Ателье [СИ]

— Ты что, тебе плохо?

— Домой хочу…

…Домой. Там пусто и за стенкой уныло воет лифт. Мигает бессонная лампа. Кучи тряпья навалены на столы, блестит холодный утюг, привязанный к резервуару резиновым шлангом. Но там Патрисий. Сидит на подоконнике, смотрит в ночной снег, пронизанный светом фонарей, ждет Дашу. А она, подлая, пляшет тут, виляя задницей, топая по подиуму разутыми ногами. Бросила его, бросила, бедного сироту, да чем она лучше мерзавца Олега?

— Дашенька? Ну, что ты?

— Ы-ы-ы-ы, — кажется, за последние дни это слово из одной буквы заменило ей многие другие.

— Не плачь, я рассчитаюсь, и поедем.

В такси Даша забилась в угол, сердито всхлипывая, вытирала щеки. Подносила руку к глазам и, увидев на пальцах размазанную тушь, снова начинала плакать. Саша тихо гладил ее плечо. Шофер не оборачивался, а из динамика еле слышно курлыкала музыка — не шансон. И Даша потихоньку успокоилась, пошмыгала носом, взяла поданный Сашей платок — вытереть со щек остатки туши.

— Долго еще? — спросила хрипло.

— Минут за двадцать доедем, — отозвался шофер, — дороги пустые, удачный маршрут.

Саша придвинулся ближе.

— Ты была прекрасна. Только боюсь, Натали вашей клиенткой уже не станет, — он говорил шепотом, горячее дыхание трогало ее щеку и ухо, — а как ты Юрика назвала? Эмбриончик?

Он фыркнул. И не выдержав, расхохотался.

— Я сгоряча. Ты ему не говори. Или говори, наплевать. Вы на меня смотрели, вроде я пастушка из деревни. Обидно.

— Глупая. Я из Рязани приехал, мальчишкой еще, в театральный поступил. На вторых-третьих ролях в музыкальном театре. Потом выяснилось, что мой талант не в ногах. Теперь я в том театрике директор. А Юрик, он из Харькова. Ты слышала, что рассказывал. И жену оттуда же привез. Да и Наташка, сама знаешь, откуда.

Он обнимал Дашу за плечи, покачивал тихонько. И ей было так уютно и покойно в его руках. Из распахнутой куртки тянуло мужским теплом и легким запахом одеколона. Саша взял ее за подбородок, заглянул в лицо, придвигаясь все ближе, трогая губами щеку.

— Даша-Дарья… вот уж не думал, что найду такую… случайно…

Даша обмякала в его руках, глаза сами закрывались. Так все обыденно, как у всех, сейчас будет поцелуй, это понятно. И одновременно так странно, как, наверное, бывает странно всегда, когда с кем-то — впервые. И — хочется…

На темном сиденье между ними мигал синий отсвет, равномерно и беспрерывно. Даша скосила глаза. Телефон, выпал у него из кармана. Звонит кто-то, а звук отключен. Мигает и мигает. А вдруг что-то важное… Она увернулась от губ, опуская голову.

Ольга. Ольга. Ольга. — высвечивалась на синем фоне белая надпись. И тут Сашина рука накрыла телефон, нажимая кнопку. Экран погас. Саша, сунув его в нагрудный карман, потянулся к ней снова. Карман тускло осветился и замигал.

— Подожди. Тебе звонит. Оленька твоя звонит.

— Да пусть.

Даша вдруг увидела, явственно, будто развернули перед глазами картинку: худенькая Оля сидит перед черным окном, держа телефон. Нажимает и нажимает кнопку вызова. Одна.

— Я не могу. Пусти. Пусти, ну?

— Приехали, — шофер притормозил и, развернувшись, заглушил мотор. Зеленые цифры на приборной панели показывали 23.10. Вечер еще, а, кажется, вся ночь проскочила…

Машина стояла на блестящем, желтом от фонарей снегу, поодаль ходили черные фигуры, кто-то тащил елку, дети бегали, крича. У подъезда в ателье толпились люди, двери открывались и закрывались. Даша запахнула пальто.

— Спасибо. Саша, спасибо, правда. Я пойду. Пока там народ. Я зайду нормально.

Саша выбрался и открыл перед ней дверцу. Потянул к себе за отвороты пальтишка, обнял рукой за талию, прижимая.

