Ателье [СИ]

Она гордо оглядела всех.

— Отлично, — Даша подставила свой бокал, — у нас тоже рядом с ателье продуктовый маркет открыли, «Рамстор», так мы туда клиенток отправляем. Бегут, как в музей. Пока все полки осмотрят, уже и вещички к примерке готовы.

Наташа поджала бледные губы. Придвинув к себе вазочку с икрой, стала шлепать ее на кружок батона. Комок икры свалился с ножа на пластиковую скатерть, и Даша добродушно утешила хозяйку:

— Хорошо, что пластик. Была бы, как в хороших домах, крахмальная, пришлось бы звать горничную, чтоб новую застелила.

Саша кашлянул, укоризненно улыбаясь, еле заметно покачал головой. Даша улыбнулась в ответ — специальной улыбкой, чуть нагибаясь вперед и глядя ему в глаза, со значением. Лицо у Саши стало напряженным и оттого несколько глуповатым, будто задачку решал в уме. Не отводя глаз, Даша медленно кивнула и выпрямилась, кладя руку на согнутое колено. Мужчины синхронно проследили жест. Наташа нервно схватила бокал.

— Я вчера была в «Адриатико», кормили не так чтобы очень, но паста — превосходная. Шеф-повар из Италии. В следующий раз, Юрочка, вместе сходим, да?

— А что, Наташа, в Семисотке из чего самогон гонят? Из сахара или из пшеницы? — поинтересовалась Даша, ставя бокал рядом с тарелкой и беря вместо него рюмочку с коньяком.

Саша гмыкнул, закашлялся и громко заскреб вилкой по тарелке, собирая зелень. Натали, держа в руке нетронутый бокал, оглядела гостей, кусая губы.

— Самый лучший самогон — из шелковицы, — вдруг подал голос Юрик. Он все рассматривал Дашу цепкими глазами, не забывая поворачиваться к своей пассии и успокаивать ее улыбкой:

— Прозрачный, без запаха и наутро голова не болит. В нем практически нет сивушных масел.

— Какие ты знаешь вещи… — удивленно протянула Натали.

Тот усмехнулся, вертя коньячную рюмку в маленьких, как у белки, ручках.

— Это по работе, — и пояснил уже для Даши, — у меня, Дашенька, небольшая сеть ресторанов, это помимо основной работы, а начинал я с закусочных с южной едой. Грузия, Абхазия. В первой закусочной сам работал барменом. Бар крошечный, стойка и десяток стульев. Три столика по углам. Но уютно. Музыка играла тихая. Заунывная такая.

— Дудук, наверное?

— Откуда знаешь? — он засмеялся, показывая мелкие фарфоровые зубы.

— Я и про самогон знаю. Который из шелковицы, его называют обычно чачей, но на самом деле — это фруктовый бренди. Еще из абрикоса гонят вкусный, из слив, и даже из инжира — где что растет.

— У тебя, Даша, знания в та-аких интересных областях, — сладко пропела Натали, кивая на Дашин бокал. Та кивнула в ответ и выпила шампанское до дна.

— Читаю много. Люблю всем интересоваться.

— Может, вечер чтения устроим?

— Девочки! — Саша встал, помавая рукой с рюмкой, — не надо чтения! У нас есть рыба! Как ее, мерлин, мерлан?

— Скумбрия. Королева Черного моря. Раньше на рыбацкий стол к празднику обязательно жарили — много, чтоб есть от пуза, — Даша взяла кусок побольше и, сдирая золотую шкурку с нежной розовой мякоти, занялась рыбой. Прозрачный жир стекал по пальцам и она, слизнув каплю, снова рассмеялась.

Что-то странное творилось в ней, будто Олегова подлость сорвала внутренние замки, дернула, как ломиком по дужкам, и они, жалобно звякая, развалились, упали, освобождая. Крутилось в голове мамино «ты должна со своим мужчиной быть ласковой и тактичной, мужчины не любят, когда женщина умнее и сильнее, они любят, чтоб от них зависели»… Кажется, мамина наука устарела. Или она с самого начала была не про нее? Может быть, не надо было ломать себя, что-то терпеть, делать через силу, лишь бы ему, главному и большому — было хорошо? Может быть, надо всегда быть собой и если хочется кричать — крикнуть? А если хочется танцевать, то и — станцевать?

