Лейла, Кайла, Кейла и Келайла [СИ]

— Да. Такое имя у гор, да, Гейто? Ты рассказывал.

— Верно, девочка, — старик гордо оглядел торговцев, что подходили ближе.

— В третьей горе если отсюда счет вести, там его много. Только глубоко очень. Но сбоку там, где вода, кажется вода, сверху течет… Там пройти можно. Вниз.

— Откуда знаешь? Была там? — круглые глаза молодца впились в сосредоточенное лицо Келайлы.

Та покачала головой.

— Нет. Я вижу.

— Как видишь? Чем видишь? — он помахал рукой перед ее лицом, — не моргнешь даже, и что? Видишь через полстраны? А?

— Оно светит, — тихо сказала Келайла, — а еще в суме твоей камни горячие, наверное, очень красивые…

И она показала руками на своей шее, будто трогала ожерелье.

— Хм, — посланец довольно побрякал мешком, — угадала, так. То дивные заморские анберы, каких нет ни у кого в здешних местах. Что?

Келайла улыбнулась, указывая рукой в другую сторону:

— Я не знаю, что в той стороне, добрый господин, но светят такие камни оттуда, и идти до них, если пешком, то к вечеру и дойдешь.

— Быть не может! А сказал — заморские! И много их там?

Келайла закрыла глаза и увидела длинную полосу горячих искорок, волной пересекающую темноту.

— Очень много. Где была старая вода. Очень давно.

Молодец огляделся. Вокруг собирался народ, торговцы подходили все ближе, слушали, рассматривая старика и девочку. Хватая мешок, он крепко взял Келайлу за плечо.

— Со мной пойдешь.

Так, не успев особо и оглянуться, испугаться и даже толком попрощаться с Гейто, оказалась Келайла за коваными воротами, на бескрайней зеленой траве в тени ажурных рощиц. И белая ухоженная дорога, не та, по которой телеги с продуктами и уголь для печей, а та — на которой нарядные экипажи и всадники, вела от высоких ворот в прекрасную даль, которая прятала королевский дворец.

Посланец усадил девочку в легкую повозку, сел впереди, хватая вожжи и крикнул важным голосом, отправляя вперед послушного коника.

Затопотали копыта, закачалась лодочкой легкая повозка. Оглядываясь, молодец говорил, вроде Келайле, а вроде и сам с собой, фыркая и ругаясь.

— Ах, бесов мошенник, подсунул мне анберы, ожерелье и три браслета, задорого, клялся, что дед его привез издаля в незапамятное время. Клялся, что таких анберов на свете и нет больше. А ты говоришь, лежат, разбросаны, ходи собирай?

Келайла кивала, видя перед глазами ленту искрящихся солнцем неровных кусочков.

— А чего ж другие не собирают? Если открыто лежит? Или соврала мне? Смотри, если обманом решила во дворец пробраться… Хотя, тебе-то зачем во дворец. Диковин не увидишь, разве что красотой померяться с прекрасной дочерью Эрриса короля нашего.

И посланец захохотал, пугая смирного коника. Потом спохватился, утешая приунывшую девочку:

— Не реви. Язык мой удержу не знает. Мал был, мамка мне сказывала, ты, Явор, из-за своего балабольства так пострадаешь, что и повесят тебя за длинный язык на прочную ветку. Но ошиблась матушка. За то, что могу хорошо баять, выпала мне важная работа. А кто еще уговорит мастера цену скинуть? Кто вызнает, откуда привезены славные вещи?

Но тут же вспомнил о своем промахе и замолчал. Но долго не выдержал, снова стал собой похваляться. Подъезжая к воротам, кричал грозно:

— Открывайте, стражи, посланцу самого мастера Асура — ювелира Эрриса короля нашего! А помедлите, велит великий мастер прислать вам гостинец — десяток плетей на ленивые спины.

И раскрывал подорожные документы, украшенные большой круглой печатью. У последних ворот свернул в сторону, проехал недолго, спрыгнул у маленького домишки в два окна и с узенькой дверцей.

— Сиди. Я к другу зайду. По важному делу.

Келайла кивнула и осталась сидеть. Печально думала о старике Гейто, который вернулся к своим птичьи клеткам. А еще, хоть и волновалась сильно о главном, все равно печалилась о девичьем — обидно ехать к самому дворцу в истрепанной юбке, старой кофтейке, и поверх кинута дырявая рубашка, подаренная ей Гейто. Мало того, думала Келайла, что ни прекрасных глаз, ни ярких губ, ни дивных волос. Так еще и замарашка с большой дороги, не успела лица помыть, и не во что переодеться.

