Ателье [СИ]

— Это из Милана. А тут — парижское всякое тряпье. Ой, Даш, я такая тряпичница. Юрик мне говорит, ну куда столько, а я как увижу и остановиться не могу никак. И знаешь, другие бегают по бутикам покупают платья, курточки всякие, сумки. Это все есть, но матерьяльчики — как не взять. Люблю я шиться. Еще дома любила.

Распотрошив пакет, потянула из него голубую ленту с металлическим блеском, прижала к груди.

— Смотри, прелесть какая!

Кинула Даше на колени, достала кусок жесткой парчи бронзового цвета. По ткани распускались невиданные цветы, райские птицы, вытканные из блестящей бронзы, топырили острые крылья.

— Это жакет, может, будет, да? Я хочу свою фирму открыть, Юрик сделает, обещал, документы все, офис снимет. О-бо-жжа-ю деловые костюмы! Тут узко, а юбка вот такая — и она чиркнула ребром ладони чуть пониже лобка.

— Прикинь, все сидят, пашут и тут я такая, тададам, вхожу, в костю-юме, с блокно-отом. Нет, с лаптопом ма-асеньким.

— А какую фирму? — Даша гладила рукой жесткие волны парчи, зарывала пальцы в мягкий ворох черного шифона.

— Ну… может ювелирку буду возить из Голландии. Или мейк-ап-студию открою.

— А специальность у тебя какая?

— А? А-а-а… диплом по ландшафтной архитектуре.

— Так может студию ландшафтного дизайна?

Натали распустила пояс халата и уронила его на пол. Осталась в маленьких трусиках черного кружева. Обмотала вокруг талии кусок белого трикотажа и кинула край на плечо.

— Не. Там надо по паркам ноги ломать, что я бабка на огороде, что ли? Мне огородов и дома хватило. И связи у Юрика в других сферах.

— Ясно…

— Даш, — она подошла, волоча за собой край полупрозрачного полотна. Села, щуря близорукие глаза. И вздохнула тихонько.

— Я тебе одну вещь скажу… я так давно хотела и вот не знаю, может и поздно уже. Только ты не смейся. Ладно?

— Ладно, — осторожно сказала Даша, ожидая откровения.

— Я, еще, когда в поселке своем жила, я хотела…

Она замялась и, нагнувшись, потащила из пакета еще один отрез — бежевый, с изысканно прописанными по бледному фону иероглифами. Положила на колени и разгладила ткань ухоженной белой рукой. Даша сочувственно следила за движениями.

— Хотела, чтоб у меня был такой комбинезончик, цельный, с открытой спиной. Вечерний. И проймы американские. Вот я купила, для него специально, в Афинах. Как думаешь, такую модель еще можно? Не будет смешно? А то скажут… А мне так хочется, прям до слез. Лет семь о нем мечтаю.

И сбоку заглянула Даше в лицо, моргая ресницами. Такая ранимая и беззащитная — подумала Даша, вот щас зарыдать, прижать к груди, утешить, показать новые горизонты, небо в алмазах… И сказала бодро:

— Самое оно будет. Сейчас в моде восточный стиль, все шьют шальвары всякие, а если сделать такой комбинезон, чтоб штанишки с напуском на босоножки, каблук тонкий высокий, то все ахнут и умрут. На месте.

— Правда? — в голубых глазах засияло счастье.

Ах, как мы со стороны выглядим, подумала Даша. Можно снимать кино, трагедию, конечно. Взлет чувств и катарсис.

— Конечно! (вот те крест!)

— Ну, давай, давай ты мерки снимешь, сейчас прямо! — выпутываясь из драгоценных ворохов, Натали трещала над Дашиной головой. О своем поселке (мама говорит, ты его привези, зятя, а куда я привезу? В Семисотку? Да у него тачка застрянет в навозе), о поездках за границу (а там фонтан, Треви который. Я думала, пройдем и обратно, а он меня, как стал таскать, а у меня пальто до полу с ламой, и каблучищи двенадцать сантиметров, через два часа уже все ненавидела), о Саше-балеруне (они с Юриком большие друзья, женился на этой своей мышильде, теперь она таскается за ним везде…)

Даша захлестывала сантиметровой лентой талию, обмеряла грудь с бледными сосками, которую Натали выставляла вперед, распрямляя плечи. А ведь пойдет ей этот комбез, еще и как пойдет. Походка хороша, как раз для таких шелков с переливами. И, крутя Наташу, проводя руками по талии и бокам, увлекаясь, заговорила:

— Петлей сделаем лямку, широкую, с мягкой драпировкой, чтоб вырез тоже был глубокий и драпированный. Проймы глубокие, вон грудь какая — лифчика не надо.

— Да, — скромно согласилась Натали.

— А тут, на бедрах, где немножко целлюлита, чуть свободнее сделаем, чтоб визуально уменьшить объемы…

— Какие объемы? — Наташин голос ощутимо похолодел. Она вывернулась из Дашиных рук и направилась к зеркалу, оглядела бока.

