Ателье [СИ]

— Да, — спохватилась Люба, — я ж не одна. Ирена! — повысила она голос. Появилась безмолвная спутница, что все это время, оказывается, топталась в длинном холле. Обычных размеров и очень даже симпатичная. Длинные волосы мелкими кудрями покрывали широкие плечи мягкого серого пальто. А глаза были, как у тех лам, которых воображала сегодня Даша — большие, темные с влажным блеском.

— Иди сюда. Посмотри на ненормальных, я рассказывала. Галки нет, и закройщицы тоже. Вот два мастера только. Аленку ты знаешь, на срочные заказы приходила. А это Даша, я учила ее шить.

В больших глазах Ирены загорелся жаркий интерес, — так смотрят, когда знают о человеке множество сплетен. Уж расстаралась Любочка, сердито подумала Даша, а ей Мишка, видать, треплет языком на свиданиях…

— Учила, спасибо за науку, Люба. Твое пальтишко до сих пор в подсобке валяется. Второй месяц ищем клиента, чтоб три руки и все левые, и никак не найдем, — вернула Даша подачу.

Ирена повернулась к Любе и уставилась теперь на нее, с тем же жгучим интересом.

— С кем не бывает, — бодро ответила непробиваемая Любочка, — мы, вообще, на минуту зашли, только поглядеть на вас. У нас дело, недалеко.

Она воздвиглась, разглаживая на крутых боках блестящий черный шелк. Скомандовала:

— Ирка, покажь платье, пусть посмотрят, чего у нас умеют.

Молчаливая Ирена послушно распахнула широкое пальто, спуская его с плеч.

Платье было действительно замечательное. Из ассиметричного выреза шея вырастала длинным нежным стеблем, проймы показывали основания красивых рук, на талии сбоку хитрым узлом крепилась драпировка. Ну, может быть, слишком глубокий вырез, подумала Даша после приступа рабочей зависти, и разрез чересчур высоко открывает ногу. А затянуто в талии так, что хозяйка платья дышит осторожно, втягивая живот, чтоб не выпячивался через тонкую ткань некрасивым валиком.

— Ах… — сказала Даша, — а можно со спины посмотреть? Красота ведь!

Миша подскочив, бережно принял на руки мягкое пальто. Ирена повернулась, расправляя плечи. Незаметно подойдя, Алена подтолкнула Дашу в бок, задышала в щеку. Ничего не сказала, но в голове у Даши зазвучали мерные Галкины слова о мастерстве.

Рассмотрев кривую строчку вдоль молнии и точки от иглы, увидев хвостики срезанных ниток и сборку затянутого шва, Даша вежливо кивнула:

— Спасибо. Все хорошо.

— Одевайся, Ирка, — скомандовала Люба, скрипя своей кожанкой. Миша, уже затянутый в каракулевое пальто, суетился, втискивая ее руки в черные рукава. Ирена запахнула мягкое пальто-колокол, надела тонкие кожаные перчатки, и, стянув у шеи большой воротник, встала у выхода, безмолвная и загадочная. Не вздрогнула, когда над самой ее головой снова запиликал звонок. Будто она — неживая кукла, как те, что в витрине.

Даша снова сдернула с вешалки приготовленное платье. И заулыбалась, прижимая к себе нежную ткань. Рядом с Иреной возник Данила, без фотоаппарата, но в так же сбитой на затылок шапке над покрасневшим лбом.

И тут мир померк, в буквальном смысле: между ней и Данилой вклинилась Любочка, таща за руку каракулевого Мишу.

— Данька! На ловца и зверь. А мы к тебе.

Ирена отпустила свое горло и, значительно улыбаясь, подала Даниле узкую руку в кожаной перчатке. Данила, замявшись и глядя поверх серого плеча на Дашу, руку взял, потряс в воздухе. Любочка, надвинувшись, выпихнула всю группу в подъезд и затопталась в дверном проеме, торопясь договорить Алене и Даше о своих успехах:

— Меня на телевидение пригласили, в программу «Стиль и смелость». А Данька фотосессию делает, мне и Ирке. В платьях новой коллекции — талашовской.

