Знаешь, доча...

— Я не жду деталей и фамилий, — напирал комбат, — я просто хочу понять, что с этим делать!

Не знаю, почему он решил поинтересоваться именно у меня. Наверно, потому что в моем личном деле было сказано, что я пишу книги, стихи и музыку. Стало быть, умный.

— Наверно, ничего с этим не сделаешь, — сказал я, глядя в пол.

— Тогда объясни мне, что это за фигня: вот вы стоите в одной шеренге, целых десять здоровых лбов, крепкие парни, до армии занимались спортом… стоите и терпите унижения от какого-то шибздика ростом с тумбочку! Только потому, что он прослужил на год больше вас? Что за идиотизм?! Ведь если вы захотите, таких пи….лей ему наваляете, что мало не покажется! Почему вы терпите?!

Я пожал плечами.

— Не знаешь? А я тебе скажу. Потому что вы решили, что лучше сначала немного потерпеть, а потом занять его место.

— Может, так удобно? — пискнул я.

— Кому удобно? Вам или ему?

— Всем.

Ничего путного он от меня в тот день так и не добился…

Знаешь, а ведь это действительно очень хороший вопрос: почему крепкие, смелые, волевые молодые люди количеством десять штук наложили в штаны и вытянулись по струнке перед полутораметровым шибздиком? Ну да, он прослужил дольше, у него ремень висит на яйцах, он непредсказуемый псих. Но пусть даже он со своими дружками одного или двоих наших замесит, но не десятерых же сразу!

Вот она, наша суровая реальность: нас много, но «от нас ничего не зависит». Мы лучше постоим спокойно в строю, подождем, пока шибздик не уйдет на дембель*, а потом, глядишь, и на нашей улице будет праздник.

Ситуацию мог бы исправить сильный лидер, способный повести за собой, но иногда даже усилий вожака недостаточно, чтобы стадо сдвинулось с места. Ты помнишь сцену из «Титаника», в которой «непотопляемая» Молли Браун уговаривала развернуть шлюпку, чтобы подобрать оказавшихся в воде пассажиров:

«Как вы можете?! Ведь там ваши близкие! И места в шлюпке еще хватит!».

«Его станет еще больше, если вы сию же секунду не закроете пасть!», — рявкнул матрос, сидевший на веслах.

Никто Молли Браун не поддержал, потому что никому не хотелось рисковать — утопающие могли потопить шлюпку. Отчаянной женщине пришлось подчиниться большинству.

Красный день календаря

Вернулся я из армии двадцать пять лет назад. Для меня это уже очень-очень давняя история — лишь тени, смутные образы, подзабытые чувства и ощущения. Когда память вынимает из своих кладовых какую-нибудь совсем уж «старую песню», ты задаешь себе только один вопрос: «Господи, неужели это было?! Вот это всё — со мной?!».

Было, было, успокойся, это не кино…

С годами я перестал как-то по-особенному отмечать праздник 23 февраля. Поначалу я, конечно, гордился тем, что едва ли не единственный из своих ровесников «побывал там». Задирал нос, подтрунивал над «косарями», показывал фотографии — вот, мол, я в форме, с автоматом, не хухры-мухры! Потом с этим праздником стало происходить что-то странное.

Поздравлять стали не столько служивших и служащих, сколько вообще всех, кого угораздило родиться мужчиной. Это почему-то дико раздражало. Вот ты, весь такой из себя «защитник Отечества», принимаешь те же самые поздравления, что и твой знакомый, который писался в постель и бегал по врачам, пытаясь найти у себя хоть какую-нибудь болячку, чтобы не служить. И напиваются в этот день почти все, у кого «оборудование» между ног отличается от женского. Праздник превратился просто в День Мужчин.

Сейчас я смотрю на это спокойно, почти с равнодушием. Традицию уже не изменить, и если людям нравится тешить себя иллюзиями, что, дескать, если вдруг коварный враг нападет, то защищать Родину пойдут все, даже ссущие в постель, а значит и поздравлять нужно всех. Пусть так, мне уже все равно. Но, знаешь, задумался я вообще о природе подобных праздников.

Вот, например, День Святого Валентина. Я не предлагаю сейчас спорить о том, что это «чужой праздник», пришедший к нам с Запада (кстати, и чего такого, что с Запада? в чем ужас-то?), и что у нас есть свой, исконно русский День святых Петра и Февронии, о которых всего несколько лет назад мы слыхом не слыхивали. Я просто пытаюсь понять: зачем влюбленным нужен какой-то особый день, чтобы напомнить друг другу о своих чувствах? Вы все остальные 364 дня в году чем занимаетесь? Кто вам мешает подарки дарить и романтические вечера устраивать? Что за глупая отмашка бежать в цветочный магазин именно 14 февраля?

