Тайна Зинаиды Серебряковой

— Что вы пили? Пожалуйста, скажите, нам надо поточнее выбрать антидот.

Вопрос из разряда дурацких, конечно. Так она и скажет!

Прибежал хозяин с вытаращенными глазами:

— Нету меновазину! А чего еще нету, я не знаю. Там черт ногу сломит, в этой аптечке.

— Мусорное ведро когда выносили? — спросил Струмилин.

— Че-го?!!

— Да ничего. Посмотрите там облатки от лекарств. И не удивляйтесь: случается, пакетики и обертки даже за окошко выбрасывают, так что и на улице их искать приходится. Только сначала дайте вот сестре большой таз и полведра чистой холодной воды.

— Зачем?

Ну вот все тебе скажи!

— Желудок промывать будем. Надо вытащить из вашей жены максимум той пакости, которой она наглоталась.

— А может, чайник согреть?

— Ни в коем случае. Просто чистой холодной воды.

Промывать желудок дама не хотела. Очень не хотела. Давно Струмилин не встречал такой силы в довольно-таки тщедушном женском теле. И вдобавок чертов пеньюар, скользкий, как змеиная кожа! В конце концов Струмилин сорвал с нее эту шелковую тряпку, и дело пошло на лад: даму перевалил на бок, руки связал надежным морским узлом (веревка всегда была в Валюхином чемоданчике), с силой нажал на челюсти. Рот открылся, Валюха начала вводить зонд, дама задергалась. Струмилин посильнее притиснул голову к постели, но идиотский матрас пружинил, будто был наполнен водой.

А что? И очень даже может быть.

По-хорошему, надо сесть ей на голову, тогда не дернется — это проверенный метод! — но уж очень субтильная дамочка, голова у нее маленькая такая, вдобавок стриженная чуть не налысо, с разноцветными прядками-перышками. Полное впечатление, что сядешь на перепелиное яйцо, и оно скажет «крак». Да и неловко как-то сидеть на голове жены в присутствии мужа, который как раз вбежал с обрывками фольги в руках:

— Вот! Нашел! Тазепам!

— Сколько?

— Примерно… не меньше полусотни!

— Ладно, попробуем что-нибудь сделать, — успокоил Струмилин, сильно вдавливая пестренькую голову в матрас.

Валюха, придерживая вставленную в зонд воронку, кружками вливала воду.

Полсотни таблеток тазепама — это еще ничего, думал Андрей. Но еще неизвестно, что еще она пила…

Валюха закончила вливать воду и вопросительно взглянула на Струмилина. Тот кивнул. Валюха убрала воронку и опустила зонд в таз.

Хозяин, все еще топтавшийся на пороге с облатками от тазепама в руке, смотрел-смотрел на синее тело жены, на ее тощенькие груди, на черные кружевные трусики и черные же чулки с кружевными подвязками, спустившиеся в пылу борьбы с врачами, потом перевел взгляд на разноцветную массу, извергающуюся из ее желудка, — и вдруг всхлипнул, начал тереть глаза неловко вывернутыми кулаками:

— Ой, Оксанка, ну на… тебе сдался весь этот стриптиз?! Так хорошо жили, ну чего тебе было мало?!

У Валюшки стали круглые глаза. Действительно, забавно. Эта женщина — ну, так, скажем, возраста элегантности, она что, в стриптизерки подалась?! Фантазии Струмилина не хватало оценить такой подвиг.

С другой стороны, как только люди не оттягиваются в наше время. Еще хорошо, что дама не стала кончать с собой из-за несчастной любви к какому-нибудь юнцу. Ведь отравления — это, как правило, отравления именно от разбитого сердца. И чего только не услышишь на вызовах, какие только семейные тайны не вскрываются, особенно когда налицо суицид или попытка его!

— Ну, вроде все, — сказала Валюшка, осторожно вытягивая зонд из горла женщины. — В больницу ее берем?

— Конечно.

Пригорюнившийся мужик встрепенулся:

— Не надо! Зачем?!

— Да вы что? — провернулся к нему Струмилин, ловким рывком развязывая на запястьях больной узел, казавшийся запутанным намертво. — Мы же до сих пор не знаем, что именно приняла ваша жена, это все, — он кивнул на таз, — только первая помощь. Нужны анализы, возможно, заменное переливание крови. Попытка суицида — дело серьезное.

— Нет… — послышался хрип с кровати. — Не надо в больницу. Никто не должен… Лучше бы я умерла!