Подняла на пальце увесистый кожаный баул с круглыми боками, хвастаясь. И, кивнув на прощание, закричала в гулкий подъезд:

— Ирка, пошли. Миша, в кафе пока побудешь. Дань, показывай дорогу.

Маленькая Алена взобралась на подоконник, вежливо отодвинув Патрисия и, отклячив худую попу, стала глядеть на улицу:

— Вышли. Любаня впереди, дорогу прокладывает. О! К витрине идут! Увидели, наконец-то. Ирена, как мумия. Я ее знаю, она у них моделькой в шоу-руме. Всегда такая, глазами хлопает. Даш… Даша! Данила остался. Все вперед ушли, а он у витрины топчется.

Она оглянулась, дернув беленькими косичками. Даша снова сидела на столе, болтала ногами, глядя перед собой.

— Ну, ты чего? Пойди, помаши, ждет ведь!

— У меня примерка, — ответила Даша и, спрыгнув со стола, отправилась открывать двери — звонок снова позвякивал.

Вечером, когда все разбрелись, оставив на большом столе вещички, которые до праздника обязательно надо успеть, Галка выпроводила Дашу и Патрисия на улицу.

— Суй его в сумку, погуляйте, подышите. А я шубку в витрину. Дышать идите в магазин, вот списочек, там распродажа в шторном, нитки и тесьма.

На улице Даша первым делом направилась к новой витрине. Днем выбегали смотреть, но в темноте все другое. Стеклянный кубик светился, переливаясь волнами синего шелка, по которому текли сплетенные из дождика гирлянды. Три девчонки со светлыми высокими скулами и нежно прорисованными губами ожили в пространстве своего кукольного мира.

Одна, прислоняясь к стеклу, отгородила ладошками лицо и смотрела на улицу. Оттого что стояла вплотную, юбка широкого платьица из меховых полосок, соединенных шифоновыми лентами, совсем по-человечески прижималась к стеклу и торчала сзади, оттопыриваясь. Свесилось с голого плечика смешное ожерелье из огромных меховых помпонов.

Другая, стоя на коленках, рассматривала рассыпанные по синему полу цветные стеклянные шары. Смешно сверкал блик на круглой попе, обтянутой кожаными шортиками, руки до самых пальцев закрывали мягкие рукава свитера, изрисованного замшевым орнаментом.

А впереди и чуть сбоку, выставив длинную ногу в кожаном ботике, стояла девочка в пестрой шубке, короткой размахайке с вычурными рукавами, трогательной и забавной. Удивительно кстати пришлась к парижской шубке узкая юбка из тисненой под крокодила зеленоватой кожи и высоченные ботинки на протекторе, но с тонкими, туго перешнурованными щиколотками — в пику модной обуви на платформе.

Синяя шелковая шкатулка, а в ней — драгоценности, но не мертвые, безупречные, а почему-то, наверное, из-за вручную сшитых вещей, — живые и потому немножко забавные. Так и надо. Раскрываешь шкатулку и они тут…

Даша медленно подошла. Попятилась. Наклоняя голову, ступила в сторону. Девочки в синей витрине, на лица которых падал теплый свет направленных ламп (чтоб не утопленницы, кричала Галка, командуя электриком) жили своей жизнью и что-то рассказывали о ней Даше. И она слышала тихий, но все более ясный шепоток бродящей рядом идеи.

— Муррло, — будто учуяв, что Даша снова разглядывает ненавистную шубку, подал голос Патрисий из недр сумки.

— Идем, — спохватилась Даша. И отойдя, еще раз обернулась на смешной, прилепленный к длинному скучному дому синий прозрачный кубик витрины. Свет из нее падал на снег и там на нем… Даша пригляделась. Таща тяжелую сумку, вернулась опять. На белом, залитом голубоватым светом фоне, чернели кривые цифры, насыпанные чем-то мелким. Даша присела, вглядываясь, подцепила горошину пальцами. Изюм!

— Маффф, — уже строже сказал замерзающий Патрисий.

