Лейла, Кайла, Кейла и Келайла [СИ]

Так что, насчет загадок Келайла не очень верила маме, думая, это она специально добавила, чтоб не ленились учиться счету и письму.

Но что толку стоять и перебирать воспоминания. Келайла оглянулась на яркое уже солнышко, которое скидывало облако, как поутру сестры скидывали свои одеяла, потягиваясь и встречая новый день. Вздохнула и отвела ветки, поросшие диким мхом.

За соснами такая стояла темнота, что казалось Келайле, ее глаза остались там, где сверкает синяя вода и зеленеют вишневые деревья с красными точками ягод. Она протянула руки и пошла медленно, нащупывая ногами корни, что кольцами торчали из влажной земли, покрытой упавшими иголками. Иногда вздрагивала, пугаясь касаний — это мох трогал щеки и волосы.

Лес молчал, чутко слушая медленные шаги. Сто раз шагнула Келайла, а может быть, двести и еще пятьдесят. Но под руками только кололись ветки, хлестали стебли крапивы, ноги скользили по круглым корням. Наконец, устав идти и бояться, она остановилась, глядя в настоящую темноту широко раскрытыми глазами. И закричала громким голосом, в котором звенели слезы:

— Где ты, госпожа Сейша, сильная хозяйка Старого леса? Мне нужна твоя помощь!

— Помощщь, — прошелестело эхо над ее головой, упало, проползая рядом с краем юбки, коснулось руки холодной неживой кожей, — помощщь? А почему я должна помогать тебе, маленькая нахалка?

Келайла застыла с раскрытым ртом. Какое же это эхо. Сама Сейша вертела вокруг нее медленные кольца, от которых темнота стала совсем ледяной. Вот что-то коснулось теплой щеки, и еще раз. В лицо ударил запах влажной земли.

Нельзя смотреть в глаза Сейше, вспомнила девочка и зажмурилась, изо всех сил. Вытянулась в струнку, стараясь не касаться обвивших ее плотных колец. Одной рукой сжала ремень сумки.

— У меня есть молоко. Для тебя.

— Вкуссное молоко… Я пила его дважды. Еще змеенышшем. Ты хочешь купить мою помощь за свой подарок?

Сейша умолкла, ожидая ответа. Келайла совсем уже хотела кивнуть, но вдруг вспомнила свои мысли. И удивление рассказу старого ужа.

— Нет. Я не знала, что ты его любишь. Если бы уж, который живет под крыльцом, рассказал мне раньше, я принесла бы тебе молока просто так. В подарок.

— Не врешшь?

Келайла осторожно пожала плечами. И призналась честно:

— Только я оставила бы молоко на опушке. Я боюсь тебя, госпожа Сейша, и Старого леса тоже боюсь. Наверное, ты мне не веришь, да?

— Глаза… исстину сскажут твои глаза, девочка. Открой их и поссмотри на госпожу Сейшу.

— Я… я не могу.

— Боишшься…

Кольца легли плотнее, прижимая локти Келайлы к бокам. Она с трудом сдерживалась, чтоб не заплакать. Так темно, так страшно, и через закрытые веки мелькают холодные искры. Это Сейша, догадалась она, смотрит, освещая взглядом темноту леса.

— Я не могу. Потому что мне нужно найти сестер. Для этого нужен ясный взгляд, ведь мне идти далеко, в те места, которых я никогда не видела. Как я найду их, если ты ослепишь меня, госпожа Сейша? Или — превратишь в камень!

— Вот что рассказывают обо мне глупые люди, сссс, — тихо засмеялась гадюка, а кольца сжимались теснее, тяжелая голова легла на плечо, заскользила, повертываясь мордой к лицу Келайлы, — хорошшо, и они не ссолгали. Но что же нам делать, глупая девчонка? Я хочу молока, сспасибо тебе за него. Но мой ссовет поможет, только если ты будешь ссмотреть мне в глаза. И никак иначе. Ессть мысли?

Нет, хотела сказать Келайла, но вдруг вспомнила Серую кошку. Пошевелила плечами, пытаясь высвободить руку из тесных колец. Там, в сумке, лежит маленькое круглое зеркальце. Вдруг оно поможет!

Сейша ослабила хватку.