Или вот Восьмое Марта. Вообще атас! Просыпаешься утром раньше всех, бежишь за букетом ромашек, готовишь на кухне завтрак, чтобы подать его любимой прямо в постель. Какой ты рыцарь сегодня, мать моя женщина! Не мужик, а загляденье! Жаль только девятого марта все вернется на круги своя…

Нет, я вовсе не против, чтобы существовали все «эти дни» — и женский, и мужской, и день папы, и день мамы, бабушки, дедушки и даже домашней крысы. Ведь отмечают же свои праздники металлурги, железнодорожники и десантники! Чем больше выходных, тем лучше. Я просто искренне не понимаю, зачем нужны конкретные дни, в которые одна половина человечества бежит поздравлять другую только потому, что природа велела одним родиться мальчиками, а другим — девочками. В чем тут наша заслуга?

Наверно, я зануда, и все это — мое возрастное брюзжание от нежелания тратиться на цветы. Конечно, Восьмого Марта я сяду на телефон и начну поздравлять всех знакомых мне женщин. Их так много, елки-палки, что если кого-то забудешь, то обиду затаят до Дня Космонавтики. 23-го февраля буду сам принимать поздравления со снисходительной улыбкой, а в «День Бухого Тарантино» просто за кого-нибудь порадуюсь.

Любите друг друга, хольте, лелейте, дарите подарки, дружбу и любовь как можно чаще и не глядя на календарь.

И можно без хлеба

Не могу отказать себе в удовольствии рассказать чуть-чуть о той жизни, в которую я нырнул с головой после дембеля. В стране наступили веселые времена.

Они теперь называются «лихими девяностыми». Объяснить в двух словах, почему «лихими», будет непросто. Жителям страны, в которой нечего было жрать и надевать на задницу, вдруг разрешили зарабатывать деньги. Раньше, когда я был маленьким и учился в школе, людям деньги «давали» — за то, что они приходили на работу и что-то там делали (часто без всякой пользы), а начиная с 1992 года можно было самостоятельно искать способы их добывать. И вот люди бросились во все тяжкие: кто-то торговал шмотками, купленными в Турции, кто-то разливал пиво, кто-то таксовал. Самым доступным и популярным способом заработка в начале девяностых стала торговля. На каждом перекрестке как грибы вырастали ларьки с напитками, сигаретами, жвачками, сникерсами и прочей мелкой ерундой. Поставил будку с окошком, нанял продавца — уже бизнесмен.

Вряд ли ты сможешь себе представить тот шок, который я испытал, вернувшись из армии в родной город. Я уходил служить из страны с пустыми полками и вечными очередями за самым необходимым, а вернулся туда, где всего было завались. Ну, может не так «завались», как сейчас, но все равно разница внушительная. Колбаса, сыр, масло, сахар, мясо — и без талонов! Не все тогда научились быстро зарабатывать, чтобы это покупать, но, по крайней мере, людям предоставили такую возможность.

Итак, почему «лихие». Потому что обалдевшие от свободы граждане, получив разрешение самостоятельно строить свою жизнь, оказались к этому совершенно не готовы. Кто был покрепче и позубастее, хватали все, что плохо лежит, и шли по головам, а кто-то оказался совсем уж у разбитого корыта. Бандиты, разборки, захваты, «новые русские» богачи — в общем, бардак и безобразие. Многие не справились, поэтому до сих пор ненавидят девяностые и называют их «лихими». Но если этих бедолаг еще можно как-то понять, то совсем уж странно выглядят ребята, которые именно в девяностые годы заработали кучу денег, заняли высокие государственные посты, а теперь склоняют новейшую историю страны на все лады…

Лично для меня это было действительно веселое время. Открылся путь на сцену! Я уже говорил, что во время учебы в школе, при советском Союзе, мог только мечтать и облизываться, представляя себя артистом и музыкантом, а спустя всего несколько лет мечты стали явью. Пой, играй, пиши, твори — шансы выросли неимоверно! Все свои песни, которые ты сейчас можешь послушать, дорогая, я написал и записал именно в девяностые. Набралось штук тридцать, на целых два альбома! Мои кассеты и диски продавались в музыкальных магазинах, клипы крутились по телевизору, синглы звучали на радио. С концертами я со своей группой и сольно объехал практически всю область, выступал на десятках площадок, участвовал в рок-фестивалях, раздавал интервью. Словом, это было время творчества. Никогда больше в жизни я не испытывал ничего подобного — даже сейчас, когда со всеми этими ютубами и социальными сетями возможностей стало гораздо больше.