— Ну, ты же хочешь, чтоб на пять с плюсом. Мы и сделаем на пять. А мелкие недостатки, они у всех есть.

— Нет у меня целлюлита! — в голосе прорезались скандальные нотки.

— Нет, конечно, — согласилась Даша, — давай, длину отметим и все.

Натали выпрямилась и, повесив руки, со скучающим видом ждала, когда Даша закончит. В дверь заглянул Юрик, блестя лысиной.

— Рыбка на столе, красотки мои. Саша салатик сварганил. Ждем.

Наташа со скорбным лицом накинула халатик, затянула широкий пояс. Еще раз оглядела себя в зеркале, поднимая недоуменно светлые брови. Целлюлит? Какой еще целлюлит, тоже мне… — читалось на недовольном лице. Даша сложила блокнотик в рюкзачок. И вдруг, подсвечивая распахнутое нутро, в рюкзаке запиликал мобильник.

— Ну, идем?

— Я сейчас. Поговорю только, — она вынула телефон, мрачно глядя на номер, высветившийся на экране, села на вороха тканей. Дождалась, когда Наташа скроется и из кухни раздастся ее чирикающий голосок. Нажала кнопку.

— Что ты хочешь, Олег?

* * *

Не самый новый, маленький телефончик (Олег отдал ей, когда купил себе очередную навороченную игрушку) уютно лежал в Дашиной руке, теплый, и экран светился мягким голубым светом.

— Ты меня слушаешь?

Она вздохнула и прижала телефон к уху.

— Да…

— Ты не дала мне договорить, в последний раз.

— А, отправил подальше новую пассию? Голос у тебя совсем другой, без нее, — храбрый.

Даша разглядывала розовые шторы, подобранные атласными лентами. Между ними в промежутке чернела полоса заоконной ночи.

— Какую это? А. Неважно. Я о тебе. Ты, Дарья, оказалась вовсе не такой, какой я думал. Я-то думал, ты…

Она плавно отвела мобильник от уха, чтоб слова не втыкались в мозг острыми булавками. Все равно, упиваясь собственным красноречием, Олег лишь снова перечислял свои несостоявшиеся надежды, — в крахе которых кто виноват? Правильно, Даша виновата. Сколько раз она слышала эти слова, поставленные в одном и том же порядке. Сперва пыталась возражать, оправдываться, потом упрекала сама, не столько стараясь дать сдачи, сколько донести до Олега мысль — нельзя сдаваться, надо принять разочарования и недостатки, не только ее, но и собственные. Попробовать справиться, вместе.

Но лишь новые упреки в ответ. И лицо у Олега становилось деревянным, будто он обязан договорить до конца, отчитаться перед кем-то.

— Еще этот кот, — пропищала трубка, и Даша крепче прижала ее к уху.

— А что кот? Что?

— Только последняя дура может сменять человека на кота! Своего мужчину — на какого-то сраного облезлого кота! Какого черта ты его притащила?

— Он не облезлый! И ему некуда было. А ты его выкинул, на мороз прямо, пока я на работе!

— Все играешься в ляльки!

— Слушай, чего тебе надо? Я тебя что, обокрала? Забрала кота и ушла. А ты завел себе новую, почти сразу. Что ты хочешь? Чтоб я вернулась?

— Я?

Телефон замолчал, и у Даши вдруг сбилось дыхание. Вот сейчас он скажет, как сильно любит и пусть они с Патрисием возвращаются. Из этой дурацкой однушки с кроватью-сексодромом, подальше от суетливого Юрика и трескучей Натали. От Саши, купающегося в любви к себе. Плохо конечно, что Патрисий уже совсем родной, и она его никому не отдаст теперь. Нет, хорошо. В старой квартире с высокими потолками и огромными коридорами — пять комнат. Мать — величественная старуха с брезгливо поджатыми губами, вечно накрашенными багровой помадой. Да брат, который приезжает раз в месяц, когда появляется в Москве по работе. Олег поймет, что Патрисий не займет много места и никого не объест…

— Я… — повторил Олег.

На Дашино плечо легла теплая рука. И мужской голос, у самого уха с телефоном произнес:

— Дашенька, все готово. Пойдем, милая.

Рука с плеча исчезла. Даша медленно обернулась, не отрывая от щеки телефон. Саша, идя к двери, подмигнул.

— Я сейчас, — машинально ответила она. Из кухни донеслись веселые голоса и Наташин смех. Даша подавила желание подбежать к дверям, держа телефон в вытянутой руке, чтоб Олег услышал — там много людей, она не одна с этим уверенным мужским голосом.

— Вот, значит, как…

— Олег, я…

— Заткнись. Я-то думал, ждешь и волнуешься. Думал, у нас… Ну, что же. Ты сама решила.

— Я? — она вскочила, сбрасывая с колен дорогие ткани, волнами стекающие на паркет.

