Ателье [СИ]

— Меня сейчас стошнит…

— Нормальный дезик!

— Ыыы-ууауууу!

Миша ворчал, и голос его становился слышнее, — Патрисий орал все тише и тише. И, наконец, покрутившись у закрытой двери, дергая белыми, как рыбацкая леска, усами, изогнул хвост новой фигурой и мягко ступая, ушел на подоконник, где сел спиной ко всем. Задрал заднюю ногу и стал вылизывать окорочок, длинно ведя розовым языком.

Галка поскребла по фанерной двери.

— Вылезай, партизанка. Шубу там брось пока, за унитазом.

Даша осторожно вышла и присоединилась к народу, который полукругом собрался у окна, напряженно глядя на кота. Миша поигрывал молотком, и Даша, будто невзначай, инструмент у него отобрала.

— И что с ним такое? — Галка спрашивала у всех, но Даша, чувствуя свою ответственность за негодяйские выходки, виновато пожала плечами:

— Ума не приложу. Ведь такой спокойный кот. Такой хороший. И красивый такой. Мышей ловит и даже крысу, помните?

— Ты мне его не сватай, замуж не пойду. И, кстати, о крысе. Он тогда тоже на шубу накинулся. На эту же.

— Она пахнет, — авторитетно сказала Настя, — у нас хомяк балдеет от мандаринов, прям, умирает. За шкурку готов отдаться всем подряд.

— Лучше бы этот толстяк за шкурки отдавался, — мрачно ответила Галка, — у нас тогда мехов было бы — вагон. А он, сволочь, дерется с шубой! Ну и что делать? Я уже все рассчитала! Стоячая дылда будет в наброшенной шубке и в той юбочке под крокодила, у которой задницу Любаня прожгла утюгом. Майку из тонкой замши, которая с браком на спине, — задрапируем и заколем прям на сиськах. Она ж впереди всех стоит, лицо витрины. И как теперь без шубы?

…Патрисий закончил с ногой и обратился к белоснежному животу. Миша, оскорбленный тем, что Галка вспомнила один из грехов Любани, ушел в витрину и там чем-то громко двигал. Алена, услышав про утюг, ойкнула и убежала к гладильному прессу. Настя слегка раздраженно спросила:

— Мы что, каждый день витрину будем обновлять?

— Нет. Я думала, раз в месяц где-то.

— Ну, заклеите окна и все. Делов-то. Не унюхает.

— Верно, — Галка принюхалась к Даше, — а шубу зальем Мишкиной отравой, погуще.

— Только ты заливай, а то меня снова… — Даша вспомнила каморку туалета, заполненную парами мужественных ноток малазийского табака, и содрогнулась.

— Наш хомяк, он даже сбежал как-то из клетки и забрался на кухонную полку. Там джем стоял, мандариновый, так он унюхал, — рассказала Настя, уходя к себе.

— Вот как?.. — Галка подумала. Быстрыми шагами ушла в дальний угол к комоду. Оттуда распорядилась:

— Даш, отойди от своего Аврелия. На всякий случай.

Зашуршал полиэтилен. Патрисий бросил недолизанный живот и поднял большую голову. Даша смотрела, как расширяются и темнеют кошачьи глаза, дергаются усы вокруг треугольной пуговицы носа.

— Ууу-ыыыы-ааау? — утробным басом вопросил кот и вскочил, выгнув спину.

— Галь…

— Мыыыаврррр!..

— Все, уже все! — Галка захлопнула дверцу комода и вернулась к окну:

— У меня там кусочки лежат, в самом углу, завернутые, от Колиной куртки. Я ему ламу ставила на подстежку и капюшон. Вот маленький хвостик достала. И видишь, чего!

— Галя! А как он орал, тогда, в прихожей! — напомнила Даша, — Коля еще подумал, что это я реву. Утешал из-за двери. А Патрисий — нюхает и воет пуще.

Они, стоя рядышком, смотрели, как на круглой кошачьей спине опускается шерсть, и Патрисий, снова вспомнив о гигиене, мелькает розовым языком. Какую тайну знал о ламах большой черно-белый кот, которого Даша подобрала у мусорного контейнера, где он сидел прямо и глядел перед собой, тощий, облезлый, сотрясаемый крупной дрожью? И где он с ламами познакомился? Может быть, он прилетел самолетом, из самых Анд, зайцем? Кот — зайцем… А там, в прозрачных суровых горах его хозяин пас стадо горбоносых скотинок с влажными коровьими глазами и заставлял кота их охранять? Или какая-то лама, мерно жуя, наступила на маленького котенка, он чудом спасся, подобранный дочкой туристов, и она провезла его в сумке…

…Или он родился в Москве, но жил в квартире у старухи, где все было завешано шкурами лам, все-все — даже холодильник и телевизор…

— Дарья, хватит мечтать. Скоро заказчица придет, я думала, ты рукава втачаешь, к примерке.

— Я и втачаю.

— Нет.

Даша сбоку посмотрела на Галкин профиль с ровным носом и чуть выдвинутой вперед нижней челюстью. Галка иногда говорила о себе словами из песни: я маленькая лошадка, и мне в этой жизни несладко…

Под темными глазами, опушенными жесткими цыганскими ресницами, легли серые круги. Полные губы потрескались.