— Сейчас… — поставив сумку, вынула телефон и, тыкая коченеющим на морозе пальцем в кнопки, стала записывать.

— Семь, ноль, пять, а это что? Восемь или девять? Дурында, все растоптала! Идеи у нее… Жан-Поль Готье, ага. Все.

Она сунула телефон в карман и побежала к магазинам, тяжелая сумка колотила ее по боку… Может это и не Данила вовсе. А даже если Данила, что с того? Хватит с нее Олега с его рок-фестивалями и тусовками. И еще Ирена эта. С глазами.

Но пусть будет номер телефона, пусть. Ведь — изюмом на снегу!

Глава 11. Этот дивный Новый Год

В которой лихорадочная работа переходит в бурное веселье, а карета радостных ожиданий с последним ударом часов превращается в тыкву обмана и разочарования

По стеклянной стене высокого здания лез Санта Клаус, в ярких красных штанах и скособоченной куртке. Ветер стукал большую, в человеческий рост, игрушку, о стекло, трепал кудрявую бороду.

Даша топнула замерзшей ногой. Сапожки немного жали и ноги от этого зябли быстро. Скоро придет набитая народом маршрутка, она влезет в горячую небольшую толпу и поедет в мастерскую. А вечером будет Новый год. У нее есть платье, она только что побывала в парикмахерской и уши закоченели, потому что надевать капюшон на красиво причесанную голову не хочется. Туфельки тоже есть. И то пальтишко, хозяйка которого уехала в Эмираты, сегодня ее.

Маршрутка, оскальзываясь на заледеневшей дороге, притормозила, распахивая дверь, и Даша залезла внутрь. Села на единственное свободное место у окна, радуясь маленькой удаче.

Галка звала ее в клуб к Милене, там будет весело. Наверное. Но только что позвонил Саша.

— Дарья-Даша, — сказал мягким голосом, — ты не забыла? Это наш с тобой Новый год.

Она пробормотала что-то, о том, что еще работа сегодня и в клуб они, с Галкой…

— Я позвоню попозже. Собирайся, заеду к семи, заберу тебя, — перебил он, и отключился.

Город частью своей готовился к празднику, лохматились на ветру ленты серебряного дождика, висели на столбах и карнизах пузатые шары великанского размера. Сверкали тут и там елки в скверах, маленькие по сравнению с полосами шоссе, многоэтажками и площадями. Все еще поспешали люди со связками колючих веток. Но другая часть столицы продолжала жить так, как жила. Ездили продуктовые фуры, бесконечным медленным потоком лились автомобили, торговки в пуховых перчатках с обрезанными пальцами сыпали на весы рыжие мандарины и зеленые яблоки.

В Южноморске под Новый год сам город превращался в праздник, целиком, будто его повесили игрушкой на ветви огромной сосны. Гирлянды и флажки, зеленые иглы, Деды Морозы, Снегурки и Санты загораживали от глаз будничную суету. Тут — совсем по-другому.

Глядя в расчирканное пассажирами мерзлое окошко, Даша подумала, елки для огромной Москвы тоже должны быть огромными, космическими, чтоб торчали выше двадцатиэтажных домов. Тогда будет сказка, настоящая.

— Где ты ходишь? — Галка, открыв двери, убежала в примерочную, щелкая по полу каблуками. Оттуда сразу понеслись женские причитания:

— Галочка, длинно, смотри, я наступаю! Оборву весь подол, нубожемой, нам через два часа ехать!

— Сделаем. Подколю, укоротим. Дарья, привезла нитки?

— Да.

— А боа? Красного взяла, как я просила?

— Красного, три метра. И еще белого с серебром.

— Белого с серебром? — из кабинки, держа руками подол, выскочила дама в открытом платье, — покажите, девочки!

Даша потрясла вытащенным из сумки добром, под ахи и вскрики прошла в чайный угол. Посмотрела на двух незнакомок, которые торопливо поглощали кексы, запивая лимонадом из бутылки, и ушла к Насте, в раскроечную. Та, навалившись грудью на стол, чертила мелом по золоченому шелку.