— Оксаночка, да плюнь! — вдруг застонал ее муж. — Забудь все, что я говорил! Ну не сдержался, сгоряча, я ж на самом деле не верю, что ты с ними со всеми спала, это я так, со зла…

— Заткнись!

Оксана с усилием приподнялась на дрожащих руках, но тотчас снова рухнула лицом в матрас.

— Заткнись, Мишка! — невнятно бормотала она. — При чем тут ты? Дело в моей репутации… ты разболтал все, что мог! Они сейчас выйдут отсюда и продадут информацию на первом же углу этим проклятым телеканалам… развелось их, прямо как в какой-нибудь Москве!

Струмилин покачал головой. Для человека, выпившего около полусотни таблеток тазепама, она на диво быстро реабилитировалась. Видимо, облатки были давно и сильно початые.

— Не волнуйтесь, — сказал он хозяину. — Существует такое понятие, как врачебная тайна.

— Да ведь вызовы такие небось регистрируются! — застонал Михаил.

— Ну… да, — неохотно кивнул Струмилин. — И все-таки в больницу придется проехать. Я не могу взять на себя такую ответственность.

— Я отказываюсь от госпитализации! — прохрипела Оксана.

— Не тот случай, — отмахнулся Андрей. — Мы вас просто-напросто опять свяжем. Тут уж будет гораздо более эффектная картина для случайных свидетелей. Лучше не привлекать излишнего внимания. А что до регистрации, вы потом можете как-то решить вопрос. Скажете, что приняли, мол, лекарства по ошибке. Никак не могли заснуть, ну и потеряли счет таблеткам. Такое случается довольно часто, особенно у женщин. А меновазин выпили, когда уже не отдавали себе отчета в том, что делаете.

Оксана хрипло выла, вдавливая лицо в матрас. Синие лопатки ходили ходуном.

Струмилин сел рядом, осторожно погладил пестрые взлохмаченные прядки.

— Знаете, Оксана… все понятно, понятно, вам сейчас ужасно, невыносимо, но поверьте… Я столько видел по работе попыток суицида, что стал настоящим экспертом. Рецидивов очень мало. Страшен только первый миг возвращения к жизни, а потом вы начнете осознавать, что жизнь куда приятнее смерти. Всё как бы… перевернется, что ли. Даже против вашей воли начнется переоценка ценностей. Все ваши горести уже случились, худшего быть не может. Рядом с вами муж, который вас любит…

— Люблю! — пламенно вскричал Михаил, громко стукаясь об пол голыми волосатыми коленями. — Это ж я от любви завелся… от ревности! Ну ты сама посуди, вот тебе б сказали, что я голый на сцене танцую и с негром трахаюсь, ты б как на это отреагировала?! Я и взбесился!

— Знаете что, — перебил его Струмилин, с острой болью вспомнивший вдруг, как он сам «взбесился» какие-то сутки назад, и тоже, что характерно, по поводу негра, — вы уж лучше помолчите. Видимо, все, что могли, вы уже своей жене высказали, и вот вам результат. Теперь для вас же обоих лучше будет об этом забыть. Лучше дайте какую-нибудь одежду для вашей жены и одеяло — ее сейчас будет сильно знобить, — и сами оденьтесь. В больницу, конечно, поедете? И еще надо подумать, кто нам поможет нести носилки. Мужики в соседях есть?

— Нет, не надо соседей! — снова испугался Михаил. — И носилок не надо. Я ее и на руках сам снесу — большое дело!

— Ну, как хотите, — согласился Струмилин, окидывая взглядом худенькую Оксанину фигурку. Да ее запросто можно поднять одной левой, это вам не фельдшерица Валюха. — Только чем быстрей, чем лучше.

Вышли наконец.

Оксану завернули в одеяло так, что только синий носик едва торчал. Михаил ее оказался мужиком крепким, нес жену как перышко, что-то ласково пыхтя. Валюха косилась на них с умилением. «А что, может, после этого случая у них и правда все на лад пойдет, — подумал и Струмилин. — Такой как бы катарсис произойдет…»

«Как бы катарсис» между тем еще не завершился. Стоило выйти из подъезда, как в белой «Хонде», притулившейся к «Скорой», распахнулись дверцы, и на свет божий вылетели хищного вида девица с микрофоном в руках и маленький паренек с видеокамерой. Объектив нацелился на процессию, а девица зачастила, брызгая от возбуждения слюной:

— Программа «Итоги дня». Уважаемые телезрители, вы можете видеть участников очередной драмы, развернувшейся вокруг казино «Ла ви он роз».