От выпитого поверх виски шампанского в голове путалось и стало вдруг на все наплевать — на угрозы Олега, на недовольные гримасы Наташи.

Та поклевала рыбы и салатика и, рассказывая о посещениях сауны и бутиков, поднялась, удерживая на руке тарелку с остатками еды.

— Давай, Лишечка, я ее в раковину, — потянулся Юрик.

— Я сама, — Наташа обошла стол и, наклоняясь к раковине, рассчитанным движением вывернула рыбьи остатки на юбку Даши.

— Ах! Как неловко! — голубые глаза сияли счастьем. На юбке расплывались, благоухая, жирные пятна.

— И, правда, что ж ты косорукая такая. Выпила, вроде, немного. — Даша рассмеялась и прижала к пятну салфетку.

— Я могу дать тебе… халат какой-нибудь, — продолжала радоваться хозяйка.

Даша схватила рюмку с коньяком, махнула в себя и показала Юрику на пустую — наливай. Через крепкий хмель мысленно обругала себя «дурында, не напейся в лоскуты». И встала, расстегивая молнию на боку. Стащила юбку, виляя бедрами. Направляясь в ванную с юбкой в руке, посоветовала:

— Пока застираю, вы бы выпили еще по одной. И хорошо бы куда-нибудь поехать. А то все в кухне, да в кухне.

В полутемной ванной комнате, дернув шнурок, зажгла лампочку на стене и уставилась в зеркало. Потемневшие глаза лихорадочно блестели. Пила Даша редко и боялась, а вдруг свалится. Надо бы на воздух.

— И не смей курить, поняла? — шепотом сказала отражению, — развезет.

В кухне невнятно бубнили и смеялись, изредка тонко вскрикивала Наташа. Когда Даша, крепко умывшись и поглотав из-под крана ледяной воды, вернулась, маяча мокрым пятном на юбке, хозяйки в кухне не было.

— Лишечка наряжаться ушла в комнату, — заботливо сказал Юрик, — может, все-таки переоденешься, Даша?

Та отрицательно помотала головой. В хмельной голове зрел план. Дурацкий, но неважно. И тут в дверях появилась Наташа, встала, выгибая бедро, и одарила мужчин близоруким торжествующим взглядом. Дарья икнула, вцепившись в край пластиковой скатерти. В голове закрутились мечтательные рассказы Наташи: как она в офис входит, тададам…

Тададам состоялся. Наташа была утянута в золотое платьице с двумя рядами черных пуговиц по переду. Из-под короткого подола торчали пышные кружева, тоже черные, при каждом движении задевающие чулки в крупную сетку. Руку отягощал браслет из сверкающих стразов, жаждущих выглядеть бриллиантами, но кто же их такого размера и где накопает? На пальцах перемигивались камушками золотые колечки.

— Поедем в «Вавилон», — сообщила сверкающая Наташа и, подойдя, уселась к Юрику на колени. В утянутом платьице что-то жалобно скрипнуло.

«Я выпила и злюсь… Но ведь это взаправду на ней надето!» — Даша задрала голову и посмотрела на Александра, взглядом спрашивая, не снится ли ей. Тот, по-своему истолковав взгляд, подлил в бокал шампанского.

Отхлебнув, Даша снова оглядела хозяйку. И сказала свое:

— Ехать надо в «Злую собаку». Там веселее.

— Фу! Там на стойке пляшут, мне рассказывали! Бабы напьются и пляшут, — Наташа аккуратно всплеснула руками. Юрик сунул ей бокал и спросил заинтересованно:

— Что, правда? Залезают и танцуют?

— И раздеваются, — добавила Даша. Она закусывала ветчиной и безмятежно хрустела листиками салата.

— Да? — теперь заинтересовался и Саша, — тогда махнули в «Собаку»!

Наташино платье протестующее заскрипело. Она крутилась на коленях, Юрик покряхтывал и через силу улыбался.

— Это пошло! А если кому хочется, так ехайте сами. Едьте. Юрочка с шофером, мы вас подкинем. А сами в «Вавилон», да, котик?

