально это место создавалось как клиника для лечения тяжёлых травм головы, лица и кожных покровов. Судя по голографическим постерам в гостиной, напоминающей кают-компанию крейсера, здесь могли восстановить из ничего обожжённое лицо, собрать переломанные кости лицевой части черепа, вырастить заново утраченный глаз… Правда, на мой взгляд, иногда результат пластической хирургии выглядел, как морда монстра… но, по-моему, это входило в планы пациента. Судя по выражению морд, блестевших новыми глазами, их владельцев вполне удовлетворял результат — и позировали они с истинным наслаждением, откровенно гордясь собственным новым образом.

А врачи и художники из салона — растлители и чудотворцы из салона — посмеиваясь, показывали мне другие голограммы, невероятной, порочной, чудовищной красы — и я отрывался. Чудесное мейнское словцо: я отрывался от корней, становился личностью и боевой единицей сам в себе, потихоньку себя осознавал.

Можно было вколоть цветной или светящийся рисунок под кожу.

Можно было отрастить любую шевелюру, поставить на черепе гребень или жёсткий ёжик, заплести косы или жгуты, отпустить бакенбарды. Строение кожи на моём лице не позволяло отпустить бороду, но весёлый недочеловек с орнаментом из стеклянных шариков по всему лицу обещал всё исправить, если мне захочется. Можно было отрастить рога, клыки, когти — и превратиться в роскошную бестию, навсегда или на время. Можно было побыть не собой — и снова вернуться в себя; можно было попробовать чего-то совсем другого, можно было любоваться собой и играть собой, как красным зайчиком лазерного луча.

Можно было всё.

Я разглядывал изображение гибкой нагой девушки-недочеловека, на спине которой был рисунок — как трещина в мироздании и в её теле, и на месте её позвоночника, в нарисованной глубине Простора, таинственно мерцали абсолютно достоверные звёзды. Лицо обычного гуманоида каким-то фокусом превращалось в ухмыляющийся череп с кровавыми искрами в глазницах — но саркастическая ухмылка невероятным образом оставалась живой и разумной. С голограммы мне улыбалась рыжая девчонка с усиками бабочки или цикады. Я увидел живого человека, чья кожа блестела, как полированная бронза, а лицо, полускрытое золотой чёлкой, походило на тронутый патиной лик древней статуи. Я любовался, вожделел — мне хотелось попробовать всего.

Но лавиец, бледный, с металлической мушкой над верхней губой, предложил выбирать на моём родном языке — и я стряхнул наваждение.

— Товарищ, — сказал я тихо и ткнул в тавро на щеке, — сделайте, пожалуйста, чтобы у меня на лице не было этого знака. Уберите его, пожалуйста. Насовсем.

Подвижное и лукавое лицо недочеловека на миг замерло — но он тут же улыбнулся.

— Товарищ кэлнорец, — сказал он на кэлнорском, — вы — очень интересная личность. Я кое-что знаю о вашем родном мире, но о бойцах Железной Когорты, желающих избавиться от знака собственного высокого статуса, я даже баек не слышал. Ведь истинным бойцом можно стать только по праву рождения, да? Кровь и раса же… Вы ведь появились на свет с этой хре… штуковиной?

— Да, — сказал я. — Я родился, это наследственная штуковина, но вы, может быть, можете как-нибудь ее срезать или выжечь? Если это больно, ничего.

— Ваша отвага, товарищ боец, внушает уважение, — сказал лавиец серьёзно, — но убрать не выйдет. Вы, очевидно, знаете: создавая эту модификацию, предки генных инженеров Кэлнора постарались на славу: боец мог потерять полчерепа, но не эмблему Железной Когорты — логично? Так что, срежем мы или выжжем — клеймо восстановится вместе с вашими живыми тканями. Впрочем, мы на Мейне и нашему разуму нет преград, товарищ. То, что нельзя отскрести, можно замазать.

— Как это? — поразился я, и лавиец показал, как.

Биологический грим, пояснил он, накладывается, как вторая кожа, а уж на нем мы нарисуем все, что угодно. Шрам, чешую, имитацию татуировки — хоть третий глаз. Только выбирай.

— Я могу сделать вас на некоторое время настоящим мохнариком, живым мертвецом, языческим божеством или боевой машиной, товарищ, — пообещал художник. — Я всякое делал. Только скажите.

Я выбрал. Лавиец возился со мной несколько часов, но результат стоил того. Когда работа была закончена, я с наслаждением увидел в громадном зеркале странное и безродное существо, помесь кэлнорца с генетическим мусором — или, если хочешь, Проныра, мусор как таковой. На моей голове топорщился жесткий ежик цвета латуни, а во всю щеку расползлось багровое родимое пятно, из которого росли целые пряди длинных рыжих волос. Оно выглядело не как грим для игры, а как настоящая мутация. Художник пообещал, что маскарад продержится не меньше шестидесяти суток — и я упоенно думал о шестидесяти сутках, свободных от Кэлнора и от статуса ЮнКомСотни с высоким индексом.

Я хотел ощутить себя свободным и цельным — а в роли ЮнКомСотни с индексом больше ста это не выходило.

А лавиец, стянув латексную перчатку, подал мне руку жестом восхитительного мейнского доверия.

— Приходи, когда начнёт смываться, товарищ, — сказал он совсем по-свойски. — Мы сделаем что-нибудь еще. Шрам. Коросту. Протез щеки… ну, придумаем.

— Спасибо, — сказал я прочувствованно. — Вы, товарищ, меня очень здорово поняли.

Лавиец улыбнулся и кивнул.

Между тем, сердце у меня колотилось, словно после тяжелой тренировки. Я наслаждался ощущением невероятной власти над собственным телом. До сих пор такой власти не давал никакой спорт: ловкость и физическая сила были моей обязанностью, очередным долгом перед великой Родиной, а изменение лица — личным желанием, крамолой, преступлением и неизъяснимым запретным кайфом.

Я снова крал себя у Кэлнора.

Выйдя из мастерской лавийца, я увидал в гостиной, изображающей рубку крейсера, Эрзинга, Дотти и Жука, они встретили меня восторженными воплями — праздник продолжался. Эрзингу выкрасили его бесцветные волосы в алый цвет с золотыми кончиками и подняли их стоймя, превратив голову в горящий факел. Дотти щеголяла копной косичек, в каждую из которых вплели неоновую нить — а в крыло носа сестренки вставили крохотный сверкающий камешек. Панцирь Жука сиял, как никелированный — яркое серебро сходило в синь к его голове и в зелень — к лапам.

Мы стали яркими, как вспышки ракет в ночных небесах, подумал я с наслаждением.

Мать Хейр, помолодевшая и весёлая, с серебряной мортисянской звёздочкой вокруг наружного угла глаза, восхищенно ахнула, увидев нас.

— Орлы! — воскликнула она, всплеснув руками. — Потрясающе! Я уверена, Простор содрогнется! Можно считать, что Галактика уже у ваших ног.

Почему-то это ее замечание (изрядно насмешливое) вызвало у всех нас, считая Жука, ту детскую радость, от которой хочется прыгать и кричать — а я-то думал, что уже слишком взрослый для этого чувства.