Из книги «Остров страха»

О, эти девяностые, благословенные девяностые! Сколько ж можно отдать, чтобы вернуться к вам хотя бы на недельку! Противоречивое было время, диковатое, не спорю, но в дикости есть стихия, а в стихии — жизнь.

В те странные годы писалось, читалось и слушалось. Не было этих чертовых гаджетов, была бумага — книги, газеты, брошюры. Были кассеты и компакт-диски. «Ace Of Base» со своим «Овощевозом», звучащим из каждого ларька на рынке, казался откровением. Деньги таскали мешками и коробками из-под ксерокса, по телевизору с утра до ночи имели в хвост и в гриву Президента Великой Страны, а тот просто насупливался и со вздохом переключал на другой канал… где его снова имели и имели.

Черт возьми, на MTV была музыка, а не познавательные программы из разряда «покрась выхлопную трубу в оранжевый цвет»!

Стреляли? Да. Взрывали? Еще как! Но парламент был местом для дискуссий и никто не искал в ЖЭКе агентов западного влияния…

И люди еще умели удивляться и удивлять.

Все ушло. Мы стали прагматичными, приземленными, мелкими, разучились видеть мир и потеряли интерес к его исследованию. Все стало слишком доступным — Анталия, Шарм-Эль-Шейх, пять звезд, «все включено». Весь этот гигантский, бескрайний, загадочный и неповторимый мир, на исследование которого у наших дедов и отцов уходила вся жизнь, полная взлетов и падений, отныне можно хранить на обычной флешке с миллионом цифровых фотографий.

А может, я просто старею…

Немного приколов из девяностых напоследок.

Газировку можно было делать из разноцветных порошков. Покупаешь пакетик под названием «Юпи», засыпаешь его в пластиковую бутылку или стеклянную банку и заливаешь водой. На вкус — ослиная моча с сахаром, но в жаркий летний день в качестве запивона вполне сойдет.

Самой популярной игровой приставкой была «Дэнди», а среди игр, картриджи с которыми нужно было покупать в магазине, пальму первенства держали «Супербратья Марио» — прыг-скок по этажам, упал — сдох. Ты видела эту штуковину, я ее брал напрокат у знакомого, мы с тобой еще в «Танки» резались. Шайтан-машина!

На уличных перекрестках бабушки торговали семечками. Поставят на асфальт ящик, на него — мешок с семечками, и пошла коммерция! Товар насыпали в газетные кульки. Прежде чем купить, ты пробовал семечки на вкус. Если они достаточно хорошо прожарены и просолены — покупаешь. Сейчас эти бабушки вымерли как класс, потому что бизнесмены наладили промышленное производство. Семечки продаются в супермаркетах — упаковка, оформление, все прилично… но кайф уже не тот.

Мобильная связь появилась где-то в середине девяностых. Причем связь поначалу была довольно забавная — односторонняя. Называлась эта маленькая пластиковая коробочка «пейджер». Ты носил его в кармане или на ремне штанов, тебе могли сбросить текстовое сообщение, переданное с городского телефона через живого оператора, например: «Купи по дороге хлеба и молока», или «Встретимся в двенадцать у памятника Пушкину». С одной стороны, глупо и неудобно — никакой возможности ответить. С другой, усвистал с мужиками в баню, сбросил жене на пейджер: «Не жди, буду поздно, ложись без меня», — и все, фиг перезвонит! Красота!

А еще мы долго не могли привыкнуть к доступности туалетной бумаги. Закупали целыми мешками и не могли нарадоваться, что больше не надо пользоваться газетами…

Ой, перечислять все эти прибамбасы можно долго, книги не хватит. Надеюсь, главное ты усвоила. Если сейчас услышишь словосочетание «лихие девяностые», не спеши делать выводы, присмотрись к человеку, который его произнес.

Педагог — это звучит гитарой по голове

В середине девяностых я трудился в детской студии при районном творческом центре, где пели и плясали ребятишки разных возрастов. Там же располагалась и техническая база нашей рок-группы. Занимался я там самыми разными вещами: и погрузкой-разгрузкой аппаратуры, и звукорежиссурой, и на детских утренниках выступал. В общем, куда пошлют — туда и пойду.

Однажды мне предложили: «Слушай, ты же на гитаре играешь. Давай кружок откроем!». Я согласился. А чего ж отказываться! Личный кабинет, прибавка к зарплате, трудовое разнообразие. Опять же статус повысится, из мальчика на побегушках и разнорабочего стану преподавателем.