И она с силой ткнула микрофон в лицо изумленному Михаилу:

— Господин Порываев, каковы ваши комментарии к тем слухам, которые витают вокруг этого клуба и его знаменитого «черного зала»? Правда ли, что ваша жена пыталась покончить жизнь самоубийством, потому что…

— Подержи, — вдруг сказал Михаил, оборачиваясь к Струмилину и передавая ему жену. — Подержи-ка Оксанку на минуточку.

Тот растерянно принял легонькую, дрожащую ношу.

Михаил протянул руку к микрофону, словно собирался дать интервью. И девица, как загипнотизированная, подала ему микрофон… от которого в следующий миг остались только обрывки и обломки. Вслед за этим Михаил обратил лютый взор на камеру. Маленький оператор, опомнившись, тоненько вскрикнул и кинулся было к машине, но не успел…

— Без комментариев, — объявил Михаил, шваркая камеру об асфальт, а оператора отправляя в пышный шиповниковый куст, на котором уже зарделись первые ягоды.

Потом он забрал жену у Струмилина и прежним размеренным шагом ринулся к «Скорой».

— Откуда они узнали?! — быстрым шепотом спросила Валюшка, пока Михаил поудобнее пристраивал жену на носилках в салоне «Фольксвагена». — Поговаривали, что у «Итогов» везде свои люди, которым очень нехило платят, но у нас-то кто именно настучал?! Неужели Палкин, он же сегодня на связи?!

Струмилин рассеянно покачал головой. Конечно, омерзительно предавать беспомощных людей, которые обращаются в «Скорую» со своими бедами, как за последним спасением. Кто бы ни учинил такое, Палкин или не Палкин, ему мало морду набить.

Но сейчас отнюдь не об этом были его мысли.

«Ла ви он роз» — это ведь тот дамский клуб, который оформляла Лида, если верить Лешему?

Господи, и там негры! Спасенья от них нет!

Из дневника З.С., Харьков, 1920 год

После свадьбы уехали мы в Петербург, сняли маленькую квартирку. Боря ходил в институт, откуда, из-за множества занятий, возвращался только к вечеру. Я с утра шла к Бразу[6], в его Рисовальную школу Общества поощрения художеств, обедала у мамы. Встречались мы с мужем только на ночь глядя, оба ужасно усталые. Конечно, мы любили друг друга, страсть наша, как ни забавно это звучит, пылала, я поняла, что мечты и реальность — это разные вещи и в этом случае реальность лучше мечты. И все-таки отвязаться от реальности мы не могли. Я была страшно недовольна курсами у Браза. Его стала раздражать манера, в которой я хотела работать. Уже тогда я впервые столкнулась с этим неприятием всего, что не соответствовало его кредо. Он называл мое письмо декоративным и требовал, чтобы я изменилась, больше соответствовала современным течениям в искусстве, а для меня слово «современный» очень сильно напоминает слово «временный». Не хочу я меняться в угоду времени, я хочу само время убедить в том, что я достойна его внимания и уважения!

Словом, моя жизнь состояла из двух раздирающих чувств: любви к Борису — и раздражения против моего бессмысленного существования как личности, как художницы.

Какое счастье, что Борис меня понимал! Понимал так хорошо, что сам предложил мне ехать в Париж, не дожидаясь, пока он закончит курс. Разумеется, одну он меня никуда бы не отпустил: меня сопровождала мама, которая Борьку просто обожала, да и он ее любил как родную.

Итак, не откладывая в долгий ящик, мы собрались с мамой и уехали в Париж. Шиковать особенно было нам не на что, поэтому путешествовали, экономя на всем, а уже в Париже поселились в отеле очень дешевом, где в номере стоял до того крошечный стол, что я там едва помещалась со своими альбомами и карандашами да красками, а маме места вовсе не было. Впрочем, для нас и это было дорого, мы знали, что квартиру снять дешевле и первые три дня только и делали, что ходили и ее искали (под дождем!), возвращаясь в отель поздно вечером.

И вот наконец нашли — недалеко от Монмартра. Повесили лампу, поставили для меня большой стол… Удобно было также то, что Академия де ля Гранд Шомьер, куда я хотела ходить на уроки, находилась рядом.