— Не ссмей обмануть, — предупредила, стоя вокруг невидимыми кольцами, — ессли достанешь нож…

— Молоко, — возразила Келайла, — а еще там чашка. И блюдечко, чтоб налить.

Она опустилась на коленки, наощупь вытаскивая из сумки вещи. Устроила на земле блюдце, открыла зеленую бутылочку. Осторожно налила молока. И вытащила из сумки зеркальце. Услышав движение, медленно повела рукой в темноте, кладя ладошку на большую голову, которая припала к блюдцу. Отвернулась, так чтобы видеть только отражение темноты в круглом зеркальном стекле. Открыла глаза и ахнула, зачарованная.

В зеркальце отражался прекрасный мир, полный светляков и порхающих искр. Деревья с ровными стволами свешивали густые ветви, и те сверкали росой, шевелились от множества сияющих крылышек — тысячи бабочек сидели среди иголок и листьев. А у самой земли, закрывая блюдечко, чернела треугольная голова Сейши. Нет, не чернела, поняла Келайла. Сверкающие узоры покрывали черную бархатную шкуру, складывались в завитки и окружности, бежали по ним яркие искорки, собираясь на макушке алмазной короной.

— Какая ты красивая!

Сейша подняла от блюдца морду, испачканную белыми разводами. И Келайла засмеялась.

— Ой. Прости. Ты замурзалась молоком, как я, когда пью спросонья.

Она протянула руку назад, нащупывая отражение, пальцами стерла следы молока. Затаила дыхание — рука прошла через алмазный венец, будто он соткан из света. А Сейша, выпрямляясь, обратила в зеркало сверкающие глаза, похожие на огромные драгоценные камни.

— А ты умна, госстья Ссстарого леса.

— Нет. Это кошка научила меня. Взять зеркало. Вот, оно пригодилось. Тебе видны мои глаза, госпожа Сейша?

Сверкающие каменья приблизились к самому стеклу, всматриваясь. Черные зрачки сузились копьями.

— Не ссолгала. Сскажи, что сслучилось.

Сидя на корточках, Келайла рассказала гадюке все, с самого начала, глядя в отраженные сверкающие глаза. Выслушав, та отвернулась, и в зеркале остался только блистающий лес и скрученные спиралью большие кольца, покрытые искрами. Девочка поставила на землю чашку, которую не успела вымыть. Искры на чешуе побежали быстрее, складываясь в тревожные узоры. Змея подняла голову, глядя в глубину своего прекрасного леса.

— Ессть разная темнота, храбрая Келайла. И самая сстрашная та, что притворяется ссветом. Мало кто может различить. Потому люди боятся не того, чего сследует бояться. И идут за блесском, полагая, что идут в ссвет. Я знаю, кто увел твоих ссестер, но путь туда далек и опассен. Ссправишься?

— Я… да. Я справлюсь. Наверное.

— Я помогу тебе. Но не проклинай Сейшу за ее помощь, ссмелая девочка. Ты веришшь Сейше?

Медленно-медленно змея встала на кольцах, и Келайла поднялась, держа в руке зеркальце.

— Да. Я верю тебе.

И тут быстрый хвост выбил из рук Келайлы зеркало. А голова змеи стремительно повернулась, ослепляя испуганные глаза невыносимым блеском граненых зрачков. Девочка вскрикнула, заслоняя лицо руками. По щекам побежали горячие слезы. А в уши вползал мерный шепот-шипение, повторяя все дважды, чтобы память преодолела испуг.

— В давние времена жили в Королевстве Камней два брата. Великие мастера. Сенур ковал из золота цветы и растения, такие тонкие, что они шевелились от малого ветерка, и такие живые, что на стеблях распускались листья. Сенур был добр и любил все, что видел. А брат его Асур завидовал мастерству первого ювелира страны. Он тоже умел делать прекрасные вещи, но темнота в его душе мертвила любое изделие. Прекрасные, но — неживые. А потом Сенур пропал. Пропал добрый веселый мастер, который восхищался красотой цветов, листьев и птиц. Ты сслышишь меня? Запоминаешшь?

— Я… мне больно, Сейша. Мои глаза…

— Я сспросила другое.

