Лейла, Кайла, Кейла и Келайла [СИ]

Келайла вытащила из рукава осколок, подняла его над головой, осматриваясь. Он, как маленькая свеча, размером поменьше ее мизинца, послушно светил, показывая ей — уже привыкшей к тому, что слепа — предметы, стены, неровный пол.

— Если ты такой маленький и такой волшебный, какой же была та шкатулка? И кто делал ее с такой любовью? Что хотел в ней сохранить? — Келайла бережно положила осколок, прикрыла краешком платка. Исчезло все, на что он светил, но сам мягкий огонек остался. Словно шептал ей что-то, чего она не могла понять. А еще — ужасно устала…

Вдруг мастер Асур увидит осколок и заберет? Девочка туго замотала его в платок и сунула на самое дно сумки. Легла на вытертую овчину, закрывая снова ослепшие глаза. Ей уже не было страшно. Завтра, решила, засыпая. Будет день, будет мне пища, не зря в коридоре за поворотом мерцал свет и пахло горячей едой. Наверное, там кухня. А маленький волшебный осколок вдруг поможет ей найти пропавших сестер?

* * *

Весь следующий день и еще два дня Келайле пришлось провести в каморке, запертой на замок. Видно, Асур отправил людей на поиски анберов, поняла девочка, и теперь ждет, когда они вернутся с добычей и рассказами.

Сидеть под замком было скучно, но она понимала, нужно дождаться. Поесть ей принесли, просовывая миску с кашей и кусок хлеба в окошко на запертой двери, а на столе она обнаружила кувшин с водой. В крошечной кладовке обнаружилось ведерко с крышкой.

Все свободное от сна и еды время она скоротала, разглядывая при свете осколка свою темницу. Хотела даже открыть окошко и посветить клинышком наружу, но испугалась, что там вдруг белый день, и ее увидят, отберут волшебный осколок, которому дала имя — Светлячок.

Насмотревшись, прятала в платок и шепотом пела ему песенки, рассказывала сказки, те самые — про котят и рыбок. И так заскучала по маме и отцу, что несколько раз плакала, хотя уговаривала себя быть сильной и смелой.

На четвертый день замок загремел, распахнулась дверца.

— Пойдем, — сказал знакомый голос.

Снова шли молча, снова мерзли пальцы Келайлы, схваченные ледяной рукой. Она шла и боялась, что работники ничего не нашли, и ее накажут, как наказали Явора, или еще хуже — выгонят из дворца, выставят за кованые ворота.

— Ну? — сказал Асур, отпуская ее руку, — говори, что видишь?

Келайла прошла вперед, указывая на яркие пятна и светлые искры.

— Вот анберы. И это. И вот еще — мелкие, но совсем живые.

— Хорошо. Заберите ее.

Кто-то схватил за плечо. И потащил обратно, теми же лестницами и переходами. Втолкнул снова в крошечную темницу. Громыхнул снаружи замок.

— Эй! — закричала Келайла, толкая дверь, — эй! Я же сделала, что обещала! Выпустите меня. Ты обещал мне награду, великий мастер Асур! Так нельзя. Нельзя обманывать!

Но к мастеру она попала только на следующий день.

— Вот самородки, — сказал низкий голос, гремя яркой горкой на столе, — серебро, разное. Будешь говорить, откуда взято, про каждый в отдельности. Потом скажешь про новые вещи. Поняла? Есть ли такие, что сделаны из таких самородков.

— Ты обещал мне награду, великий мастер Асур!

Мастер засмеялся.

— Награда тебе — жизнь. И еда. Я могу бросить тебя сторожевым псам, за то, что пыталась залезть в кладовые при мастерских! Они отгрызут тебе нос и уши. Потом убьют. Давай, начинай.

— Нет, — сказала Келайла, — сперва поклянись, что я получу то, чего попрошу. И тогда я буду рассказывать о золоте и серебре, о каменьях. Все, что тебе нужно узнать. Все, что захочешь.