— Эта вот? — раздался у повозки скрипучий голос, — экая замарашка с большой дороги…

— Она, мать Целеста. Ты не смотри, что видом убогая, есть у нее умения тайные. Если все получится, как я думаю, то одарит меня мастер Асур немалой деньгой. И тебя не забуду, старуха.

— Уж он одарит, — разозлился голос, а ногу Келайлы схватила жесткая рука, — слезай с возка. Умоешься, да расчешешься. И платье я тебе дам, что от дочки осталось. Еще посмотреть надо, может подол подобрать. А времени совсем ничего, солнце вон уже за лесок упало.

В доме пахло ванильным печеньем, чирикала в углу малая птичка, тикали в другом углу серьезные часы, вздыхая и скрипя цепочкой. Старуха усадила гостью за стол, сунула в одну руку кружку с молоком, в другую — пахучую сладкую лепешку.

— Поешь. А я воды нагрею. Хорошие у тебя глазки, девонька, только глядят поверх всего. Жалко, Явора нашего не видишь, вот уж отпустил себе усы для красы, небось, жениться собрался.

Старуха гремела у печи, смеялась и болтала, так же, как давеча болтал молодец Явор. А Келайла молча ела вкусную лепешку и запивала молоком. И уходить из маленького домика ей ужасно не хотелось. Может быть, он совсем старый и кривой, думала она, трогая неровное дерево стола и хлебая из бугристой самодельной кружки, но я вижу сплошное солнце, словно выточили его из прекрасного анбера, посадив внутри, как теплое сердце — прекрасный яркий цветок — старую ворчливую Целесту. Вот у кого ни пятен, ни полосок. Один только свет.

— Спасибо, — сказала, ставя пустую кружку. И добавила, — ты очень красивая, мать Целеста.

— Какая я тебе мать, — вроде бы рассердилась хозяйка, — тебе, котенок, я бабушка. И нашла красоту, эх, не видят твои глаза, как время перекосило мне спину, выгнуло нос крючком, скривило плечи. Была когда-то Целеста самой прекрасной девой на юге Эриссии, но давно это было. Очень давно.

— Нет. Ты и сейчас такая, — Келайла прижала к груди руку, — вот тут. Где сердце.

— Ну, хорошо. Видно, вместо глаз смотришь ты своим сердцем, маленькая. И оно у тебя, не иначе, отлито из чистого золота.

Она помогла девочке умыться, расчесала непослушные спутанные волосы. И проворно надела на нее платье, пахнущее лесными цветами и мелом для стирки. Ахнула, поворачивая Келайлу.

— Вроде на тебя шито. Это ведь я шила когда-то, для дочери своей. Два разочка она его и надевала. Потом замуж ушла, сейчас знатная дама, дом большой, муж старый, детей полный двор. А еще — лошади, собаки, слуги. Вот только сердце у нее не такое чистое.

— Она тебя бросила? Одну жить?

— Стой смирно, я заплету косы. Нет, любопытная. Я сама не захотела к ним ехать. Явор? Ты мне-то лепешек оставь. А то в штаны не поместишься. Я ведь тут при работе, детка. Смотритель лесных цветов. Эррис король наш, получше других королей будет. Понимает, что парки — это красиво и богато, но чище всего воздух — в живых рощах и перелесках. Так что, вокруг дворца, среди парков и садов, оставлен в давние времена — лес. В лесу этом расцветают цветы. Анемоны, подснежники, ландыши, колокольчики. Вот я и хожу, слежу, чтоб тля их не ела, лошади не топтали. Пока глаза смотрят, да уши слышат, буду ходить, а как соберусь помирать, то пусть положат меня под тот холм, что по весне зарастает желтым крестовником. Самый солнечный весенний цветок.

Старуха поправила на девочке платье, уложила по плечам тугие русые косички. И перед тем, как отпустить с Явором, который топтался у входа, дожевывая лепешку, зашептала ей в ухо:

— Будь осторожна с мастером Асуром, девочка. Ежели что случится, Явор тебя не выручит, парень он добрый, в торговле сметливый, но в жизни — дурак дураком. Он и ко мне-то шастает, чтоб советов послушать. Я же ему троюродная бабка, а больше никакой родни у лопуха нету. Ну, то не важно сейчас. Были бы у тебя глаза, сказала бы — следи за мастером Асуром в оба. А так, что сказать? Слушай и сердцем решай, учуешь беду, беги прямо сюда, не оставайся в мастерских короля. И вот, на тебе.