— Нась, неужто шить будешь? Сейчас?

— Соберу на резинку. Понизу оверлок. И все, юбка, — защелкала ножницами, отрезая лишнее. Сунула Даше скомканное полотно:

— На, подшей, пять минут.

— Чаю хочу.

— Аленка за кофе побежала.

Телефон, брошенный рядом с Настиной сумкой, звонил, но та не обращала внимания — вытащив из свертка резинку, прикладывала ее к деревянному метру, нахмурив брови. Настя тоже сделала прическу, уложив темные волосы хитрыми завитками, украшенными шпильками с камушками. Рядом с телефоном сидел величественный Патрисий, смотрел перед собой в пространство.

— Нась, телефон.

— Мурло мое звонит, винегрет делает, черт, не знает, чего туда. Разберется. Мне еще дочке рукава обшить цацками.

Даша села за оверлок, сунула под лапку краешек золотой ткани. Машинка привычно застрекотала, отгораживая шумом от суеты. Рядом крутился Миша, в черной рубашке с галстуком, смотрелся в маленькое зеркало, приглаживая смоченной в одеколоне ладонью височки.

— Мы с Любочкой сегодня в «Собаку», — поделился радостью, — там круто, будем опять зажигать.

Даша кивнула и нажала педаль, отгоняя от себя картину: полуголая Любочка пляшет на подиуме, подбрасывая в воздух мускулистых танцоров в узеньких плавках.

Пиликал звонок, двери хлопали, за спиной возникали новые голоса, трещали каждый свое, смолкали, сменяясь другими. Запищала Алена, перечисляя, что из магазина принесла, и баском вступил не мужской, мальчиковый еще голос — Соник пришел вслед за юной женой:

— Галочка, отпусти ты ее пораньше. Нам еще к другану на дачу добираться.

— Держу, что ли? Пуговицы пришьет, юбку отпарит, и ехайте на свою дачу.

Галкины каблуки стучали во всех направлениях, и кто-то обязательно бежал следом, о чем-то на бегу договариваясь.

— Ну? — Волна томного запаха духов накрыла Дашу. Галкины кудри защекотали ухо.

— Заканчиваю уже.

— Я не про то. Пойдешь с нами? У нас столик, самый лучший.

Она обежала стол и бухнулась на табурет, заглядывая Даше в лицо. Та с беспокойством увидела губы, обметанные сухостью и тусклый нехороший блеск глаз под цыганскими ресницами.

— Я… мне позвонил Саша. Александр. Приглашает. Но я не знаю, Галь.

— Чего ты не знаешь? В ресторан небось зовет? Хоть раз в жизни проведешь праздник по-человечески, официанты, мужчина, то се. Сама говорила, твой унылый Олег ни разу тебя в кафе даже не сводил.

— Я…

Галка всплеснула руками, с пальцами, унизанными толстыми серебряными кольцами.

— Слушать не хочу. Приедет — вытолкаю в шею, сама посажу в машину. Приедет ведь?

— Сказал да.

— Отлично. Еще часа три покипим, потом всю шушару разгоним. И наденем наши платья. Дашка. У нас самые крутые платья во всем мире, а? Алена! Кофе неси!

— У меня пуговицы.

— Я принесу, — галантно отозвался Соник. Побежал к столику в углу.

Галка проводила его взглядом.

— Вышколила Алена своего пионера. Она его на той неделе прогнала в кладовку спать, прикинь, — Галка тихо рассмеялась, — раз, говорит, не навел порядок в кладовке, то и живи там. И он со своим лаптопом три дня спал на раскладушке под старыми шубами, потом обратно запросился, в кровать.

— Девочки! — похожий на подростка Соник, в джинсах мешком и растянутой толстовке с обтрепанными рукавами, склонился в поклоне, подавая кружки.

Галка поднесла кружку к губам, отхлебнула и, еле удержав в мелко трясущейся руке, поставила на край стола.

Даша жалостно посмотрела на нее:

— Галя, не нужен тебе кофе. Смотри, тебя трусит.

— Вторую ночь не сплю. Что же мне, праздник пропускать?