— А чего же ты хочешь, слепая бродяжка? — голос мастера казался шипением змеи.

Нет, подумала, Келайла, змея — это мудрая Сейша, ее голос мерцает бликами невидимой тайной короны. А голос мастера — будто пришел из совсем темных мест.

— Я… Мне нужно увидеть принцессу, дочь Эрриса короля нашего, которая, сказывают, потерялась и снова нашлась.

— И все? — удивился мастер Асур, — такое твое желание в обмен на помощь мне? Но как ты собралась рассмотреть красавицу Эрлу, потерянную и найденную дочь Эрриса короля нашего и Ариссы королевы — жены его? Даже если я приведу тебя в тронный зал, где сидят они, принимая гостей, что увидишь ты, слепая? Пряжки, ожерелья, браслеты и золотые цепи женихов? Как разглядишь прекрасное лицо, дивные волосы?

— Я не знаю. Но если ты проведешь меня туда, где принцесса будет совсем рядом, я обещаю тебе помогать.

Асур задумался. Келайле было слышно его ровное дыхание, похожее на работу машины. И постукивание пальцев.

— Хорошо, — сказал, надумав что-то, — я приведу тебя к принцессе Эрле. И сам посмотрю, что из этого выйдет. Через тридцать дней.

— Тридцать? Так долго?

— Через тридцать дней будет большой бал, все женихи, что приехали просить руки принцессы Эрлы, соберутся в главном зале у подножия королевского трона. А перед этим мне дозволено будет принести Эрле драгоценные уборы, в которых ее красота засияет, как солнце. Я возьму тебя с собой, когда принцесса будет примерять украшения.

— Да. Спасибо тебе, великий мастер Асур.

— Теперь за работу.

Дни потекли, полные бесконечного труда. Асур никому не позволял подходить к девочке и потому все ее дни полнились мраком, который рассеивали только самородки, грубые камни, таящие внутри красоту, куски руды из самых разных мест.

Асур сам приводил ее в тайные мастерские, запирал толстые двери, чтобы никто не подслушал. И записывал все, что рассказывали Келайле камни и металлы: где они лежали, как туда пробраться, и что лучше сделать из неровных самородков и грубых камней, чтобы освободить их спящую красоту.

Поздно вечером, когда девочка совсем уставала, он сам отводил ее в каморку, которую прибирал кто-то невидимый, пока она пустовала. И запирал, унося ключ. Перед тем, как лечь спать, Келайла наощупь вынимала из стены рядом с сундуком-постелью шаткий камень, вытаскивала замотанный в тряпку Светлячок. Баюкая в руках, осматривалась, приближала лицо к мягкому свету. Кто же ты, думала, касаясь щекой теплого мерцания, и кто создал дивную шкатулку, вложив в работу свое теплое сердце? И почему Асур так разозлился, что убил драгоценную вещь — настоящую, живую?

Потом она прятала Светлячка, пожелав ему покойной ночи. Гладила пальцем тонкий стебелек Дремы, который стоял в чашечке для питья, тоже спрятанной в маленькой нише. Засыпала, и была во снах снова дома, с мамой и отцом, сестры смеялись и пели, кружась в танце и поддразнивая младшую сестричку Келайлу. Как же я соскучилась по вам, думала она во сне.

Через несколько дней Асур снова повел ее в ту самую кладовую, где разбил шкатулку. Снова запер двери изнутри, оставляя их теперь уже совсем в кромешной темноте.

— Ну? Ты что-то видишь, Келайла?

Она молчала, напрасно стараясь разглядеть хоть искорку, хоть лучик.

Асур ткнул в ее ладонь круглый камушек.

— Знаешь, что это? А это? И вот еще это?

— Я ничего не вижу, великий мастер камней и металлов. Прости.

Ей показалось, что из горла Асура вырвалось яростное рычание. Но он остановил свой гнев, отобрал горсть камушков, таких гладеньких, что они сами норовили выскользнуть в темноту.