В ладонь Келайлы ткнулся тоненький стебелек с нежным бутоном.

— Где поселят, поставь в чистую воду. Как надо будет, дунь на бутон, прошепчи мое имя. Он тебя и утешит, и успокоит, а ежели совсем станет невмоготу — сюда перенесет. Это ночной колокольчик-дрема.

— Спасибо тебе, бабушка Целеста.

Глава 6

За последними воротами Явор стал серьезным и важным. Вполголоса наставлял спутницу:

— Коли спросит что мастер Асур, отвечай сходу, со словами не медли. И как скажешь, отдай поклон, с рукою у сердца. Знатный он человек, сам Эррис король наш каждый день призывает к себе, смотрит новые диковины, советуется, куда послать горных работников, где зачинать копи и выработки.

— Он добрый? — спросила Келайла.

От простого вопроса Явор замолчал, кашлянув, а потом ответил сердито:

— А оно тебе важно? В твоих слепых глазах есть польза для мастера Асура, а значит, и для самого короля. Ежели постараешься, все будут к тебе добры.

Потом Явор долго вел девочку коридорами и переходами, а она крепко держала его за руку, с испугом вглядываясь в темные туннели и лабиринты. Казалось ей — свет остался снаружи, а сюда его не пустили.

Скрипнула дверь, Явор толкнул ее внутрь, ступил сам, прикрывая двери плотнее.

— Счастья тебе и радостей в этот день и во все дни, что придут, великий мастер камней и металлов. Я принес с ярмарки мешок новых вещей. А еще привел вот…

Келайла вздрогнула, не услышав шагов. Низкий вкрадчивый голос раздался над самым ухом.

— Все положи на большой стол, и лампы зажги поярче. Что расскажешь о гостье? Или сама скажет? Как зовут?

— Келайла, великий мастер камней. Я умею видеть далекие металлы и камни, пока они спят в земле или в скалах. А еще знаю, откуда приходят красивые вещи.

— Хм… — холодная рука тронула ее щеку, коснулась ресниц.

— А меня ты видишь, маленькая Келайла?

Девочке стало страшно. Если бы мастер Асур был полон зла, она увидела бы его черным пятном. Но перед раскрытыми глазами стояла густая тьма, без очертаний. Как так, думала Келайла, почему его не видно совсем? Она повернула лицо: поодаль плавало полосатое облачко — Явор, вот только полоски света на нем уже умирали, а темные становились жирными, как широкие ленты. Может быть, место такое? Нет в нем света, а значит, нельзя разобрать, где в темноте темный человек и где то, что его окружает.

— Не вижу, великий мастер. Я слепая.

— И давно? Так родилась или ослепла потом?

— Упала. Я упала с высокого дерева.

— Бедняжка, — холодная рука снова коснулась лица и Келайле показалось — ее кожа заледенела.

— Торговец продал мне анберы, — сказал Явор, закончив выкладывать из мешка свои находки, — клялся, привезены с дальних стран. А она увидела, что в дне пути лежит древнее море, нынче засыпано бесплодным песком. Ежели копнуть, лежат анберы лентами. И не знает никто, кроме того торговца. А он обещал привезти еще. Продает дорого.

— Так ты, дружок, потратил мои деньги на камушки, которые можно взять просто так? — голос стал таким же холодным, как ледяная рука.

— Я… я верну тебе плату за камни, великий Асур. И я же нашел девочку! А то мы и не знали бы. Про самородные анберы, что лежат и ждут нас.

— Меня, — поправил Асур, — меня ждут. Деньги отдашь. И штраф отработаешь. Иди, начинай. Встанешь у резчиков на точиле, на десять дней.

— Великий мастер…

Но Асур молчал. И, вздохнув, Явор исчез, унося в темноту еле видные светлые полоски. Теперь светили Келайле только камни и золото, разложенные на столе. И заметила она — свет их мерцал, как угасающий огонек костра без хвороста.

— Теперь и поговорим, — мягко сказал Асур, — пойдем, сядешь у стола, расскажешь мне все, что знаешь о новых вещах.

Он усадил Келайлу на мягкий стул, сам встал за спиной — она слышала его ровное дыхание.

— Начинай.

