Ателье [СИ]

В три глотка опустошив кружку, вскочила и заторопилась навстречу заказчице, раскрывающей кошелек.

— Галочка, с наступающим! Спасибо, девочки, спасли.

Не через три и даже не через четыре часа, а около пяти вечера, когда за окнами стемнело, ушла Алена, подталкивая Соника в сутулую спину, Настя под руку с Мишей исчезла в подъезде. Даша, наконец, добралась до чайного угла и села, привалившись к гипсокартонной стене. В голове гудело и звенело, перед закрытыми глазами проплывали кружева, оборки и неподшитые подолы. Патрисий, который весь аврал благоразумно просидел на уголке Настиного стола, вспрыгнул на соседний табурет, оглядывая разоренный стол.

— Ммура, — сказал неодобрительно и согнутой лапой поддел с блюдца кусочек копченой рыбы.

— Мура так и не трогай, — обиделась Даша, которая этот кусочек мечтала съесть сама. И оглянулась, пытаясь понять, почему не слышно Галки.

Та неподвижно сидела рядом с утюгом, положив голову на руки.

— Галя? — испуганно позвала Даша, подходя, — ты как?

— А? — та подняла голову, щуря глаза, — блин, я заснула. Прикинь.

— Тебе надо поспать. Серьезно! Тебе отдохнуть надо!

Галка медленно встала, опираясь рукой на стол.

— Завтра. Завтра выходной, посплю. Время, Даш. Нам еще помыться. И снова сюда. Кофе налей мне… Там колбаска в холодильнике.

Даша зашуршала сверточками и пакетами, наваленными на холодные полки. Потянула от стенки низку сушеной рыбы:

— Бычки! Это же вяленые бычки! Откуда они?

— Принес кто-то. А что, любишь?

— Еще бы. Это самое лучшее, самое вкусное. Кто мог принести?

— Соседка с третьего, наверное. Хохлушка, что замужем за спортивным тренером. Помнишь, вы с ней беседовали, ах, юг, ах балычок, рыбка.

Даша, подержав низку в руке, сунула ее обратно на полку.

— Она… ну ладно. Потом съедим.

Галка, выхлебав кофе, уже накидывала пальто. Посмотрела на Дашу внимательно:

— А ты думала, кто?

— Да так. А что, Данила не звонил?

Галка бережно накинула на уложенные волосы тонкий шарф. И ответила раздраженно:

— Нет. Пойдем уже, а то не успеем.

На улице Даша полюбовалась синей сверкающей витриной, помахала рукой девочке-манекену, что, прижав лицо к стеклу, смотрела на них. И подняла глаза к верхнему этажу «Орхидеи». Окна студии горели, все, ярко и желто. На крайнем, еле видные отсюда, переливались огоньки елочной гирлянды.

— Вечерина у них там, наверняка, — Галка потянула Дашу за рукав, — пойло, девочки, курево. Двинули, Дашка.

Время не думало останавливаться, и Даша, топая сапожками по снегу, стоя в утробно гудящем старом лифте, а потом лежа в горячей ванне и, после, закутавшись в теплую куртку, возвращаясь обратно в ателье, где в тишине висели на вешалке их с Галкой платья, — ощущала, как тонко и неудержимо сыплется песок, протекая стеклянную талию воображаемых песочных часов. В детстве любила, держа в теплой руке прозрачную колбочку, смотреть, как он сыплется, и не остановить. Разве что нарушить правила, положив колбу на бок. А хотелось усилием воли: пожелать сильно-сильно, и тогда время застынет, сверкая песчинками. Остановится. Но не получалось, ни разу.

* * *

— Ну, как? — Галка вышла из примерочной и медленно повернулась. Светло-зеленое платье, длинное, в пол, узкое, как вспомненные песочные часы, тихо поблескивало нефритовым узором. Короткие рукава открывали сильные смуглые руки.

— Тада-дадам! — она застыла, спиной к Даше и та захлопала, радуясь. Узкий подол был вырезан выше талии, открывая пастельно-зеленые брючки и полоску голой спины над свободно лежащим пояском. Галка взяла со столика бежевого оттенка клатч с блестящей застежкой. Повернулась снова и подбоченилась, так что съехали на запястье широкие серебряные браслеты.

— Галю, ты красавица, я в тебя влюбилась.

— Да ну. Пусть лучше масончик меня полюбит.

— Он тебя на время полюбит, а я навсегда!