— Так нельзя, Дарья. Быть такой соблазнительной и убегать так внезапно.

Наклонился и поцеловал ее в губы, долго и крепко, держа за талию рукой. Даша с трудом оторвалась, качнулась на слабых ногах.

— Вот теперь иди, — Саша бережно запахнул ее пальто, — я позвоню. Через три дня Новый год, Дарья. Хочу его с тобой.

В тихой мастерской Патрисий безмятежно спал на куче вечерних платьев, окружив себя хвостом и прикрыв нос лапой в белом чулке. Даша постояла над ним, покачиваясь.

— Ты п-подлец. Я плакала, жалела тебя. А ты, подлец, спишь.

Кот дернул хвостом и приоткрыл желтый глаз, решая, просыпаться или нет.

— Спи-спи, — шепотом сказала Даша, — пошутила я. Спи, мой кот.

Взяла лежащую рядом с кучей записку и сфокусировала косящие глаза на черных буквах.

«Завтра утром чтоб была как штык. Будем оформлять витрину. Если не придешь к девяти, буду звонить на мобилу».

— Да тут я, тут, — ответила Даша буквам. Убрела в туалет и долго плескалась под краном, лила на руки холодную воду. В раскроечной медленно разделась, легла на старый диванчик, поворочалась для уюта, чтоб нигде не оставалось дырок. Пришел неслышный Патрисий, лег поперек живота, заурчав басом. И Даша, перебирая в кружащейся голове события вечера, стала засыпать.

Но что-то тревожило ее, как синий мигающий свет в мобильнике Александра. И повздыхав, она открыла глаза, из которых утекал сон, шурша летучим песком по краешкам век.

Окно. Она не посмотрела в окно на желтые квадратики фотостудии, где каждую ночь маячила черная фигурка! Оттуда невозможно увидеть Дашу, слишком далеко и куча всяких огней перед домами. Но ведь она его видит. А тут получается, один раз загуляла и все, уже не пошла посмотреть, как делала всегда. Может, это Данила, который притащил торт? А что ему там делать каждую ночь? Не надо Данилы, пусть это будет вахтер. Скучно ему, вот он и ходит, машет. Просто так.

Она подумала о себе, ночующей в мастерской. Об Оленьке, что звонит своему фиктивному красавчику мужу. И тот, что в «Орхидее», может быть, он тоже совсем один…

— Патрисий… подвинься. Я сейчас.

Бережно укладывая кота на край дивана, прижалась лицом к гладкой теплой спине. И пошла через темноту, касаясь рукой стульев и вешалок. Осторожно взгромоздилась на табурет, вцепившись в край форточки, приоткрыла ее. Редкий лохматый снег полетел в горячее лицо, сразу стекая щекотными каплями по коже.

Окна под крышей неразличимо чернели. Света не было ни в одном. Но, закрывая форточку, Даша все равно помахала рукой в темноту.

Глава 10. Изюм на снегу

В которой Даша пожинает последствия разгульного вечера, Патрисий становится участник почти научного исследования, а Данила случайно ли, намеренно, сыплет в Дашину душу правильный изюм

Даша не любила спиртного. Еще в школе, когда с девчонками бегали на дискотеку, покупали бутылку сухого вина, на троих. Прятали в старый почтовый ящик, который принадлежал уехавшей соседке, и, принаряженные к вечеру, ныряли в подвал. Там, за сараюшками с деревянными щелястыми дверями, выпивали бутылку из горлышка, шепотом подшучивая друг над другом. Замирали, когда в подъезде слышались шаги и, хихикая, тыкали початую бутылку за кучу старых ведер в углу. Однажды Аллочка ее уронила, неловко переступая каблуками: залила туфли, была сдавленным шепотом обругана… Девчонки из параллельного, как рассказывала Валюшка, покупали сразу водку, делали по три-четыре глотка, этого хватало, чтоб танцевать весело и, не стесняясь, перемигиваться с кавалерами. Однажды, когда душевные подружки на дискотеку не пошли, Даша увязалась за чужой компанией, послушно выпила свои несколько глотков водки, но никакого удовольствия от горечи в горле не испытала, только утром сильно болела голова.

Позже, после школы, научилась и водку пить. Заодно узнала кое-что о себе — после нескольких рюмок крепкого становилось ей море по колено и тянуло на всякие приключения. Так что, пылкий танец в «Собаке» для нее неожиданностью не был.

