Лейла, Кайла, Кейла и Келайла [СИ]

— Помощница, — поспешно ответил старик жене, помогая Келайле спрыгнуть с повозки, — хорошая девочка, ей надо во дворец, у нее там… тетка посудомойкой. Девочка сирота, вот попросилась… я и довез.

В молчании колыхалось перед Келайлой темное пятно, бежали по краям его колючие искры.

— Куда она смотрит? У нее что — больные глаза?

— Я ничего не вижу, госпожа Нариша.

— Ну и зря, — огрызнулась хозяйка, отворачиваясь и уходя к дому, — а то увидела бы, какую красавицу измучил своей старостью твой новый дружок. Гейто, она что умеет-то? Или только ехала без платы, ела твою еду и пила твое пиво?

— Все умеет, моя красавица: и сготовить, и с птичками. Да как отдохнет, я попрошу ее сварить тебе гуляш с травками, уж такая мастерица вкусно готовить!

— А то она мало отдыхала, сидя павой, пока ты правил да ехал! Пусть платит за ночлег работой или ночует на улице. На старости лет будешь всех бродяг собирать и тащить в дом. А вдруг ночью нас обворует?

Келайла стояла рядом с Костраном, гладя теплую морду, а по щекам ее текли горячие слезы. Никто еще не обижал ее так сильно. В родной деревне все любили Келайлу, привечали улыбками. Дома отец смеялся ее песенкам, а мама целовала на ночь, гладя по волосам. Сестры, они, конечно, ссорились с ней, и друг с другом тоже, но быстро мирились и прибегали вечером посидеть под одним одеялом, обнимая за плечи и рассказывая девичьи секретики. Даже когда рассердились из-за принца, Келайла не так уж и обиделась, ведь она первая начала, щелкнув мальчишку сливовой косточкой. А сейчас…

— Что стоишь? — снова ударил в уши сердитый голос, — пойдем, покажу, где кухня. Хоть и слепая, как землеройка, а посуду вымыть сумеешь? Потом сготовишь нам свой гуляш. Да поторопись, завтра в честь приезда Гейто я собираю гостей!

Почти всю ночь Келайла провела в большой кухне, совсем одна, удивляясь тому, сколько немытой посуды скопила нарядная злая Нариша. Потом села чистить картошку, тупым ножом, который сунула ей хозяйка, придя проверить, как управляется неожиданная помощница.

— Смотри у меня, — предупредила, овевая девочку сладким запахом благовоний, — ложки все посчитаю, и вилки. Знаю я вас, бродяжек с тракта.

Гейто пришел, когда картошка и мясо уже булькали в большом котле посреди раскаленной плиты, а Келайла сидела рядом, осторожно подсовывая в печку хворост и тонкие поленца. От старика пахло вином и женскими духами.

— Прости, девочка, закрутился. И Нарише нужно было рассказать, как она тут, без меня. Сейчас прилегла, устала очень. Ты поела? Ну-ка, садись за стол, перекуси, а я послежу за печкой.

Келайла села за деревянный стол, придвинула к себе миску с остывшей кашей. Ела и слушала молча.

— Я ведь раньше моряком был. Молодой, жадный до всяких приключений. А стукнуло сорок, я и понял — устал качаться в гамаке, которых в нашем кубрике еще сто висят, и храпят в них такие же парни. Захотел спокойной жизни, и чтоб жена — своя, единственная. Решил вернуться сюда, а по дороге, когда ехал и шел пешком, то остановился в маленьком городе. Эх, я был — герой тогда. Плечи широкие, глаза — что морская вода на закате. Сундук вез с диковинами, а еще — ожерелье из красных кораллов, думал, как найду свое счастье, сам на нежную шейку и надену…Там в кабаке и приметила меня хозяйская дочка. Подавала мне ужин, после рядом присела, ручкой на стол оперлась, подбородок эдак сверху устроила. И такие глаза, слушает, вроде я ей главное счастье в жизни. В общем, как опустели мои миски, я пару кубков выпил, а очнулся — уже везу домой молодую жену, на шейке — коралловое ожерелье. Думал, куплю маленький домик, чтоб нас двое и может, детишки. Но Нариша сказала, в маленьком какая жизнь, так что все свои денежки я и потратил, на этот домину. Тогда вот все и началось. «Как кончились? Совсем кончились?»…

Он вполголоса передразнил голос жены. Вздохнул, поднялся, и сел напротив Келайлы.