Галка прошлась, поглядывая на себя в огромное зеркало на стене. Изящно села, положив ногу на ногу, закачала туфелькой, сброшенной на пальцы. Скомандовала:

— Надевай свое Платье Счастья.

И наступила Дашина очередь повернуться, пройтись, показать спину и плечи. Платье мягко трогало кожу при каждом движении, скользило, будто Даша плывет в ласковой вечерней воде. И вода, протекая по телу, говорит тихо-тихо, о том, что все будет хорошо. Все будет. Все…

Она села напротив Галки и, копируя ее, положила ногу на ногу. Так и сидели, глядя друг на друга: темноволосая в нефритовой зелени, пепельно-русая в жемчужно-голубом. Рассматривали, наклоняя нарядно причесанные головы.

— Даша…

— Что?

— Я ведь не зря. Гоняла тебя весь этот год не зря? Ты научилась чему-то?

— Галя, конечно. Сложно было, но это так важно. Да. Ты очень многому научила меня.

— Ну, хорошо. А вот и гости!

Она нахмурила темные брови, указывая Даше, чтоб не глупила, а потом улыбнулась, показывая, какое выражение лица нужно нацепить. И, покусав губы, чтоб стали ярче, королевой прошла в холл, придерживая рукой длинный подол. Даша встала, поправляя платье. Взглянула на себя в зеркало.

В глубине темного стекла стояла молодая женщина, стройная, с бликами света по округлостям бедер. С пепельными волосами, заплетенными на темени в сложную косу, исчезающую в рассыпанных по плечам прядях. Потемневшие от волнения серые глаза смотрели строго и немножко испуганно. Даша тоже покусала губы и улыбнулась, прогоняя испуг. Чего бояться, ну Саша, ну Новый год. Ведь красивая!

— Мауамуррр, — Патрисий, возникший из-под станины оверлока, аккуратно потерся об ее ногу.

— Спасибо, цаца моя, — шепотом отозвалась Даша.

Пришла мысль об Оленьке, но не успела подуматься толком, потому что вот он, Александр, идет вслед за нефритовой Галкой, улыбается, и щеки еле заметно отливают синевой. Галка торжественно несла букет из огромных обморочных лилий, бледных и роскошных. Сказала ревниво:

— Это не тебе, это Саша нам принес, чтоб тут. Я поставлю.

— Привет, — сказала Даша и, поправив плечико платья, опустила руки, не зная, куда их деть.

Александр остановился. Не отвечая, смотрел на нее. Даше стало неловко. Будто не видел он раньше нарядных женщин! В театре, наверняка, бегают в пачках. Пачками бегают. Машут ногами в белых колготках.

Саша заговорил, манерно выговаривая слова:

— Откуда, каким ветром и течением принесло тебя к берегам суеты? И где ваза, в которую надо поставить этот цветок?

Даше стало смешно. Она подняла руки, забирая в них волосы, повернулась:

— Ну, как? Умеем? Нравится платье?

— Ты нравишься. Галя, привязывай ее цепью к машинке, а то ведь украдут.

— Ага. Тетки, которые у нас шьются, так и мечтают украсть, — фыркнула Галка.

Торжественно поставила вазу с букетом на чайный стол и скомандовала:

— Все. Мотайте. А за мной скоро приедут.

Саша, не отводя глаз от Дашиного лица, подал ей руку. Потом накидывал пальто и, встав на колено, застегивал молнии на сапожках. Взял у Галки сунутый ею пакет с вечерними Дашиными туфельками и, раскланявшись, увел Дашу в подъезд.

— Подожди, — Даша выдернула руку из его жестких пальцев и побежала обратно.

— Патрисий!..

Погладила глянцевую черную спину, поцеловала кота между ушами.

— Ты извини. Я утром приду. И еще принесу вкусного. Веди себя хорошо.

— Ммуоррока, — сказал Патрисий обиженно, но, крутнув хвостом, подставил шею — почесать.

Даша улыбнулась Галке и пошла к выходу. На сердце было не слишком спокойно, но, пробегая мимо полуоткрытой двери в каморку консьержек, она прогнала тревогу. Если решила начать новую жизнь, то пора начинать, Новый год для этого — самое подходящее время. Консьержка пробормотала вслед что-то злобное.

— С праздником! — отозвалась Даша.

Машина мягко ехала по ярким улицам, контрастный профиль Александра был под стать его гордому имени — четко вырезанный нос с горбинкой, сильный подбородок, высокий лоб. Волосы зачесаны назад, но не очень послушные, торчат темными иголками. Вот только щеки, бритые до синевы, не нравились Даше, не любила она мужчин с такими сизыми щеками. Но в полумраке салона их не было видно. И потом, кто ей велит так сразу его любить, решила, трогая лежащую на коленях маленькую сумочку, просто едут в ресторан.