Могла и еще чего учудить, уныло думала поутру, ползая среди разбросанных драпировок на подиуме новой витрины. Хорошо, вовремя на слезу пробило, и попросилась домой…

— Тут поставим блондинку. — Галка выпрямилась и, убирая с носа длинную челку, ткнула пальцем в угол, — надо прикинуть, как подсветку развернем… жаль у нас все три — бабы. Не было мужиков на распродаже. Поломанный один продавался, да зачем нам поломанный.

— Ну их, вообще, — отозвалась Даша, подавая хвост драпировки Мише, который, порхая с молотком, приколачивал края ткани к фанерной облицовке.

— Но-но, — оскорбился тот, — ты свои комплексы на дизайн не переноси!

— Не люблю я пластмассовых, дурацкие они. Щеки гладкие, как у девочек. И глаза тупые. А ты, Миша, живой, ты лучше, — наспех придумала комплимент и поморщилась, прикладывая ко лбу холодную ткань.

— Чаю попей, — велела Галка, отступая и щурясь на эффектно изогнутую пластиковую фигуру.

— Не поможет… Ну почему я такая несчастная?

Миша фыркнул. Состроил невинное лицо в ответ на Галкин суровый взгляд. Та сказала наставительно:

— Похмелье потому что. Чувство вины и подавленность. Пройдет.

— Пивка тресни! — посоветовал Миша.

— Еще чего! — возмутилась Галка, отбирая у него молоток, — пиво с утра — путь в алкоголизм.

Даша представила себе высокий стакан, запотевший, в котором вьются роями с донышка мелкие пузырьки, а на поверхности прозрачного янтаря стоит шапка пены. Сунула драпировку Мише и, спотыкаясь о разбросанный хлам, ссыпалась с подоконника по временной лесенке в мастерскую. Цепляясь за столы, устремилась к туалету, захлопнула за собой дверь.

Алена переглянулась с Настей, хихикнув. Но быстренько побежала в чайный угол греть плитку. Протянула кружку вышедшей из туалета бледной Даше:

— Бульон, домашний. Мой Соник только им и спасается, когда вдруг.

Даша села на табурет и привалилась к стене. Осторожно глотнула. Горячий бульон, цепляя горло, прокатился внутрь и лег в желудке, спокойно, не пытаясь никуда убежать.

— Спасибо…

Пришла Галка и села напротив. Налила себе чаю, с аппетитом отгрызла кусок подтаявших козинаков, приклеиваясь пальцами к блестящему брусочку.

— Не хандри, Даш. Я вчера тоже отличилась. Прикинь, к Миленке в клуб не пустили. Фейс-контроль. Я со своим масоном приехала, а уже на ногах не стояли. Пальто бросила в машине, пошла в платье, ну в том, что узкое совсем. А этот черт за меня уцепился и уронил, прям в снег, растоптанный. Перед входом. Пока поднял, пока почистил, пока я его обругала… Мальчики смотрели-смотрели, и, хоба — руки поперек входа. Не пройдете, значит.

— И что? — Даша пила мелкими глоточками, представляя события.

— Я позвонила, Милена выскочила, обложила охрану и нас провела.

Галка, вытирая липкие руки, рассмеялась:

— Самое смешное было, на телефоне кнопки нажимать. Он заблокирован, а я тыкаю и тыкаю. А масон мой топчется рядом и время от времени поет. Женские причем песни. Типо, напилася я пьяна. Она напилася. Не он. Я значит. А сам меня уронил.

— Я же говорю, все они хороши, — снова сказала Даша, на этот раз имея в виду не только пластмассовых мужчин.

— Но-но! — закричал с подоконника недремлющий Миша. И замурлыкал фальшиво, возвращаясь в нутро витрины. За ним тянулся хвост подкладочного шелка цвета электрик.

Галка, сочувственно разглядывая бледное Дашино лицо, успокоила:

— Зато выглядишь на все сто. Глазищи скорбные, кожа — чистый фарфор. Хоть в витрину тебя ставь.

И ушла вслед за Мишей, тут же за ворохами ткани деловито на него накричав.