— Если сядешь за машину сейчас, проложишь кривую строчку, — мерно сказала Галка, глядя перед собой, — ее придется распарывать и строчить заново. А шов, который распарывали и переделывали, делает вещь второсортной. Поняла?

— Да…

Из раскроечной выглянула Настя. Сказала, подстраиваясь в тон хозяйки:

— Если раскрой испорчен мастером, и нет возможности договориться с заказчиком о переделке, мастер покупает ткань и кроит снова. Или платит.

— Да, — сказала Галка, по-прежнему глядя в окно.

— Если вещь неверно отутюжена, ее нельзя восстановить, — подала голос Алена. — Вся работа насмарку, в брак идет полностью готовая вещь. И шьется заново.

— Да…

Миша, спускаясь по лесенке из витрины, дополнил:

— Если много сметываешь перед примеркой, ты — плохой мастер. От лишней сметки остаются следы на ткани. А это — второсортная вещь.

— Да, — уже вместе подтвердили Алена и Настя.

Даша оглядела их. Вроде бы обычные люди, разные, иногда смешные, иногда вредные. Сейчас все были одинаково серьезны.

— Я поняла, — сказала подавленно.

Галка устало улыбнулась ей:

— Это авторское ателье, Даш, у нас — так. И еще много всего надо знать, о чем ты не задумывалась, наверное, когда дома соседкам шила. Если тебе это нужно, конечно.

— Нужно, Галя. Мне нужно. И я рада, что все так, по-настоящему.

— Вот и хорошо. А кому это кажется пустяками, тот не задерживается. Лезь в витрину, а я за тебя рукава притачаю.

Внутри стеклянного аквариума было зябко, улица придвинулась совсем близко, сверкала растоптанным снегом прямо за широкими стеклами. Наряжая девчонку, стоящую на коленках, Даша думала о скрижалях профессии, которые — в каждом деле и, пока они есть, не переведутся мастера, такие, как Галка. Будут колдовать свое хитрое колдовство под стрекот заказчиц, для которых тут всего-навсего тряпичная мастерская, и которые, пару раз надев обновку, прибегут за следующей. Но за каждое из этих платьиц, юбочек, жакетов и блузок мастеру никогда не будет стыдно. Даша выпрямилась, растирая ноющую поясницу, улыбнулась свету за окнами. Охота на единорога… Она сошьет свою собственную коллекцию и неважно, где будет дефиле и будет ли слава. Главное, вещи, что снились ей, обретут жизнь, настоящую. Их можно будет потрогать, надеть. Полюбить.

Сбоку блеснула яркая вспышка и Даша, вздрогнув, прикрыла глаза рукой. Посмотрела вниз за стекло. Там, заслонив лицо черным фотоаппаратом с большим объективом, топтался рослый мужчина в распахнутой рыжей дубленке. Меховая ушанка съехала на затылок. Блеснув еще, опустил камеру и замахал рукой, улыбаясь.

— Данила?

Шевеля губами, он что-то говорил, щеки горели морковным румянцем. Даша подошла к самому стеклу и встала, прижимаясь лицом.

— Я не слышу!

— Стой! Стой так! — он огляделся и, увидев на краю автостоянки облезлый стул, на котором летом сидел у шлагбаума вахтер, положил камеру на кусок картона и побежал за ним. Вернувшись, установил стул напротив Даши, взгромоздился на него, балансируя. Нацелил камеру.

— Свалишься! — она смеялась и, повинуясь жестам Данилы, поворачивалась в тесном пространстве витрины, обнимала высокую пластиковую деву, наряженную в кожаную юбочку и открытую майку, садилась на пол рядом с другой, раскидывала руки и заправляла за уши волосы. Вчерашний хмель, наконец, переболев, прогнал тошноту, слабость и головную боль, оставив лишь тонкий звон в голове и чувство, будто все вокруг ненастоящее. И Данила тоже ненастоящий, а потому — можно танцевать с неживыми куклами посреди сугробов синего шелка, ловящего длинные блики от скрытых в углах ламп.

Свет вспыхивал, подавая команды. Вспышка: меняется поза и выражение лица; еще одна — и снова Даша другая.

Балансируя на стуле, Данила приклеивался к видоискателю и рамки очерчивали картинку, отрезая синий шелковый свет от белой, траченной морозом, штукатурки стен, от железных дверей подъездов, серого в тучах неба с бледными дырками зимнего солнца. И на вырезанной картинке жила посреди неживых красавиц Даша — высокая, с улыбкой, и падающими на плечи медовыми волосами, двигалась — для него, и для него улыбалась, светлоликая, сероглазая. Красивая. Живая. Самая живая из тех, кого встречал. И Данила отодвигал от лица камеру, чтоб убедиться — она и тут есть, он не забрал ее современным фотоволшебством внутрь картинки. Держа камеру на отлете, цеплял глазами обычную жизнь за пределами рамки, и ему становилось спокойнее — Даша тут. Не исчезла.