— Дурацкая твоя слепота! Ты сама показала мне, где найти драгоценные анберы! Сама видела их на столе, когда копщики добыли и принесли их. Я ночами без сна оглаживал и шлифовал каждый камень и теперь они похожи на яркие слезы богини. А ты — не видишь! Или просто хочешь меня позлить?

Келайла протянула руку.

— Они? Это — они? Те самые? Что ты сделал с живыми камнями, великий мастер? Они молчат. И перестали светить.

— Ты хочешь сказать, я убил их? — рычание клокотало над самой головой девочки.

Нельзя спорить, испуганно думала Келайла, мне нужно увидеть принцессу — синие глаза, алые губы. Найти сестер.

— Не знаю, великий мастер. Ты сам сказал, я просто слепа, как летучая мышь.

Она улыбнулась, с печалью вспоминая:

— Одна добрая женщина говорила, я слепая, как землеройка.

— Так и есть. Ты умеешь видеть только то, что валяется в грязи. А когда камни проходят прикосновение моего умелого резца, они становятся так прекрасны, что ослепляют тебя совершенно. Конечно. Так и есть. Да. Именно так!

Келайла молчала, пока он успокаивал сам себя. Она-то уже понимала, в чем дело. Не в том, что ограненные мастером камни слишком прекрасны для ее слепоты. А в том, что его безжалостный резец забирал у них жизнь, делал совсем мертвыми. И, наверное, сам Асур понимает это, потому и злится. Сильные, смеясь, говорил сестрам отец, они добры, а злятся те, кто ненавидит свою слабость. Да, за долгие одинокие ночи в тесной каморке, и дни, в которые не с кем было перекинуться словами, кроме требовательного Асура, Келайла успела подумать о многом и стала серьезнее и умнее, чем прежняя девчонка в старой юбке, что пулялась с чердака сливовыми косточками. Этими одинокими ночами ей иногда становилось так плохо, что она вытаскивала чашечку с тонким стебельком, держащим пушистый бутон и думала, одно лишь словечко, одно мое сильное желание, и я могу оказаться в прекрасном старом домишке Целесты. Но — сестры!..

Глава 7

А дни шли и шли, и наконец, настал день, когда Асур должен поднести принцессе прекрасные украшения для праздничного бала.

Утром он открыл каморку, и сидящая на постели Келайла зажмурилась. Но тут же открыла глаза, чтобы мастер не заметил, что она — видит.

— Приведи ее в порядок, Марта, — приказал большому светлому пятну с рыхлыми краями, — и платье какое дай, поновее. Потом приведешь обратно, ко мне.

— Пойдем, деточка, — сильная рука обняла Келайлу за плечи, пока шаги Асура удалялись по коридору. От руки и хриплого голоса пахло ванилью и мускатным орехом, а еще — теплым молоком.

— Ушел. Экая ты замарашка. Подол помят и волосы нечесаны. Им бы, мужчинам, с ружьями возиться и с собаками, да с лошадями. Вот им они и ленты в гривы вплетут. А девчонку держать в красоте и порядке — пф. Того не умеют. Даже вот великий мастер красот, и он позвал старую Марту. Бедная девочка. Сказывал, ты слепая, да?

Келайла шла, жмурясь от вспышек света и шумных голосов, что выпрыгивали на нее из распахнутых дверей и из-за поворотов.

— Там вон кухня, туда сейчас соваться не след. Тыща гостей будет на завтрашнем пиру, и ажно пятьдесят знатных принцев неделями киснут у дверей дворца, дожидаясь, когда ж дадут им увидеть прекрасную Эрлу — потерянную и найденную. Они и так едят без перерыва, а завтра будет такой пир. Такой пир! А там вот — прачечная. Жалко не видишь, какой свет стоит от белоснежных скатертей и салфеток. Ровно зима настала вперед лета. Не споткнись, тут порожек. Заходи.