— Ну, как хотите, — Даша расправилась с последним кусочком ветчины и взяла развернутую шоколадку. Сладкого не хотелось, но вспомнился бабкин рассказ о том, как сосед, придя в гости, торговал у нее швейную машинку, хотел, напоив, дешево купить, а та хитрая, наелась шоколада и никакая водка ее не брала.

— Как хотите, — повторила с полным ртом, — а я станцую. И разденусь, все равно юбка мокрая.

— Лишечка, — сладко сказал Юрик, — ну, что нам «Вавилон». Давай раз в жизни по-настоящему повеселимся. В «Собаке».

Круглые щечки горели, глаза жмурились, время от времени он взглядывал на Дашины дерзкие коленки и сразу отводил взгляд, будто обжигаясь.

— Чего там, Натали, поехали! — поддержала его Даша, — а корсет расшнуровать помогу. Мы этих корсетов десяток каждый сезон клепаем, с такой же утяжкой. Я умею. И обратно тебя затянем, сообща.

Скомкав фольгу, вскочила, отряхнула мокрую юбку. И, на ходу расплетая растрепанную косу, побежала в прихожую. Саша устремился следом. За ним мелко топотал Юрик, шепотом уговаривая свою сверкающую даму не портить веселье.

В огромном джипе Юрика было темно и тепло, как в небольшом доме. Наташа гордо уселась впереди, кудряшки просвечивали в огнях вечернего города. А Даша, утихомиривая кружение в голове, смеялась, отталкивая руки Александра. Смеялась беззаботно, но боролась в темноте по-настоящему и когда пихнула его сильно, так что закряхтел зажатый в углу хозяин машины, Саша успокоился и, сев прямо, заговорил о пустяках. Машину плавно покачивало, черная голова равнодушного шофера торчала над креслом. А как же обратно, задумалась Даша, но махнула рукой — вечер только начинается, пусть все идет.

В «Собаке» музыка толкалась в уши, мельтешили девчонки, одетые, как Даша: микроскопические майки, юбки-мини, кожаные шортики. Наташа, провожая глазами пробегающих девчонок, нервно оглаживала широкую торчащую юбку. Музыка взвыла, притихла и грохнула снова — тяжким ритмом, дергающим плечи и колени.

— Что? — Саша наклонился к кричащей Даше, зубы его то синели, то зеленели, блестя.

— Танцевать пойдем! Пойдем скорее!

Схватила его за руку и потащила в толпу, поближе к возвышению, на котором маршевым шагом расхаживали мускулистые парни в широких японских штанах, спущенных низко на бедра.

Даша любила танцевать, всегда. Дома, когда шила или утюжила белье, делала уборку, — включала что-нибудь потяжелее, мальчиковую музыку, которой снабжал ее Тимка, и передвигалась в танце, с удовольствием отражаясь в больших и маленьких зеркалах. Зеркала она любила тоже и не потому, что в них отражалась сама: гладкие поверхности превращали квартиру в сказочную пещеру с бесконечными пространствами за стеклом. Свет падал в большое окно по-разному — утром и вечером, зимой или в разгар лета, и отражения менялись, бросали внезапные блики, высвечивая знакомые вещи, и те будто говорили с ней. Каждый танец из-за этого света был новым. Даже не надо выдумывать новые движения. Просто летать, твердо ударяя в пол голыми пятками, подниматься на носки, взмахивать ногой над спинкой стула, радуясь тому, как послушно сильное тело.

В Москве у Олега танцевать она перестала. Их комнатка была крошечной, самой маленькой из пяти, а по широкому коридору, освещенному тусклой лампочкой, всегда бродила мать, высокая, закутанная в старую шаль. Вздыхала, останавливаясь у комнаты сына, прислушивалась. И Даша старалась быть тихой.

В «Собаке» танцевали все. Вверх-вниз прыгали растрепанные головы, крутился за пультом диджей, пританцовывали официанты, таская подносы.

Даша так устала изо дня в день сидеть, согнувшись, под трескотню любимого Мишей радио с русской попсой, что сейчас внутри все поднывало от желания — двигаться, двигаться! А злость, смешанная с шампанским, унесла прочь ее обычную скованность.