— И все равно ее люблю. Любил — точно. Только нет нам теперь жизни вместе, ежели остаюсь дома надолго — сердце болит, ровно в нем дырки прогрызают жуки. Да и работать надо. А детишки… Видишь, нет у нас детишек. Наверное, я виноват, я же старик и всегда был. Когда ожерелье надел на ее шею, ей только семнадцать стукнуло, а мне уж за сорок перевалило. Хочешь совет от старого дурака, девочка? Как надумаешь замуж, не смотри в сундуки, не смотри на одежу. Да вот же — на лицо и то не смотри, и на то, широки ли плечи. Смотри, как сейчас смотришь, через все — сразу в сердце. Может быть, тогда и будет тебе счастье?

— Не знаю, — ответила ему Келайла, беря стакан с водой, а сама вспомнила — зеленые глаза и брови вразлет, гладкий лоб с красной отметиной.

И засмеялась печально:

— Да кому я нужна, слепая. Как… как землеройка.

Глава 4

Ни на следующий день, ни еще через день не выбралась Келайла из большого дома, уставленного вычурной мебелью, чтобы отправиться дальше с Гейто и его птицами.

Гости, званые Наришей, гуляли, ели и пили, а Келайла мыла посуду, носила в большую залу с огромным столом миски и блюда, тарелки и кубки. Уносила грязное в кухню, снова мыла посуду. После готовила новую еду, удивляясь, а кто же варил и жарил Нарише, когда ее — послушной Келайлы, не было в доме. Когда, наконец, веселье стихло, ей пришлось убираться в захламленных комнатах, наощупь вытирая пыль с полок, уставленных безделушками. И всякий раз она вздрагивала, комкая пыльную тряпку, когда за спиной раздавался пронзительный голос Нариши. Та подкрадывалась незаметно, фыркала, проводя пальцем по скатертям и столешницам, хватала за руку, ведя в другие комнаты и показывая, что еще сделать. А Гейто, которому жена без меры наливала крепкого вина, лежал, охая и держась за голову. Иногда вставал, пробираясь на кухню, тихо, чтоб не заметила суровая Нариша. Винился перед девочкой.

— Ты уж прости, Зоркий глазок, пока не уехал, нужно помочь по дому, починить что, мебель переставить. Сходить с Наришей по лавкам, у нее снова одежда старая. Так говорит. Еще денек, ну ладно, два или три. А как поедем…

Дальше он говорил совсем тихо, на ухо девочке, оглядываясь, чтоб не подслушала жена:

— Как поедем, я остановлюсь у лавки друга своего, Мелени, справим тебе нарядное платье и башмачки. Как обещал!

Келайла кивала. Улыбалась старику, жалея его. И уходила в большой сарай, накормить птичек и почистить клетки.

Но в тот день, когда, наконец, они собрались ехать, Нариша выскочила из дома, упирая руки в бока. Звеня браслетами и ожерельями, подняла над головой ту самую чашку, что лежала в сумке Келайлы, давно вымытая родниковой водой.

— Я с ней — как с дочкой родной! А она чашки из дома крадет! Говорила я тебе, Гейто, сгубит тебя глупая доброта, дурной ты был, дураком и помрешь. Вот, думала я не увижу, спрятала в сумку, на самое дно!

— Это моя чашка, — дрожащим голосом сказала Келайла, она стояла у повозки, поправляя упряжь на боках Кострана, — память. Из дома.

— Твоя? Ха-ха-ха! Да ты не знаешь, что на ней и нарисовано. А я все свои чашечки и тарелки — наперечет.