Келайла услышала, как хлопнула дверь и шум притих. В комнате было тепло, маячили у большого окна зыбкие очертания — стол, табуретки, кажется, ваза с цветочками. Ровные пятна у стены, наверное, сложенное белье, догадалась она, пока Марта, хрипло гудя всякую ерунду, плескала поодаль теплой водой.

— Снимай свое мятое-перемятое. Откуда платье такое смешное взяла? Из чьего сундука вытащила?

— Это бабушка Целеста мне подарила. От ее дочки, — Келайла встала босыми ногами в теплую воду — даже дух захватило, как хорошо.

— Жива еще старая ведьма? — удивилась Марта, намыливая руки и спину девочки мочалкой, — да что я, конечно, жива, если цветут в перелесках дикие лесные цветы. У нас, знаешь, говорят — как помрет ведьма Целеста, все лесные цветы уйдут следом за ней. И перестанут петь лесные птицы.

Келайла подумала о Гейто. Как он там? Наверное, уже давно продал своих птичек, увез деньги Нарише. Может, и остался с ней, ведь всю жизнь прожили.

— Зато у вас много птиц в парках. Мне сказывали, они прекрасные и чудесно поют.

— Каких птиц? — удивилась Марта, выливая на нее ковш горячей воды, — не крутись, а то пол заставлю вытирать, — ты про механических? Ну поют, да, пока пружинка скручена, да все одно и то же. Я тебе так скажу — никакая железная птица не перепоет маленького зяблика или синичку. А уж соловьи!..

— Я про живых птиц торговца Гейто. Он возит птичек в королевские парки. Каждый год. Много лет.

— Не знаю, про что ты, милая. Только никаких живых птиц нет в парках Эрриса короля нашего. А золотые — как снашиваются внутри пружинки да рычажки, их всех собирают в мешок, да и в печку. Чтоб переплавить на другое.

— Как в печку?

Но тут Марта набросила на голову девочки мягкое покрывало.

— Стой, я вытру волосы. Пойдем к окну, выберу тебе платье и башмаки. Чего заволновалась так? Золото и есть золото, и серебро, и всякая бронза. Это ж не живых пташек в печь кидают. Хотя, знаешь, дитё, иногда и живое бывает похуже мертвого.

Сильные руки приблизили замотанную в покрывало Келайлу, голос захрипел в самое ухо:

— Взять вот принцессу нашу Эрлу — потерянную и найденную. Я при дворце уже тридцать лет и три года с половиной, была девчонкой при кухне, сейчас вот пятая прачка королевских скатертей, и из ума не выжила пока что. Но все, кто тут служит, скажут тебе — не было пятнадцать лет тому у королевской четы никакой дочки! Откуда взялась Эрла принцесса наша — неведомо. Но если Эррис король наш сказал — дочь, значит — так и есть. У меня самой четверо, правда, сыны одни, хлопот — как с армией тараканов. Но я короля понимаю. И королеву. Сколько ж слез выплакала она бедняжка, прося у богов себе деточку. И раз случилась им прекрасная Эрла, то и должно же быть хорошо? Так?

— Да, — кивнула Келайла, а по спине, согретой горячей водой, бежали холодные мурашки.

— Вот только видом она какая-то совсем неживая. Как те птицы с пружинками внутри. Я ее разок всего и видела, издаля, когда шторы в залах снимали, я их держала — в стирку унести. А тут и прошла мимо прекрасная Эрла. Ровно сквозняком по спине обдуло от ее взгляда. Но я-то что. Поклонилась и дальше стою, полные руки пыльного тряпья. А тут следом за ней слуги. И королева, за руку ее берет, и говорит что-то, как вот голубка воркует. А та — молчки. Кивнула, и дальше идет, плавно, как завели ее пружиной. Но красива, ох, красива-а-а.

— Какая она, госпожа Марта?

— Какая я тебе госпожа. Тетя Марта и ладно. Повернись, надо волосы расчесать, как след. А даже не знаю, как и обсказать тебе, деточка, с чего начать. Стройна принцесса, как деревце, походка плавная, ровно по льду скользит. Глазищи синие, как вот бывает небесная бирюза, цвета морозного неба, без темноты. Знаешь ли, или не видела никогда?