— Да. Я слышу…

— И Асур стал первым мастером, лучшим в деле огранки камней и ковке драгоценных металлов. Случилось и еще кое-что. Вещи, которые делал королевский ювелир, иногда оживали. Птицы махали крыльями, цветы распускали бутоны, ящерки пытались убежать из петель ожерелья. А через несколько дней умолкали навечно. Будто пытались что-то ссказать. Понимаешшь? И кто-то не давал им вымолвить нужные сслова. Ты вссе усслышшала?

— Да…

— Мне пора отдохнуть. Через три дня и еще тридцать ты доберешься до Королевства Камней. Иди во дворец, там и найдешь мастера Асура, великого знатока звонких металлов, драгоценных каменьев. И — ядов. Это его сслед учуяла я в твоей чашшке.

Келайла моргала, пытаясь увидеть хоть что-то. Но ничего, ни темных стволов, ни бородатого мха. Ни черных колец змеиного тела. А голос звучал все тише, и шорохи удалялись, шелестя палой листвой.

— Не бойсся темноты, детка Келайла. Ессли ты веришь, свет никогда не осставит тебя.

Но темнота встала вокруг Келайлы, как толстое черное покрывало. Только звуки были вокруг. И запахи. Оглядываясь, она вытерла слезы. И медленно пошла обратно, уговаривая себя, что ничего, это просто лес, а как только она выйдет на опушку, то солнышко встретит ее, сияя на синем небе рядом с бледной луной.

Глава 3

Сто шагов сделала Келайла, выбираясь из леса, и еще двести, а может быть, триста, но не увидела света солнца и сияния луны. Совсем усталая, встала, поднимая заплаканное лицо и слушая звуки вокруг. Вдалеке лаяли собаки, мычали коровы, звеня колокольчиками. Скрипела колесами телега — ближе и ближе, и кто-то напевал густым голосом, заглушая мерный топот больших копыт.

Келайла шагнула, протягивая руки к пению. И упала, натыкаясь рукой на теплую морду, вскрикнула, защищая другой рукой ушибленный бок.

— Эй! — закричал тот, кто недавно пел, — куда идешь, слепая, что ли?

Слепая…

Келайла свернулась калачиком, закрывая глаза. Слепая. Коварная Сейша лишила ее зрения, обманом отблагодарив за принесенное молоко.

— Ну-ка… — сильные руки подняли ее, встряхнули, ставя на ноги.

Повеяло запахом табака и свежего пива.

— Что ты делаешь тут, бедная девочка? Одна, на торговом тракте. И — совсем ничего не видишь? Куда же ты идешь?

— Я… я сирота. Потеряла родителей. Я иду в Королевство Камней, — у нее прерывался голос, но сильные руки так бережно поддерживали ее за плечи. И фыркал рядом большой мул, звякая упряжью. А чуть дальше шелестело, цвинькало, перекликалось.

— Тебе повезло, малышка. Ну-ка, полезай в повозку. Я везу в Королевство Камней две сотни птиц, певчих. Не опрокинь клетки, садись сюда. Если поможешь мне ухаживать за ними, доберемся вместе. Знаешь ли ты чудесные сказки, бродяжка? Или волшебные песни? И как тебя зовут?

— Родители дали мне имя Келайла. Нет, добрый возница, я знаю только самые простые сказки, те, что рассказывала мне мама. О бабочках и быстрой реке, о черепахах под озерными камнями. О хитрой корове. И песенки о котятах и мышках.

Повозка тронулась, мерно качаясь. Келайла ухватилась рукой за деревянный борт, садясь удобнее и плечом касаясь легких клеток.

— Хм. Сойдет. Будешь следить, чтоб я не заснул в дороге. А на привале поможешь мне накормить птиц, сготовить еду и вымыть посуду. Справишься?

— Да, — она кивнула, поворачивая лицо на голос.

— А зовут меня Гейто. Я уже старик, и лицо у меня коричневое, как подгоревший пирог моей женки. Только щетина растет белая, как старый снег.

Гейто расхохотался, дергая поводья, чтобы мул прибавил шагу.