— Фиалки, — возразила ей девочка, подходя и протягивая руку к черному пятну, — отдай мне мою сумку, госпожа Нариша. Синие фиалки веночком.

— А вот и врешь, хитрая слепуха! Красные розы на чашке. За воровство и за ложь забираю я все твои вещи. Все равно взять с тебя больше нечего. А, нет! Пожалуй, езжай, Гейто, один. А девчонка останется, отработает. Такая ценная чашка стоит месяца работы по дому.

Фыркал мул, перебирая копытами, пели в клетках птицы, им отвечали сверху, с деревьев другие — каких никто не ловил, песенки у них были простые совсем, чик да чирик, но Келайла позавидовала их неяркому счастью. Живут на воле, летят, куда хочется.

— Что молчишь, Гейто? Глаза стыдоба разъела? Привел в правильный дом бродяжку. Иди сюда, землеройка, вот в углу ведро и тряпка, начинай работать.

Гейто кашлянул, ворочаясь на передке повозки. Он уже совсем собрался, ждал только, когда Келайла заберет свою сумку. Нахмурил седые брови, повертываясь к жене. Но девочка не дала ему слова сказать.

— Добрый Гейто. Не нужны мне башмачки и новое платье. Отдай госпоже Нарише мой кошелек. За чашку. И сумку.

— Да как же… — старик вытащил маленький кошелек, в котором звякали мелкие денежки, — э-э-э, нехорошо, жена, совсем нехорошо. И знаешь, что скажу? Было бы куда, уехал бы я насовсем. Чтоб не видеть ни тебя, ни этого дома.

— Тоже в бродяги собрался? Совсем ум потерял? Ты на кого родную жену меняешь? На бродяжку-воровку, да?

Но Гейто вырвал у нее из рук сумку, сунул туда чашку с фиалками. И кинул к ногам Нариши кошелек.

— Нет, жена. Меняю я черную ложь на светлую правду. Вот так. И пусть теперь кто хочет, везет тебе деньги, дом держать и еду покупать.

— Вор! — крикнула Нариша, задыхаясь от злости, — все деньги, что заплатит тебе король Эррис — мои! А не привезешь вырученное за птиц, пойду к судье, скажу, как ты меня бил, в черном теле держал, воды и еды не давал, все ждал, когда помру я бедная! И Кострана отдашь, это мой мул, ты мне его покупал!

— Тьфу ты, — Гейто снова уселся, тряхнул кожаными поводьями, — вот кто настоящий слепой, а? Столько лет жил, а твою черную душу не видел. Привезу я тебе деньги. И прощай, жена.

Снова скрипела повозка колесами, топал по укатанной дороге спокойный Костран, покачивались одна на другой птичьи клетки. Только не шутил Гейто, рассказывая дорожные небылицы. И не слышно было веселых песенок Келайлы. Молча проехал старик мимо нарядной лавки веселого Мелени, отворачиваясь от платьев за вымытыми стеклами.

И стало вокруг тихо, только ветер посвистывал да сонно чирикали в клетках птицы.

— Прости меня, Гейто, — нарушила тишину Келайла, — не надо было тебе меня привозить. К госпоже Нарише.

— Ага. Так бы и помер, рядом с чернющей ведьмой. Да пусть мне недолго осталось, зато на свету поживу, не стыдясь за чужую злобу.

Но вздохнул, конечно, и потер корявой лапой щетинистый подбородок.

— Так тихо, — сказала Келайла, — и листья не шумят. Расскажи мне, Гейто, что тут? Я смотрю, но вижу только далекое зарево, странное такое — то свет в нем, а то темнота.

— А, — ответил старик, довольный, что может Наришу из головы выбросить, и спутницу порадовать новыми байками, — то все не просто так. Не зря же оно — Королевство Камней или, как в картах рисуют красивыми буквами — страна Эриссия.