— Я заказал столик, до самого утра. Там кабинеты, но это просто так называется, на самом деле ниши, отгороженные прозрачными шторами, ну, увидишь. Музыка там хорошая. Старый ресторан, настоящий московский.

— С цыганами, значит?

— Почему с цыганами? Там певица будет, довольно известная, голос хороший. Дашенька…

Отняв руку от руля, положил ее на Дашино колено.

— Мне могут позвонить, я отлучусь, на полчаса максимум. Это по работе. Я ведь сбежал, ото всех сбежал. Чтоб с тобой.

— От Оленьки тоже сбежал?

Машина вильнула и, свернув на обочину, остановилась. Саша повернулся, блеснув глазами.

— Оленька в гостях. Я ей позвоню, поздравлю. Чтоб все по-человечески. Если ты и дальше подкалывать меня собираешься, могу отвезти обратно. Мне нужно, чтоб ты мне верила, понимаешь?

Даша смотрела в его серьезное лицо. Некстати вспомнила, что, выходя, не подняла голову к желтым окошкам фотостудии. А зачем. Там — вечерина. Там все свои и им весело.

— Я тебе верю, Саша, — ответила в тон и старательно улыбнулась.

— Вот и славно.

За окошком машины столица полнилась огнями, сверкали ленты гирлянд, протянутые вдоль проспектов, стены высоток мигали электрическими узорами. Со всех сторон через привычный шум города доносились всплески музыки. А за правым Дашиным плечом, невидимый, висел ее соглядатай, личный шпион, который нашептывал в ухо, комментируя все, что происходит. Она привыкла, он был с ней всегда, даже когда в седьмом классе первый раз поцеловалась. Вот и он, твой первый поцелуй, Даша, услышала она тогда шепот соглядатая. Что чувствуешь? Подгибаются ли коленки? Не ври себе, ведь мокро и странный вкус, а еще он недавно курил. Ага, уговори себя, что влюблена, знаешь для чего уговори? Чтоб оправдать этот мокрый язык у себя во рту и что он сразу же полез расстегивать кофточку…

Даша росла, быстрая угловатая девочка превратилась в красивую молодую женщину, а невидимка рядом шептал и шептал. Портил ей жизнь. Так она полагала, устав от постоянных комментариев. Мысленно кричала ему «что ты хочешь? Чтоб я никогда не смогла просто влюбиться? Я хочу, как другие, чтоб крышу сносило, чтоб ни о чем не думать и только ах…» Но и ее крик был прокомментирован насмешливо, шепчущим эхом вернувшись в ухо. И она привыкла думать о себе — рыба, холодная, не способная на настоящую любовь. И даже на приятную глупость влюбленности. Потому делала все так, как делают другие: волновалась перед встречами, ревновала, смеялась, держась за руку очередного, вполне симпатичного. А потом без сожаления расставалась, когда уходил. Они все уходили, будто трезвый шепот соглядатая отражался холодом в серых глазах.

— Ты что примолкла? Расскажи о себе. Как попала в этот Вавилон? Приехала мир покорять?

— Нет. Не поверишь, но нет. За любовью приехала. Вслед за любовью.

— Ага, значит, он приехал? Покорил и увез красавицу?

— Да. Курортный роман. У нас таких мальчиков в Южноморске сроду не бывало. Бейсболка, шорты по колено широкие, футболка с неприличной надписью.

— Рокер, что ли?

— Панк…

Саша покачал головой, улыбаясь снисходительно.

— Не повезло тебе. Знаю таких, с мозгами набекрень.

— Мне это и понравилось. Я же сказала, у нас таких нет. Вот ты бы у нас сразу всем полюбился.

— Это почему же?

— Так должен выглядеть преуспевающий мужчина, который всего добился. А Олег…

— Привез тебя в столичный сквот в трущобах, вы воровали гамбургеры в макдональдсе и собирали бутылки?

— Нет, что ты! Оказалось, панковский ирокез и факи на майках — лишь маскарад. Он осветитель в технической бригаде, что устраивает концерты и фестивали. Понимаешь, рядом со звездами, но сам — техник. Может, поэтому…

— Что? Ты его бросила?

— Да нет же!..

Она щелкнула замком сумочки, тронула пальцем гладкий бок сигаретной пачки.

— Давай не будем сейчас о таком. Не хочу я.