— Хорошо, ты не видишь моей страшной рожи. Женка плюется, и сует мне в лицо свое зеркало, когда начинает жалеть себя, кричит, что зря согласилась выйти замуж за такое чудовище. Ну, увидишь сама, и послушаешь ее крики. Мой дом как раз на окраине королевства. Такая стала противная баба, ой-ей. Так что, теперь дом старого Гейто — его повозка, а друзья его — певчие птички.

— Они же в клетках, — проговорила Келайла, не удержавшись, хотя боялась, вдруг старый болтун обидится на упрек и высадит ее посреди дороги.

— Думаешь, Гейто обидит своих чирикалок? — по голосу было слышно, он немного обиделся сам, но тут же засмеялся, довольный, что может ее успокоить, — не-ет, никогда. Мы отвезем их прямо в дворцовый сад, там ждут их новые деревья, где птицы совьют себе новые гнезда. Станут петь по вечерам, услаждая слух короля и его королевы. Хотел бы я побывать в том саду. Рассказывают, нет ничего прекраснее под солнцем и под луной. Но дальше внешней ограды королевских владений меня не пускают. Для них я бедняк и старик. То ли дело — мои птицы. Они видом прекрасны и дивно поют. Жаль, ты не видишь, как блестят их перышки.

— Зато я слышу их песни, — в первый раз засмеялась Келайла, трогая легкую клетку, в которой звонко распевала птица.

Гейто болтал, повозка скрипела, птицы пели на разные голоса. По тракту скакали всадники, обгоняя медленную повозку, иногда окликали старого возчика, и он кричал кому-то, шутил и смеялся.

А Келайла, покачиваясь, смотрела перед собой раскрытыми глазами, которые видели только цветные пятна — светлое впереди, где сидел Гейто, маленькие и яркие — в птичьих клетках. И думала о безжалостной помощи мудрой Сейши. Та лишила ее зрения, но оставила возможность различать темноту и свет. Еще — дала возможность добраться в королевство, избавив от опасностей одинокого пешего пути. Гейто… Келайла всмотрелась в светлое размытое пятно, распевающее густым басом дорожную песенку. Нет, Гейто ее не обидит. А что будет дальше, оно будет потом, через три дня и еще тридцать, когда они доберутся к внешней ограде дворца.

— Хорошая ваша Страна садов, — говорил Гейто, когда ему надоедали песни, — чудные растут деревья, много на них плодов, и люди хорошие, варят вкусное пиво. Если бы не упрямство Нариши, чтоб побились у нее все зеркала и протухли все бабские снадобья, я и сам поселился бы тут, вырастил сад. Ковырялся бы в огороде. Наверное.

— Нет, — покачала головой Келайла, рассматривая, как мерцают на светлом темные пятнышки, — ты не хочешь так жить, Гейто. Прости. Твое счастье — эта дорога.

— Да? — удивился старик, натягивая поводья и поворачивая мула к обочине, — а ведь да. Откуда поняла, маленькая такая, а поняла верно. Я старый дурак, увижу что славное, начинаю мечтать, но отбери у меня повозку и тракт, наверное, сразу и помру. На грядках. Или вот в мастерской, где гранят каменья. Нариша проела мне голову. Все жалеет, что я отказался торчать на одном месте, сидеть день-деньской в душном бараке, где еще сто резчиков глотают пыль, и глохнут от визга точилок. И знаешь, Келайла — зоркий глазок, главного она и не поняла за тридцать лет нашей с ней жизни.

Он спрыгнул и взяв руку девочки, помог ей спуститься.

— Ежели б не пилила меня, пытаясь сточить, как тот камень, я б чаще был дома. Вдруг была бы у нас вовсе другая жизнь. Эх…

Келайла открыла было рот, сказать, нет, Гейто, не была бы. Но испугалась, что расстроит старика, а еще испугалась новых своих знаний. Так странно — когда глаза ее видели каждую черточку на лицах людей, каждый изгиб на древесном стволе, каждую ягодку в гуще лесной ежевики — не было за этими картинами ничего, кроме увиденного. А теперь, когда место их заняли цветные пятна, светлые и темные, и перемешанные, всего-то прошел день, а она четко видит, нет, знает, что стоит за словами и переменами света и цвета. Может быть, Сейша сделала самое верное, дала ей самое нужное там, где не защищала девочку забота родителей, не охраняли ее стены родного дома. Наверное, так. Ведь хозяйка Старого леса жила на свете в сто раз дольше, чем маленькая Келайла.