Патрисий волновался. Понимал, волноваться ему не по чину и не по размеру, но — распахнутое окно, собранная из табуреток лесенка, новые полы, пластмассовые руки и ноги, картонные кубы и шары… И Патрисий в десятый раз обходил по периметру мастерскую, держа над спиной хвост, загнутый крюком. Голову нес гордо, выражения морды не менял, но белые усы вздрагивали, и уходить в любимый угол спать он не собирался. Дважды пытался сунуться на новую территорию, был изгнан грозным окриком и, обидевшись, в третий раз не пошел. Но контролировал, изо всех кошачьих сил.

Даша снова полезла в стеклянный аквариум витрины.

— Тут — блондинка, — задирая голову, указывала ей Галка, — слева — та, что на коленках стоит. А впереди сбоку — эта, с руками.

Галка привезла кроме обычной высокой неживой девицы — двух нестандартных. Одна действительно стояла на коленках, как стоят дети, опираясь на руки, вытягивая шею к цветку на поляне, и лицо у нее было такое же — удивленное и заинтересованное. А другая, чуть подавшись вперед, прикладывала руки к лицу, будто пытаясь рассмотреть что-то снаружи, за стеклом. Даша была в восхищении.

— Галя, а давай, когда менять будем, сделаем в углу занавес бархатный, будто примерочная, и девочку поставим внутрь, а снаружи пусть только рука голая и ножка, чтоб казалось: она зашла и еще драпировка не расправилась даже.

— О! — ответила Галка, кивая.

— Зачем манекен, — подхватил экономный Миша, — можно только руку приколотить и ногу пониже, я со склада у Талашовой принесу.

— Угу, — возразила Галка, — а потом вдруг нога отвалится, и будет валяться посреди витрины. Дарья, тащи шубейку, наденем на куклу.

Даша спустилась, вытащила из дальнего угла тщательно увязанный пакет, в котором ждала своего звездного часа облезлая парижская шуба Милены. Прижимая к животу, стала дергать одной рукой тесемку.

— Ууу-ооо-ыыы! — раздался под сводами ателье голос Патрисия. Боевой клич. Бешеный вопль.

Даша уронила пакет. С готовностью завизжала Алена и, собираясь взлететь на стол, прыгнула на табурет.

— Что? — растрепанная Галка высунулась из драпировок кукольным петрушкой.

Налетев на пакет, Патрисий терзал его когтями. Кошачья спина выгнулась калачом, хвост стоял саблей, в глазах сверкала смерть.

Но Даша, измученная переживаниями, похмельем и крушением идеалов, рассвирепела мгновенно. Под неутихающий вой, схватив кота за шкирку, оторвала тяжелую тушу от пакета и, стиснув зубы, швырнула в проход между столами. В стороны полетели клочья полиэтилена. Она снова прижала к животу пакет, из которого щедро вылезал потревоженный Патрисием разноцветный мех. И отступила, с испугом глядя в проход.

Сверкая круглыми глазами, пружиня хвост и подняв вдоль спины черный драконий гребень, Патрисий мчался на нее, неудержимый, как тропическое цунами. Даша пискнула и, не отпуская пакета, побежала вокруг стола прочь.

— Дверь! — крикнула выглядывающей из своего кабинетика Насте, и та, подскочив, услужливо распахнула туалет. Даша юркнула внутрь и щелкнула засовом.

— Вторая часть марлизонского балета! — завопил Миша, стараясь перекричать кошачий вой.

— Мерлезонского! — дрожащим голосом отозвалась Даша, — кота лучше заберите! Чего это он?

— Чего это ты, Цезарь чортов? — потребовала ответа Галка, тоже пытаясь перекричать кота. И через секунду, что-то сообразив, застучала в дверь туалета:

— Дашка, открой быстренько, я в щелку просуну. Да заткнись, дурень!

— Муыффф-ыыыы! — заливался Патрисий, отпинываемый ногами, и рвался к Дашиной крепости.

Даша приоткрыла дверь и потянула внутрь пакет для мусора, по размеру годный для средней величины покойника. Посмотрела на него непонимающе, но тут же кивнув, сунула шубу в недра пакета, и залепила сверток скочем, лежащим на полочке.

— Побрызгай! Возьми там чего вонючего, дезодорант Мишкин! — кричала Галка.

— Но-но, — обиделся Миша.

Даша, задерживая дыхание, щедро залила пакет, пшикая на него «изысканным ароматом папайи и малазийской сосны с мужественными нотками мадагаскарского табака».