И повел неспешный рассказ, будто словами рисовал для Келайлы — что рядом и что подальше, и почему, и откуда взялось…

— Сказывают, тысячу лет назад солнце было совсем злое, палило жарой, так что камни трескались и в трещины уходила вода. Месяц же, который всегда в небе рядом, утишал белую ярость своего друга, песни пел и выдумывал сказки. Потому солнцу не удалось за сотни лет сделать из Эриссии пустыню, но и месяцу не удалось совсем укротить солнечную ярость. Потому сделалась страна такой, какой и увидели ее первые люди, что пришли из других мест. Равнины, покрытые паленым камнем, таким твердым, что кони разбивали о камень копыта. А между равнин — высокие скалы, прорезанные ущельями. Слышишь звон? Это трескаются каменные пустоши от внутреннего жара. А дальше — еле слышно, еще звон и шорох, уже другой? Это звенят могучей водой тайные водопады в ущельях, и шелестят вокруг них густые деревья. Вот почему ты не видишь сердечком ничего вокруг. Все живое ушло в ущелья, бегают там белки и кролики, люди строят дома на выступах скал. И чем глубже в сердце страны мы поедем, тем огромнее пустоши и тем глубже и больше ущелья. Такая вот наша Эриссия. И такой я ее и люблю. Но видишь, Нариша пришла сюда из других мест, потому и дом наш (тут Гейто кашлянул, помолчал, но стал рассказывать дальше), да… дом наш — он стоит у самой границы, где рядом луга и рощи, почти, как у вас.

— А месяц и солнце? — спросила Келайла, очарованная мысленными картинками, — они так и спорят, гуляя по небесам?

— А тебе бы сказки, — засмеялся Гейто, — ну-ка, надень шляпу, скоро начнется пекло, голову надо беречь. Нет, милая. Случилась однажды история, которая их помирила. Одним утром солнце распалилось так, что месяц испугался, выжжет оно всю землю до самого края. Шагнул ближе, чтоб заслонить землю от злых лучей. Рассердилось солнце еще сильнее, толкнуло бледного друга и тот свалился, канул в самое глубокое ущелье. Пропал. Вот тогда призадумалось солнце, даже остыло немного. Скучно стало ему без спокойной прохлады. Наклонило лицо и тоже не удержалось в небе. Упало следом, набивая на круглых боках шишки. И пришлось ему катиться по склонам, до самого дна. А месяц лежал там, расшибся так, что стал круглым, как лепешка. Охая, подняло его солнце и зашвырнуло обратно в небо. Но сил не осталось и дальше сидело оно внизу, волнуясь, а как же теперь. И вдруг без него все обойдутся? Посмотрело вверх, а там — посреди неба висит бывший месяц, что стал круглой луной. Покачивает крутые бока, оглаживая их руками лучей. И смеется, радуясь. Зачем теперь солнце, закричала с неба луна, смотрите-ка, люди и звери, я стала такой, как солнце, и буду светить вам мягко и бережно.

Совсем опечалилось солнце, скорчилось на твердой земле, даже пыталось заплакать, но откуда взять слезы такому горячему.

А луна пошла по небу, разбрасывая лучи. Туда-сюда и снова обратно. Но время шло и стало ей скучно без яркого солнца, а еще — жалко друга, лежит где-то там, под навесами каменными, даже и света его не видать из-под земли. Жалко, хоть и сгубило дружбу своим горячим нравом. И так сильно задумалась луна, что стала худеть, превращаясь обратно в месяц. А тут еще люди. Стали кидать в небо камушки, кричать и ругаться. Эй, кричали они, куда девалось яркое солнце? Посмотри, бледная, не видишь, вянут цветы и тоскуют зверята, не хватает им солнечного света. Скоро на нашей земле останутся лишь пустые печальные камни, а ей и так нелегко живется!

Ага, сказал тогда месяц, обрадованный, что можно попробовать все вернуть. Ну что ж… Набрал силы и толщины, подкатился к глубокой расщелине, но прыгать в нее не стал. Опустил к земле лучи и зашептал примирительные слова, выращивая их длинными и сильными, как тугие веревки.