Келайла выпрямилась и, показывая рукой, стала говорить о том, откуда пришли золото и серебро, и какие сделались из них вещи. Потом рассказала про анберы. Замолчала, ожидая, что ответит мастер. Он тоже молчал, а она испуганно думала, ну вот, вокруг темнота, и даже если она выберется, то как искать сестер? Что скажет Асур, если она спросит его прямо? Ведь это его голос она слышала с чердака, когда человек в черном плаще уводил третью сестру. Но он такой темный. Вдруг она спросит, и он навредит Лейле, Кайле и Кейле? И даже Явор исчез и не поможет ей.

— Завтра, — сказал Асур, беря ее руку и поднимая со стула, — завтра я велю работникам ехать туда, куда ты сказала. Пусть проверят. И если правда — я выдам тебе награду. Если же нет…

— Это правда!

— Вот и узнаем. Пойдем, я отведу тебя туда, где ты переночуешь.

Она снова шла через темноту, а рука замерзала, крепко взятая холодными пальцами. И через долгое время лестниц, поворотов и переходов, открылась дверь, и Асур поставил ее рядом с собой.

— Ну? Ты видишь?

— Я буду тут спать? — Келайла протянула в темноту руку, чтобы нащупать мебель или стену.

— Совсем не видишь? — Асур сунул ей что-то, — и не видишь вот это?

Озябшими пальцами девочка тронула вычурную вазу с витыми ручками. Наощупь нашла на боках вазы кованых птиц с простертыми крыльями. Покачала головой, отдавая вещицу обратно.

— А это? Или — вот это?

В ее руки ложилась одна вещь за другой, и всякий раз она качала головой, молча, боясь, что голос задрожит. Великий мастер Асур привел ее в место, где хранилось множество дивно сработанных вещей — вазы, ожерелья, диадемы, тяжелые обложки книг, украшенные драгоценными камнями. И все эти вещи тонули в темноте, ни искорки от них, ни лучика света.

— Разве не чувствуешь, какая работа! Вот подсвечник, выкован цветком лилии. Три листа, стебель, роскошный венчик из хрусталя! Равного нет ему! Ни трещинки, ни вмятины, ни единого лишнего выступа! Очень жаль, что ты слепа, как летучая мышь. Хотя… Чего я жду от убогонькой странницы, которая упала с дерева и отшибла последний умишко. Да будь у тебя сотня глаз, разве смогли бы они оценить мастерство Асура! Лишь Эррис король наш понимает мое искусство. И знатные его гости.

— Я вижу! — Келайла вернула ему мертвую лилию, что колола ей пальцы острыми лепестками. Шагнула вперед, протягивая руку, — там, дальше! Я вижу прекрасную вещь!

Она потянулась, очень осторожно, чтобы не уронить невидимых изящных безделок. Взяла в руки маленькую прозрачную шкатулку, выточенную из мерцающего камня, такого теплого и живого под пальцами, что лицо само улыбалось. И повернулась к мастеру, протягивая ему живую вещь.

— Она чудесная! Я ее вижу.

Асур вывернул шкатулку из ее рук и, размахнувшись, швырнул. Брызнули, зазвенев, тонкие осколки. Келайла ахнула, сжав порезанную руку, с которой медленно капала кровь.

— Пошли, бродяжка. Благодари судьбу, что ты слепа. Иначе мне пришлось бы убить тебя, чтоб никому не показывала дорогу в тайную мастерскую великого Асура.

Молча провел он ее новыми коридорами, другими лестницами и переходами. И когда Келайла совсем устала и готова была расплакаться, свет наконец, появился снова, но тут же исчез, прихлопнутый маленькой дверкой.

— Спать будешь тут.

— Спасибо, — прошептала Келайла, но в темноте уже никого не было, дверка захлопнулась, загремел снаружи замок.

Наощупь она нашла узкий сундук, покрытый рваной вонючей овчиной, рядом — шаткий столик, совсем крошечный. Села, медленно снимая с плеча сумку. Рука сильно болела, она сжала кулак, другой рукой вынимая из сумки платок, чтобы перевязать ссадину. И ахнула, приближая ладошку к глазам. Маленький осколок шкатулки, который порезал кожу, застрял в рукаве платья, сиял клинышком, освещая растопыренные пальцы и угол стола. И, будто прибавляя девочке сил и проясняя зрение, показал в темноте, которая становилась полумраком — видишь, смотри! Вот столик, его когда-то сколотили из сосновых дощечек, поставив на длинные чурбачки. А вот круглое окошко, закрытое ставенкой. Стена, кто-то белил ее давным-давно, и она все еще пахнет мелом, как платье, которое выстирала и сложила в сундук бабушка Целеста.