Саша танцевал прекрасно. Откидывал голову, крутнувшись волчком, припадал на одну ногу, и почти падал на гладкий пол, вырастал над Дашей, смеясь, и она оказывалась в кольце рук, прижатая к прохладной рубашке. И сразу отпускал, лишь крепко держа ее пальцы… Вел так, что она, танцуя, видела то его спину, то плечо, то лицо перед своим лицом. Иногда говорил неслышное, и она кричала в ответ:

— Что?

Но, не слушая, летела дальше, на ладонях огней и бумкающих ритмов. Музыка и движение выворачивали ее наизнанку и снова собирали, уже новую, будто кинулась в море, будто почти утонула, но, резко маша руками до боли в мышцах, выплыла — сама. Сама!

В наступившей тишине, мокрая, прижалась к Саше, он повел к столику, обнимая, другой рукой убирая с ее лба растрепавшиеся влажные волосы. Усадил в кресло. Юрик подал бокал.

— А что пьют мальчики? — Даша оглядела маленькие стаканчики с темной жидкостью.

— Мальчики пьют бренди, о котором ты рассказывала, — Юрик наслаждался. Разглядывал бегающих девочек, отворачиваясь от хмурой Наташи.

— Тогда и мне тоже.

— Мешать собралась? Смотри, свалишься, — Наташа поправила декольте.

— Вино на пиво это диво, а пиво на вино… — Даша опрокинула в себя стаканчик, чем-то соленым заела, подхватив с тарелки, — бренди на шампанское — ничего не будет.

— Смотри, тебе еще на столе танцевать! — язвительно напомнила Наташа.

Даша оглянулась на подиум. Наболтала и что теперь? Но музыка грохнула снова, и она сунула стаканчик на стол. Пропадать, так под «Раммштайн». Через минуту Саша бежал через зал, хватая ее за руку.

— Ты что, всерьез собралась? Дашка! Не чуди!

— Буду чудить!

— Свалишься!

— А ты меня лови.

И она оперлась на его руку, взлетая на подиум. Мальчики уже скинули свои японско-казацкие шаровары и, изгибаясь, играли мускулами, демонстрируя намасленные тела. Девчонки, визжа, толпились внизу, некоторые вскакивали к танцорам, некоторых те вытаскивали сами. И покрутив, делая недвусмысленные жесты, бережно отпускали обратно.

Даша, качнувшись, встала попрочнее. Перед глазами мелькали мощные руки, блестящие плечи, подальше — горохом насыпанные лица с дырками ртов, лесом — руки.

«Мамочки»… ее снова качнуло. На подиум вспрыгнул Саша, с озабоченным лицом, протягивая руки, будто ловя ребенка на детской площадке. И за неровной толпой мелькающий свет показал ей Наташу и пританцовывающего Юрика. Оставив дальний столик, они подошли ближе, чтоб ничего не упустить.

Туманом проплыло лицо реставраторши Иры, и, поднимая испачканный в ржавчине палец, она сказала назидательно:

— А если что, девки, дрожи, но форс держи.

Угу, мысленно согласилась Даша. Надо форс держать. И дернула молнию на боку юбки. Маечка прикрывала бедра черной бахромой. Под крики и улюлюканье Даша расстегнула высокие сапожки, толкнула их к краю подиума.

И тут, рявкнув, музыка стихла, оставив после себя одну дрожащую ноту, из которой стала расти, виясь бесплотным, но ясно ощущаемым змеем — другая. Та самая, с холодом в груди поняла Даша. Та, под которую она танцевала дома, сотни раз, не отрывая глаз от экрана, на котором жаркая Сельма Хайек, с бедрами и грудью библейской красавицы, повелевала грязными и грубыми мужчинами, налитыми мексиканским самогоном. И пусть потом что угодно, но пока — танец. И ничего, кроме танца.