На лунных лучах и вытащил в небо ослабевшее солнце, распутал серебристые канаты, свернул, укладывая на светлых боках. А солнце с тех пор опасалось показывать нрав в полную силу, тем более, друг ее месяц напоминал без конца — вот как оно было, солнце, я стал плоским и круглым от твоего гнева, потом стал узким и острым — печалясь за тебя, и снова круглым — чтоб хватило сил тебя выручить.

Старик поднял руку с зажатым поводом.

— Так с тех пор и ходят снова вместе, да по-другому. Стали умнее и осторожнее. А из-за той старой их ссоры случилось еще дело важное. Пока лежало солнце под дикими камнями, то прокалило их снизу, из глубины. И запеклись камни в дивные самоцветы, а те поползли жилами по всем ущельям и скалам. Вот почему в Эриссии стоит ударить кайлом в любую скалу и, рано или поздно, найдется там ниша с красными лалами и солнечными яхонтами, или блеснут в ней кристаллы горного хрусталя, а то и россыпи золота. Вот почему славится наша страна рудниками и резчиками, а самые мастера у нас — ювелиры. А самый большой мастер — мастер Асур, что живет при королевском дворце. Ты чего дрожишь. Неужто замерзла?

— Нет, Гейто, — Келайла поглубже нахлобучила старую шляпу и отвернулась, прячась за клетки, — я посплю. Что-то устала.

Закрыла глаза, укрываясь старой рубашкой. Показалось ей или нет — когда хвалил Гейто великого мастера Асура, по светлому его силуэту пробежали темные искры? Будто знал что-то, да не хотел верить. Как вот с женой своей — злой госпожой Наришей.

А Гейто ехал, не торопя Кострана, и раздумывал о многих вещах.

Экая попалась ему на пути девочка — взяла и всю жизнь повернула. И хорошо это, хотя и грустно, не понять, что после делать, когда птиц отдаст, да привезет деньги Нарише. Можно, конечно, и остаться, но…

Тут Гейто посмотрел на подол старенькой юбки, что из-за клеток виднелась, вспомнил нарядные платья в лавке Мелени, и разозлился.

Нет. Не будет он оставаться. А что будет? Да пусть идет жизнь, как шаги его мула, один шаг, за ним — другой. Сейчас важнее не его горести-печали, а придумать, как маленькой Келайле попасть за дворцовую ограду. Стены там высоки, стража сурова. За внешними воротами — трое внутренних. Да и ясно почему — нигде нет столько красивых вещей, сработанных дивными мастерами из чудесных каменьев. Со всех окрестных королевств едут к славному Эррису гости — посмотреть и поахать, снова и снова. А малышка в своих истертых вещичках — ровно нищенка, такую даже к работе не пустят, сколь ни проси. Да и глаза слепые.

Поворачивая за висячую скалу, тень которой укрывала маленькую рощицу, думал Гейто дальше.

Но ведь не просто слепые. Видит она ими, что другим не видать. Доброе отличает от злого. А еще… еще живое видит, птичек вот, ящерок в траве, сокола в жарком небе. И не только то видит, что бегает да прыгает. А то не сумела бы в доме с посудой управиться да еду приготовить. Вещи Келайла видит тоже, но только те, что с любовью сделаны, пусть то даже вязанка дров или кувшин из глины. Так объяснила, когда спросил, дивясь ее ловким ручкам. От них тепло живое идет, прямо к моему лицу, так сказала. Потому и увидела в пустыне тайное зарево, понял Гейто, в котором все перемешано — темное на светлом, и наоборот. Это же драгоценные россыпи в глубине скал! Лежат тайно, ждут своих мастеров. И если возьмет настоящий мастер в руки грубую каменюку, то выйдет из нее — прекрасная вещь, живая, как мои птички. А если достанется камень холодной душе, то отдаст ей и свою каменную душу, что ждет теплого дыхания человека. Вот так-то. Наверное, так.