— Я решила? Да как ты смеешь, ты, клоун! Все наизнанку, вы-, вывер-нул!

— Давай, устрой истерику! Я ими сыт по горло.

— А знаешь что?

— Ну, что? Что?

— А пошел ты…

Щека стала ледяной, и Даша мельком подумала — телефон примерзнет. Надо бы дать отбой, но ей вдруг захотелось услышать ответ. Никогда раньше не грубила она Олегу. Снова начнет орать и упрекать, точно. Ну и пусть.

— Мне придется принять меры, — голос в трубке был таким же деревянным, каким помнилось Даше олегово лицо.

— Ты украла кое-какие фамильные ценности, не думаю, что остановишься на этом.

Даша медленно подняла руку, коснулась маленькой сережки старинной работы.

— Ты же, мне. Ты сказал, что мама твоя так хотела. И отдал. И кольцо.

— Вот-вот. И кольцо. Ты знаешь адрес, и даже ключ унесла с собой предусмотрительно, так что мы пишем заявление в милицию. И регистрации у тебя, наверняка, до сих пор нет. А работаешь все там же, у этой ненормальной? Жди, лапочка.

Телефон замолчал, экран погас. Даша опустила его на колени. Снова подняла руки, касаясь мочек ушей. На безымянном пальце мигнуло колечко — тонкое, витое, с переливчатым серым опалом. Олег говорил — в цвет ее глаз. Она радовалась и, видя, как он гордится, специально для него — ахала.

Даша встала и подошла к зеркалу. Отразилась на фоне бежевой стены, высокая, в короткой юбке медового цвета с черными зигзагами. Черная маечка без лямок — такие носят девочки, когда нет денег на хорошие вещи. Чтоб было видно: грудь красивая, плечики, талия. Чтоб от дешевенькой вещи внимание отвлечь.

— Дашенька, — позвал из кухни уверенный голос.

Она сняла одну сережку, сжала в кулаке. А потом, нахмурившись, снова вдела колючий гвоздик. Изнутри, оттуда, где сердце и как говорят, душа, поднималась горькая злость и… пьянила? Она прислушалась к себе удивленно. Как следует себя вести? Зарыдать, отчаяться. Или впасть в бешенство и разгромить все вокруг? А потом уже зарыдать, впасть в отчаяние. И, вах, — закаменеть, нося в сердце кровоточащую рану… блин…

— Угу, — саркастически сказала Даша своему отражению, — а как насчет «не дождетесь»?

Ей на секунду привиделось, что она спит на диванчике в ателье и снова вместо ног вьются толстые черные щупальца, мощные и непонятные. Хлещут мир вокруг.

— И. Мне. Это. Нравится? Так? — разглядывала себя, поворачивалась, приподнимала плечо. Смотрела на нее из зеркального потусторонья бледная женщина с сухим от ярости лицом и жесткой линией губ.

Увидев на прикроватном столике початую бутылку виски с хвастливой этикеткой, схватила ее, дернула пробку. Та чмокнула, выпуская злой самогонный запах. Даша глотнула. Отдышалась и глотнула еще раз. Вытерла губы и поставила бутылку на место.

Глава 9. Половецкие пляски

В которой противостояние трансформируется в выброс энергии, что приводит героев вместо пафосного «Вавилона» в безбашенную «Злую Собаку»

Золотая скумбрия, рассеченная острым ножом на истекающие южным запахом куски, лежала в центре стола, а вокруг теснились тарелочки с зеленью, нарезанным розовым мясом и лепестками желтого сыра. Горбатилась в высокой вазочке красная икра, отблескивая. И покрытые хрустальной изморозью высокие стаканы выстроились вокруг бутылки шампанского. Натали смеялась, прижимаясь к Юрику. Саша предупредительно отодвинулся, чтоб Даше было удобнее пролезть на выбранное ей место в уголке, но она легонько толкнула его в бок:

— Подвинься, я тут сяду.

И, оттащив от стола пухлый табурет, уселась, закинув ногу на ногу. Ноги заняли половину кухни. Натали перестала смеяться.

— Готов ли народ к разврату? — жизнерадостно вопросила Даша и жестом показала Юрику, наливай, мол. Тот, извинительно отодвинувшись от Наташи, стал осторожно вывинчивать пробку из бутылки.

— Шампанского, Дашенька? Или коньячку?

— Шампанского, — немедленно согласилась она, — и коньячку. С двух рук, по-македонски хлопну.

Юрик посмотрел на Дашу внимательным цепким взглядом.

— А-а…

— Не боись, дядя, не свалюсь, — утешила она его, — и блевать в туалете не буду. Тут есть балкон, лоджия, очень удобно, в случае чего.

И, оглядев закаменевший народ, рассмеялась:

— Шучу, что вы, как засватанные. Пьем или нет?

— Это хорошее шампанское, — повысив голос, возобновила Натали светскую беседу, — Юрик брал в «Елисеевском», и то, по блату.