Да уж…

Набрал я себе группу девчонок и мальчишек от мала до велика. Мелкие пришли действительно просто научиться играть, а девчонки из старших классов, догадываюсь, решили совместить приятное с полезным — я ведь был тогда молодой, симпатичный и волосатый рок-музыкант.

Со временем, правда, выяснилось, что научить других тому, что умеешь сам, не так-то просто. Это мне казались элементарными аккорды «ля-минор», «ми-мажор», «соль», переборы, флажолеты, септы всякие… а ребенок слушает, раскрыв рот, и ни черта не понимает. И пальцы еще у всех кривые! Смотришь на паренька, как он, бедолага, мучается, пытаясь мизинец вытянуть на полметра, и думаешь: «Какой же зверь решил тебя на гитару отдать? Почему не в шахматы?». Но я старался, медленно и терпеливо объяснял, показывал, повторял миллион раз одни и те же вещи. Я не мог просто бросить их, заявив, что преподавать — не мое призвание. Мне ведь нужно было в конце года выставить учеников на отчетный концерт, где они показали бы все, чему успели научиться.

Худо-бедно, но дотянули мы до мая. Выступили мои ребята перед отчетной комиссией (директор центра, завуч и пара профессиональных преподавателей музыки), сыграли несложные мелодии, заработали свои честные «четверки» и «пятерки», я отчитался за учебный год, сдал журнал и забил на это дело.

Не умею я преподавать. Я для этого слишком нетерпелив. Каждый из нас в чем-то мастер своего дела, чем-то владеет настолько виртуозно, что может поделиться знаниями и умениями с другими людьми, но преподавание — это особый талант. Это готовность преодолевать неудачи, это нечеловеческое терпение, усидчивость и доброжелательность. Я не считал, сколько раз мне хотелось надеть гитару на голову ученика, но точно скажу, что часто. То, что тебе кажется простым, кого-то напугает до усрачки. В музыке это проявляется особенно ярко. Придет к тебе товарищ, которому слон на ухо наступил, а ты попробуй сделать из него Пако Де Люсию (гитарист такой знаменитый). Невозможно!

Помни об этом, если вдруг приспичит поиграть в учителя.

Главное мое достижение тех лет — знакомство со своей будущей женой, твоей мамой. Если бы она тогда не пришла ко мне учиться играть, ты бы не родилась. Правда, твоя мама до сих пор не простила мне «четверку» за отчетное выступление. Мог бы и «отлично» поставить в честь наших отношений.

Я действительно не знаю, почему срезал ей один балл. Сыграла-то она без ошибок.

Кстати…

…Ты еще не устала? В смысле, тебе еще не надоело мое «бу-бу-бу»?

Я прекрасно знаю, какими навязчивыми занудами могут быть взрослые. Несешься ты куда-то по своим делам, спешишь к друзьям и подружкам, а тебя бабушка хватает за пуговицу, притягивает к себе и говорит: «Знаешь, я вот что хочу тебе сказать. Это началось много лет назад, когда Земля еще была цветущей планетой…».

В твоем возрасте не очень-то хочется вести долгие разговоры о том, какими большими раньше были деревья. Они и сейчас для тебя высоковаты. Какой интерес слушать, что там было при вашем Царе Горохе, где ни интернета, ни «Контры»…

Но я ведь не хватаю тебя за пуговицу, не так ли? Наши с тобой долгие разговоры «за жизнь», которые мы ведем во время прогулок, позволяют мне надеяться, что тебе все же интересно мое мнение. Для того я и пишу тебе эту книгу. Ты в любой момент можешь отложить ее в сторону, сделав закладку, а потом вернуться, вдоволь наигравшись с собаками, хомяками и кошками.

Если ты с ними все еще играешь…

Петька

Из книги «Томка. Начало»

Диалог с продавцом отдела товаров для животных:

— Мне, пожалуйста, корм для хомяков.

— Хорошо. Что-то еще?

— И для морской свинки.

— Да, конечно, пожалуйста.

— И для кошек сухого граммов триста.

— Угу. Это всё?

— Нет, еще для крысы давайте посмотрим.

— Хм, обязательно.

Оплачиваю товар. Продавщица смотрит поверх очков.

— А собаки у вас нет?

— Пока нет, но уже присматривается.

— Сочувствую.

Иду к машине и вспоминаю диалог из «Простоквашино»: «Надо чтобы дома были и кошки, и собаки, и лошади, и друзей полный мешок. Тогда дети пропадать не будут». — «Да, тогда родители пропадать начнут».