— Видела, тетя Марта. Раньше видела.

— Моя ты бедная крошка. Так вот. Смотришь на глаза ее и думаешь, почему я не принц, самый главнеющий, чтоб всю жизнь в глаза такие смотреть. А дальше глянешь — рот у нее — драгоценнее рубина и лалов. Уж такой цвет, такой цвет. Ровно утреннее солнце легло на прозрачный лед. И зубки — чистый жемчуг. Смотришь и думаешь — ничего нет прекраснее, чем губы принцессы Эрлы. Но как встряхнет головкой, и потекут волосы густой волной, то хоть не гляди — впору ослепнуть. Что ты шепчешь там?

— Черные волосы, тетя Марта?

— И не черные, и не русые. А вот ровно расплел кто драгоценный агат, вытянул из него блестящие нити — черные и голубоватые, и вышло — как зимний дождик, что по ночному льду падает с лунным светом. Нет больше такой красы, — решительно кивнула сама себе Марта, расчесывая влажные волосы Келайлы, — а ты что хлюпаешь? Плачешь, что ли? Завидки берут? Ну, ты девочка милая, жалко, что в зеркало на себя не посмотришь. Личико круглое, тут вот веснушечки возле носа. Нос… ну, нормальный такой носик. Да все у тебя хорошо, а еще расти будешь, может выправишься. Завидовать нехорошо, деточка. Да и нечему.

Я не завидую, хотела сказать ей Келайла, но побоялась, что Марта не доскажет, и промолчала, шмыгнув носом.

— Нечему, да. Потому что холодом тянет от нашей прекрасной Эрлы. И думаю я, как же жить с ней будет жених-то? Рядом спать, вместе есть, детишков растить. Одной красой жизни не насытишь. Жизнь — она радости хочет, тепла и солнышка. Успокоилась?

Умытую и принаряженную Келайлу, с волосами, заплетенными в косы с лентами, Марта усадила за стол, поставила миску с пирожками, налила слабенького земляничного вина в кружку. Но та не могла есть, с трудом сжевала кусочек пирожка, отхлебнула из кружки. И пошла, держась за теплую руку, обратно в каморку, где ждал ее Асур, позвякивая ключами.

— В покоях молчи, — предупредил, ведя ее бесконечными коридорами и лестницами, — не вздумай с принцессой болтать, а то сделаю, что обещал — брошу собакам.

Ага, подумала Келайла, и останешься без моих подсказок, где золото рыть и камни добывать. Но кивнула молча, а сердце колотилось так, что не слышала и собственных шагов.

Но, когда пришли они в покои принцессы Эрлы, то умерла в сердце Келайлы всякая надежда. Напрасно старалась она разглядеть хоть что-то в зыбком сумраке с темными пятнами украшений мастера Асура.

— Как ты прекрасна, моя драгоценная принцесса, — голос мастера полнился медом и сахаром, — как счастлив я, что драгоценные вещи мои послужат оправой твоей красоте.

И замолчал, ожидая похвалы. Но принцесса молчала. Наверное, сидит перед зеркалом, смотрит, догадалась Келайла, еле различая двойные ряды и петли темных пятен и завитков.

— Кто это с тобой, мастер? Зачем привел?

Напрасно Келайла вслушивалась в ленивый тягучий голос — совсем чужой. Ни звонкости Лейлы, ни скороговорки Кайлы, не певучести Кейлы не было в равнодушных словах.

— Девчонка, несла шкатулки. Прислуживает в мастерских.

Сердце Келайлы снова забилось отчаянно. Спроси же меня, взмолилась она, спроси сама, чтоб я могла ответить. Но принцесса молчала, наверное, уже и забыла о маленькой девочке в скромном платье, с веснушками возле носа и с русыми косичками по плечам.

— Я — Келайла, — звонко сказала девочка. И повторила в ответ на молчание, — Келайла!