Так думал Гейто, выезжая из редкой тени снова на яркое солнце. Может быть, это умение и поможет девочке во дворец попасть, а?

И поехал дальше, обдумывая, как все провернуть.

Глава 5

К воротам дворцового сада подъехал Гейто как раз через тридцать дней и еще три дня с того, как вышла из Старого леса Келайла. Посчитав дни, девочка не сильно и удивилась, а только обрадовалась мудрости госпожи Сейши. Даже то, что задержалась она в доме Нариши, посчитано было древней змеей, а значит, думала Келайла, все идет правильно. Только вот — что делать дальше?

— Не печалься, — вполголоса сказал Гейто, слезая с повозки, — долго мы ехали, кой-что я и придумал, сейчас распряжем Кострана, поедим на травке в тени высокой стены, я тебе все обскажу.

И пока они разводили костер, а потом ели вкусный гуляш, приготовленный Келайлой, Гейто шепотом говорил, а девочка удивлялась, замирая с миской на коленях. Хмурила брови, не веря, получится ли, кусала губы, пугаясь задуманного. А потом вспоминала синие, как бирюза, глаза Лейлы, алые, как драгоценные лалы, губы Кайлы, агатовые нити волос в косах Кейлы. И вздыхала, понимая — сестер надо найти. И выручить.

— Хорошо, Гейто, — сказала, забирая его миску, чтобы пойти к роднику, что сочился в кустах, сверкая солнечными искорками, — я попробую. И очень сильно постараюсь.

И они легли спать, у колес повозки, в ста шагах от первых ворот, укрытые густым кустарником. Келайла лежала без сна, слушая, как топочут кони, кричат стражники, громыхая железом. И ночью к ограде дворца прибывали гости, как и рассказывал Гейто. Скрипели огромные ворота, открываясь, а после захлопываясь.

— Не спишь? — спросил старик, ворочаясь под старым одеялом.

— Тут всегда так шумно, Гейто?

— Сказали мне в харчевне, где перекинулся в карты, что праздник будет у короля Эрриса, в честь найденной дочери, которая пропала пятнадцать лет назад. Больше детишек не дала судьба нашим королям, думали, так и помрут, без наследников. А вон как повернулось — нашлась дочка, да говорят — дивная красавица выросла. Глаза — синее яркого неба, губы — цветут алыми розами, волосы — дивные, черные с голубой нитью, лежат на плечах, что твое покрывало, до самой земли. Так что, пока мы с тобой птичек везли, во дворец собираются женихи, посмотреть на прекрасную невесту. Что такое?

Келайла села, сжимая кулаки и глядя в темноту перед собой. Глухая стена не открывала ничего незрячим глазам — ни светлых искр, ни темных пятен. Как сказал Гейто? Синие глаза, алые губы… Дивные косы. Нет, не может такого быть! Или может? Как же узнает она сестер, когда придет во дворец? Как же посмотрит на принцессу? И не нужна бы ей красавица-королевишна, но — синие глаза, алые губы…

— Спи, Зоркий глазок. Завтра много нам с тобой потрудиться.

Наутро Гейто к воротам не пошел. Оставил повозку у стены, посулив мальчишке в пестрой рубахе пару монеток — чтоб стерег клетки. Взял сумку, кошель на поясе спрятал. И повел Келайлу на большой базар, куда стекались со всей страны умельцы и огородники, мастера и охотники.

Келайла шла, крепко держась за руку Гейто, смотрела по сторонам раскрытыми незрячими глазами, а в уши толкался и звенел шум. Голоса, крики, смех, звон посуды, бряканье доспехов, мычание коров и лошадиное ржание.

— Много надобно королю, — говорил Гейто, оберегая девочку от прохожих и таща ее дальше и дальше, в самую глубину шума, — пшеница, картошка, овощи всякие с дальних окраин, какие тут на королевских полях не растут, а еще везут мастера свои вещи, каждый надеется, вдруг не просто кто купит, а вдруг заметят его умение королевские гончары и ювелиры, призовут во дворец, делать прекрасное для самого короля. Я уж сколько раз тут гулял-смотрел. Дивные бывают тут штуки. Эх, жаль, не увидишь.