Уже целый год по утрам ощущаю себя фермером, обходящим свои владения и «задающим корм поросятам». Что любопытно, весь этот пушистый гвалт покупался для дочки и исключительно по ее слезным просьбам, однако ее нынешнее участие в уходе за животными ограничивается лишь короткими «сю-сю» по вечерам.

— Я хозяин фермы, — говорит она, — а ты мой рабочий.

Узнаешь себя шесть лет назад?

С возрастом мало что изменилось. Животных ты любишь, но если в детстве хватало одной кошки с каким-нибудь грызуном, то позже началось что-то вообще несусветное. По твоей просьбе я купил волнистого попугая Чико, черепаху Шарлотту, двух толстых золотых рыбок и двух улиток им в компанию, чтобы стенки аквариума чистили (когда водоплавающие все померли от тоски, ты выпросила трех разноцветных петушков, каждый из которых получил свое имя, но я их уже не помню). Что там у нас еще? А, как я мог забыть! Сущие бестии, ночные сволочи и негодяи — джунгарские хомяки! Из купленной парочки они размножились до целого стада, орали, визжали, дрались по ночам, пожирали друг друга. Поверь, я не в упрек — мой дом действительно напоминал ферму, и это было даже весело.

К сожалению, восторг от новой «живой игрушки» у тебя быстро проходит. Да, ты ухаживаешь за ними, кормишь, прибираешься в клетках, но это уже обычное «сожительство». Мне страшно сейчас представить, что однажды я мог повестись на твои просьбы купить хорька, поросенка и еще какого-то комнатного динозавра.

Тут вот какая штука, дорогая. Животные рано или поздно уходят. Дольше всех живут кошки и собаки. Ну, еще попугаи, хотя наш бедный Чико заболел и уже через два года тихо и мирно околел в углу клетки. Мне не хватало его веселого чириканья, которым он меня встречал по вечерам. Да и Шарлотта однажды не вышла из зимней спячки. Я уж не говорю о рыбках, которых если как следует перекормить, то они всплывут пузом вверх. Это естественный ход жизни, но все это несколько печально. Я помню твои слезы, когда померла первая в жизни зверушка — черно-белая морская свинка Кити. Потом «кладбище домашних животных» пополнили мышонок Скрипи, крыска Аришка, кто-то еще… Сейчас ты уже не плачешь, ты философски вздыхаешь, но я знаю, что комок в горле все равно стоит.

В юности у меня был кот-долгожитель Петька. Мохнатый сибирский крепыш. Откуда-то мы его притащили еще котенком в 1990 году. В полугодовалом возрасте он серьезно заболел — блевал, дристал и вообще дышал на ладан. В глазах словно мольба стояла: «Хозяин, пристрели, избавь от мучений». Мы с родной сестренкой повезли его в ветлечебницу. Было воскресенье, из врачей на месте торчала только дежурный фельдшер. Посмотрела она скотинку нашу и сказала: «Не жилец. Вон оставьте там на столике, завтра ветеринар придет и усыпит».

Мы тогда смалодушничали. Подростки, чего с нас взять. Оставили Петьку на столе и пошли. Но уже в дверях почему-то оба обернулись. Петрушка свернулся комочком в углу и с такой тоской смотрел на нас, что мы не смогли его оставить. Забрали домой.

Поправился он очень быстро и даже довольно неожиданно. Просто однажды в силу обстоятельств мы надолго остались с ним на улице, во дворе. Ключи от дома забыли, что ли. Петька побегал по траве, погрыз каких-то корешков, повалялся в земле…

…и через несколько дней был как огурчик!

В благодарность за то, что мы не бросили его умирать, он был нам другом восемнадцать лет. Иногда вредным, шебутным, надоедливым, но родным. Отвозили мы его спустя годы, уже старого и безнадежно больного, в ту же ветлечебницу и тоже с сестрой. На этот раз пришлось оставить. Возвращались домой молча и оба плакали.

Домашние животные — не расходный материал. Я не буду повторять эту навязшую на зубах пошлость про то, что мы в ответе за тех, кого приручили. Ты и сама все понимаешь. Сейчас у меня доживает свой кошачий век серая лохматая чучундра Дуся, помесь британской аристократки и какого-то деревенского охламона. Иногда мне хочется ее прибить…

…но когда она уйдет, мне будет ее не хватать.

Прочел — закрой

Иногда все надоедает. Даже то, что всегда любил. Вот просто уже в горле стоят эти чертовы суши и роллы! Дайте бутерброд с сыром!

Приходит время, когда ты понимаешь, что пора все менять, что так больше нельзя, что жизнь превращается в бесконечный День сурка.