Наконец, увлекшись, потерял равновесие и свалился со стула в сугроб, держа камеру на вытянутой руке. Даша ахнула и сплющила нос о стекло. Увидев, как отряхивается, выбираясь, замахала рукой, приглашая внутрь. Данила постучал пальцем по циферблату часов, жестами показал — сейчас уйду, но вскоре вернусь. И убежал, оставив Дашу в самом романтическом настроении, посреди чудесным образом наряженных кукол и как надо убранных водопадов шелка.

Просунувшись в складки ткани, Галка завертела головой:

— Даш, принимай свои рукава. Ух ты, красота!

Забравшись внутрь, одобрительно оглядела витрину, похожую теперь на задрапированную шелком большую шкатулку.

— Все сделала. Молодец! Шубейку накинем после и окна заклеим. Решетку запрем, которая внутрь. Я сейчас в «Рай» поеду, с Наськой, у нас калька кончилась.

…Она крутилась возле большого зеркала, проводя по пятнистому меху пальто бархатной щеткой, осматривала себя через плечо, щуря усталые глаза. Настя, затянутая в стеганое пальтишко, вытянув губы трубочкой, красила их розовой помадой.

— Послезавтра Новый год… Хорошо, Дарья, хоть тебе успели платье построить, — Галка кинула щетку и надвинула меховую шапочку на лоб.

От двери пристрожила:

— Не балуйтесь тут. Втроем.

В притихшей мастерской Миша хихикнул и побежал в туалет, замурлыкав любимую песенку. Загремел флаконами на полочке. Алена зашептала Даше, вытирая влажные от проутюжильника руки:

— Мишаня амуры крутит. По телефону свидание назначал.

— Ну, пусть…

— Конечно!

Запищал звонок на двери, и Алена убежала открывать. Даша, подхватив вешалку с платьем, вышла к большому столу, приготовила гостеприимную улыбку.

Но вместо заказчицы из холла, заполняя собой дверной проем, выплыла огромная Любаня. Изящным жестом стряхнула с маленьких ручек рокерские перчатки, проклепанные металлическими кнопками. И пошла хозяйкой, задевая столы распахнутой курткой-косухой на меховой подкладке.

Даша зачарованно следила, как тупают по полу ноги в сетчатых колготках: мелкая на щиколотках сеточка, к бедрам, открытым мини-юбкой, растягивалась в подобие рыбацкой, с крупной ячеей. На осетра, не меньше, прикинула Даша.

— Любочка, — суетился позади невидный за подругой Миша, — чайку, Любочка? У нас тортик есть, и пироженка.

— А где же хозяйка? — хорошо поставленным баритоном поинтересовалась Любочка, — скоро будет?

— Нет-нет, — Миша замахал руками, успокаивая — только уехала, мы с тобой чайку и побежим.

Люба села на табурет, скрыв его полностью, отчего казалось, она парит в воздухе черным кожаным дирижаблем, и милостиво улыбнулась, принимая из рук Миши чашку.

— Я живу хорошо, — сообщила девочкам, — в шторном работаю, денег платят.

Поставила блюдце на обтянутые сеткой колени, откусила пирожного, — а как ты, Дарья? Не решила отсюда свалить?

— Нет еще.

Даша аккуратно повесила платье. Запрыгнула на стол, опираясь ладонями, и заболтала в воздухе джинсовыми ногами. Смотреть на Любу она могла долго. Та в свои двадцать имела личико рафаэлевской мадонны, габариты слона и апломб побольше, чем у Дольче с Габанной вместе взятых.

Миша млел, присев на уголок стула.

— Меня просят, чтоб я у них дизайнером, — Люба подставила ему опустевшую чашку, — но это надо мотаться по квартирам, смотреть. Я сказала — подумаю еще.

Алена зашипела утюгом, возвращаясь к работе.

— Все пашете? — удивилась гостья, — а нас отпустили уже, гулять.

— Мы с Любочкой сегодня идем в кино, — запищал Миша, — а потом — в клуб, ночной.

— В «Злую собаку» сходите, — посоветовала Даша, — там раздеваются и пляшут на столах.

Миша глянул на Любочку и зарумянился. Та заинтересовалась.

— Прям, все-все? Кто хочет? Ми-иш?

— Если хочешь, Любочка!

Дева встала, скидывая с плеч огромную кожанку. Повернулась, показывая себя.

— А мне девчонки платье отшили, маленькое черное, коктейльное.

Платье, хоть и не маленькое, действительно был черным, вечерним. Даша рассмотрела его внимательно, исполняясь уважения к смелой Любане, и сказала искренне:

— Чудесная вещь. Очень элегантно и тебе идет.

Любочка по-королевски кивнула, собирая полную шею десятком складочек. Когда-то она серьезно подставила Дашу, дав с таким же королевским видом пару дрянных советов, и та, испортив юбку, неделю ездила по Москве, разыскивая такую же ткань, чтоб перешить брак. Урок был усвоен — с тех пор ничей апломб Дашу не гипнотизировал. За это она Любочке была даже благодарна и зла на нее не держала. Тем более, понимая, с такими габаритами живется нелегко, в самом прямом смысле.