Еще вечером у костра рассказал Гейто, что кроме обычных покупателей да тех, кто во дворец закупает всякие диковины и пряности, ходят среди толпы посланцы самого Асура, ищут учеников для королевской ювелирни. Увидят красивый кубок или затейливые часы с бронзовыми стрелками, повертят, цену спрашивая. А после с мастером о работе толкуют. Кому повезет, рассказывал Гейто, тот уходит за ворота, бывает на год, а то и на пять лет. А некоторые — так и всю жизнь при дворце живут, домой только денежку отсылают.

— Очень любит Эррис король наш красивые вещи. Да чтоб ни у кого таких не было. Тем и славна наша Эриссия, и потому едут сюда чужестранцы, увозят домой диковины, сработанные в королевских мастерских. Но самые лучшие король оставляет себе. Сказывают, сто больших залов в огромном дворце отданы под такие вещи. И ходить там можно не день и не два. Все, пришли. Ты посиди тут, на лавке, а я пройдусь. Недалеко.

Усадил он Келайлу на деревянную скамеечку с краю большого стола, за которым ели и пили торговые люди. И пошел в толпу, высматривая посланцев королевского мастера Асура. Вскоре и вернулся, дивясь тому, что Келайла, услышав его шаги и голос, скорчила рожицу, пытаясь от смеха удержаться. Ну так Гейто не мог видеть того, что было в голове у Келайлы. Не нарядный молодец краснощекий, с рыжими завитыми усами увиделся ей, а полосатое облачко, прыгающее туда-сюда, и как прыгнет, так и полоски на нем путаются, перемешиваясь. Только сбоку у облачка, видно, чтоб совсем не улетело, — прилеплено яркое пятно больше его размерами, а от пятна во все стороны цветные паутинки.

— Вот, — сказал Гейто, кланяясь и вежливо подталкивая посланца поближе к столу, — вот она сидит. Весь западный край Эриссии дивится ее чарам, и даже звали ее в Страну Садов, служить тамошнему королю. Но она, вишь, решила дома остаться, ибо самая великая честь — отдать свои умения королю нашему Эррису.

— А что ж грязная такая? И одежа — рванье? — посланец подкрутил ус, с усмешкой оглядывая старую юбку и линялую кофточку под длинной стариковой рубашкой.

— Так разбойники, — уверил его Гейто, — все и унесли, как только вот жива осталась.

— Гм… — молодец снова усмехнулся, ставя на землю большой мешок, и тот зазвякал, загремел звонко, — и что мне тогда с нее, а? Ежели при ней ни чаш, ни кубков, ни резных камней для ожерелий. Да еще смотрит незнамо куда. Ты чего захотел, старик? Над посланцем великого мастера Асура посмеяться?

— Выслушай, — Гейто поклонился, прижимая руку к сердцу, — а потом уж ругай меня, хороший человек. Я тебя секретно позвал, чтоб никто не слыхал и не видел. Потому что девочка эта — великая будет для мастера ценность. Хотя и слепа.

— Слепа??? — щеки у молодца покраснели вдвое.

— Да я покажу сейчас. Вот мешок. Так?

Посланец тут же заступил мешок, хватая его за веревочную петлю. Гейто засмеялся, махая рукой.

— А ты его хоть землей присыпь. То неважно. Слушай, что слепая Келайла про твои вещи знает. Ну, Зоркий глазок, расскажешь красивому молодятку, что ему руки тяжелит?

Келайла встала у края стола, глядя через оттопыренный локоть посланца в сторону мешка.

— Золото. Миски. И чашечки. Хорошие вещи, добрые. Сделаны там, — и она показала рукой на запад, — там, совсем далеко, где плоские горы.

— Ардамей? — посланец насторожился, внимательно слушая.