Хриплый мужской голос считал ее плавные шаги, отмечал изгибы и завитки на змеиной шкуре мелодии. Десятки растрепанных голов поворачивались одновременно, следя за тем, как, выгнув спину, рисуя руками и пальцами письмена в задымленном воздухе, идет по светлому полу босая женщина, встряхивая длинными русыми волосами, текущими вдоль черной спины. Мужской голос вился, смолкал и вскрикивал, и казалось, движение оставляет в цветных пятнах огней свои записи, и казалось, они сдваиваются тенями друг друга. Обморочно рассыпаясь одной и той же музыкальной фразой, что-то говорили барабаны, и их голос был похож на белые кости игрушечных мексиканских скелетов, увитых бумажными и живыми цветами. Руки, мелькая, то у бедер, то перед грудью, говорили свое и, когда из-за ладоней показывалось женское лицо с невидящими, углубленными в себя глазами, рты смотрящих открывались, и сбивалось дыхание. Худая и верткая девочка, нетерпеливо подпрыгивающая перед самой эстрадой, вдруг повернулась и, наклонив к себе голову спутника, впилась в его губы поцелуем, да так, что тот присел на подгибающихся ногах. Затихая, мужской голос вдруг снова взмыл, придавливая собой дым. И присевшие на края возвышения танцоры, зорко следящие за танцем, вскочили, повинуясь ритму, и пошли, плавно ставя тарзаньи ноги, смыкая круг загорелых тел вокруг Дашиной вибрирующей фигуры. Но, не давая им сомкнуться, Саша, взлетев на возвышение, на ходу стряхивая рубашку, вклинился между коричневых фигур, говоря своими, светлыми, без загара, плечами и руками, что-то более сильное, более важное, чем они, танцующие за деньги. Там, внутри круга, ставя свои коды, в нужных местах, где они казалось, загорались на сигаретном дыме дрожащими цветными огнями, сделал ее одинокий танец танцем двоих. Мелькала черная бахрома на женских бедрах, когда, подхватывая рукой, он укладывал Дашу на воздух и, не давая уплыть, другой рукой подтягивал к себе, как отвязавшуюся лодку. И она, улыбаясь так, что у близко стоящих парней пересыхали рты, отдавалась, не раздеваясь, не закрывая глаз и не делая ни единого лишнего жеста. Отдавалась изгибом спины, поворотом лица, мягким жестом вывернутого запястья. Подплывала все ближе, запрокидывая лицо, и только нежная шея, кошмарно, чудовищно беззащитная, светила в спускающемся с потолка мраке, в котором тонул, уходя, хриплый мужской голос и умирали, рассыпаясь, глухие косточки барабанной дроби.

Когда музыка стихла, народ затопал и заорал, смеялись девчонки, поднимая руки и маша ей, как своей. Танцор в узких плавках театрально присел на одно колено и, косясь в зал холодными глазами профи, медленно поднес ее руку к губам. А Саша потянул за другую, уводя. Без рубашки, белел незагорелой грудью, мокрой от пота и, когда, спрыгнув, снял Дашу и понес на руках к столику, девчонки заорали еще громче, хлопая ему. Одна бежала рядом, неся скомканную белую рубашку и Дашину юбку. Неслышно посреди музыки разевала рот, приплясывая и тараща глаза.

— А где все? Эмбриончик где? — тяжело дыша, Даша оглядывалась, приходя в себя. Столик был разорен, в пепельнице с окурками отдыхал пустой хрустальный стаканчик, — подожди… — Даша, упав в кресло, забрала свою руку из Сашиных пальцев, — а ты что, ты тоже, что ли там? Со мной? Танцевал?

— Ой, ребята, ну, вы даете! Зажгли, прям, профи, вы тоже дансеры, да? Чижаня снимал видео, на фотик. Хотите, я вам вышлю на мейл?

Девчонка прыгала в кресле, разглядывала Дашу. Вытягивала шею, вертя головой, и вдруг заверещала:

— Чижа! Я тут!

Унеслась, уронив еще один стаканчик.

— Похоже, нас бросили, Дарья, — Саша застегивал рубашку.

— А как же? У меня Патрисий там. Скучает он. Без меня.

— Отвезу на такси. Дарья-Дарья. Ты действительно все знаешь и все умеешь! Вон как сплясала!

— Юбку лучше дай. Не умею я.

— А кто столько шороху навел?

— Это не я, — испуганно затрясла головой Даша и припала к бутылке с газировкой. Сказать бы ему, что и вправду не она, а та плясала, которая снится ночами, пугая. Но слишком шумно, трещит голова, а глаза вдруг стали упорно косить, видя перед собой двух Александров в двух мятых рубашках. И одного вполне достаточно, решила она, зажмуриваясь и сползая поглубже в кресло.