Но думать обо всем она устала. И была голодна. Так что, отбросила мысли, помогая Гейто накормить птиц, почистить клетки, а после — занялась костерком и приготовлением каши. Несмотря на усталость и голод, ей очень понравилось, что старик сперва позаботился о своих пленницах.

— А как же, — удивился Гейто, усаживаясь на покрывало, постеленное в траве и беря на колени миску с горячей кашей, — я им сейчас главная защита, без меня пропадут.

Келайла понимала, что с самого начала лучше бы птичек не ловить, пусть поют там, где родились. Но раз так сложилось, пусть лучше ловит их старый Гейто и окружает заботой.

* * *

Плавно текли дни, отсчитывая себя скрипом повозки и пением птиц. Становились после дней тихие ночи, полные запахов ужина, свежей травы и нескончаемого звона сверчков. Так плавно, что Келайла теряла им счет, и ей помогал старый Гейто, который, кашляя по утрам, потягивался, тушил окурок, взбираясь на передок повозки. И объявлял громко:

— Десятый день начинаем мы вместе. Птичий пастух Гейто, ленивый мул Костран, две сотни певуний и Келайла — зоркий глазок.

Смеялся, встряхивая поводья. Келайла не обижалась на прозвище, понимая, старик и не думал ее дразнить. Уже несколько раз, когда садился играть в карты в придорожных харчевнях, Келайла, разглядывая размытые пятна игроков, шептала старику на ухо, кого из хитрецов нужно опасаться. И довольный Гейто прятал в кошель выигранные деньги, откладывая в отдельный мешочек долю Келайлы.

— С тобой, милая, мне везет так везет. Никто теперь не надует старого дурака Гейто. А как приедем к Нарише, куплю тебе новое платье и красные башмачки с подковками. А еще — бусы. Не хочешь остаться жить в моем доме, а? Я бы лучше брал тебя и дальше в свои путешествия, но разве дело для девушки трястись по тракту, где много всяких людей, и плохих тут хватает. А ты помогала бы Нарише по хозяйству, вон как ловко управляются твои маленькие ручки.

Келайла качала головой, придерживая увязанные клетки. Она сразу сказала Гейто, что нужно ей именно во дворец, но зачем, пусть простит ее старый, она не может сказать. И он, хмыкнув, пообещал доставить прямо к воротам, куда привезет своих птиц, и там уж они попрощаются.

— Знал бы, как помочь тебе пройти во владения Эрриса нашего короля, помог бы. Но извини, ни разу даже и не видел, что там, за коваными воротами. А вот славно выйдет, ежели проберешься, и после расскажешь старому Гейто, как оно там. Хотя, ты же не видишь глазами, милая. Только сердцем. А оно у тебя — золотое. Ты это знай.

Так прошли еще три дня, за ними еще два. И к ночи пятого, что следовал за первым десятком, Гейто подъехал к своему дому. Спрыгнул, кряхтя, бросил поводья на повозку. Постучал кулаком в высокие деревянные ворота.

— Нариша! Открывай, женка, твой старый муж на пороге. А если кого привечаешь там, поишь моим вином, кормишь моей едой, гони быстро, чтоб не получил кнутом по спине!

И засмеялся, пряча волнение.

Келайла сидела, пристально глядя, как заскрипели ворота, выпуская наружу размытое пятно. Темное, почти черное. Ударил в уши пронзительный женский голос.

— Старый ты дурень, Гейто. Позоришь перед соседями верную жену. Я уж ночи не сплю, дни не присяду, все выглядываю, не едет ли Костран, не везет ли моего муженька. А это еще кто у тебя?

Она врет, хотела крикнуть Келайла. Бедный мой Гейто, твоя жена чернее прощелыг, что мечтали обчистить тебе карманы. И что это за темный силуэт выскочил с заднего крыльца и крадется к задней калитке, пока Нариша рассказывает о своей печальной женской доле?

Но голос Гейто был таким радостным, а еще — немного испуганным, словно старик боялся — не пустит его жена в собственный дом, что Келайла конечно же, промолчала.