Штудии выходили дороговатые — 46 франков, занятия шли с восьми утра до двенадцати, от пяти вечера и до семи. Не сказать, что я была ими довольна. Правда, часов для рисования здесь было больше, чем у Браза, но системы рисования никакой. Профессора (Симон и Доше) приходили только два раза в неделю, обойдут всех наскоро — и конец. Уровень знаний был очень средний, но класс croquis[7] мне нравился.

Конечно, я таскалась на всевозможные выставки, ведь Париж бурлил от наступления нового. Уже Мане и Моне, Сислея, Дега, который меня особенно привлекал и восхищал, вообще всех импрессионистов готовы были сдать в архив, но современные течения в живописи меня, скорее, отталкивали, чем привлекали. К постимпрессионистам — Гогену, Ван Гогу, Сезанну — мое отношение было двойственным, но «фовисты»[8] — Матисс, Дерен, Руо, Марке, Фламинк — казались ужасными и уродливыми.

* * *

Ирка все Анины мучения и Димины метания, конечно же, отлично знала и понимала. Да такая прирожденная блудница, как она, трепет мужчины через стенку ощутит, а ведь жена, как известно, не стена, отодвинется. Но Ирина надеялась зря — Аня не собиралась отодвигаться и эти прогулки не отменяла ни под каким предлогом, даже если поднималась температура или прихватывало сердце. Кстати, именно тогда у нее начало болеть сердце — все сильнее и сильнее. Но и кое-какую пользу принесли эти прогулки — Аня научилась держать себя в руках и не поддаваться на провокации. А уж Ирка была на такие провокации великим мастером…

Потом, позже, уже через много лет, когда память об Ирине вроде бы должна была прочно сгладиться, Ане попалась в руки интереснейшая книжка про энергетических вампиров, которых мы встречаем на каждом шагу, только не знаем об этом. Оказывается, такие вампиры бывают двух видов: лунные и солнечные. Лунные — это все наши несчастные подружки или соседки, которые то и дело бегают к нам жаловаться на судьбу и незаметно кушают нашу жалость-энергию, как печенье к чаю. А солнечные — это скандалисты и скандалистки, которых хлебом не корми — дай непременно вывести человека из себя, и если для этого надо его обдуманно оскорбить или унизить самым страшным образом — они пойдут и на это.

Ирка знала, что для Ани деньги — больной вопрос. Дима по сути своей был безмятежный транжира: не передать, сколько раз в жизни Аня давила возмущение, когда, отправившись в магазин за колбасой или еще чем-нибудь там, он возвращался с букетом роскошных роз, истратив на них остатки денег и совсем не думая, что до зарплаты жить еще неделю. Но она лучше бы язык себе откусила, чем обидела мужа, а потому приучила себя выдавать ему денег только от и до. Опять же — розы покупались из любви к ней! Эта сладкая мысль помогала ей сдерживаться и ничем не упрекать Диму. Но когда Ирка начинала канючить о деньгах, которые дешевеют день ото дня, Аня взрывалась, как граната с вырванной чекой. Запальчиво объясняла, какая это огромная сумма — тысяча долларов, если распорядиться ею с умом, положить в банк под проценты, благо банков сейчас развелось — не то что раньше! А лучше всего — поступить в торговый институт, ведь раньше Ирка работала продавцом.

— Оно неплохо бы, — бормотала Ирина. — Только я не поступлю. У меня с математикой плохо, да и физику никогда не сдам.

— Да, — поддакнула Анечка, — и пишешь ты с ошибками.

Что было, то было — подписывая договор, Ирка умудрилась даже в своей фамилии, Богданова, сделать две ошибки: Багданава. Дичь собачья! Договор пришлось переделывать, конечно, и только потом Аня поняла, что Ирка даже это сделала нарочно: чтобы вызвать у нее взрыв возмущения — и накушаться вдосталь. Вернее, напиться, насосаться — как и полагается вампиру.

— Ага, с языком у меня тоже плохо, — жалобно вздыхала Ирка, зная, что у Димы, который не разбирает ни слова — так стучит-колотится у него в висках кровь! — а ловит само звучание ее нежного голоса, слезы наворачиваются сейчас на глаза от жалости к ней, несчастной красавице, которая всецело зависит от щедрости злой, жадной, сухореброй бабенки, судя по голосу — типичной электродрели. И это его жена… Ну какой нормальный мужик не возмечтает в такую минуту махнуть не глядя?

Ирина продолжала певуче тянуть, надрывая Димино сердце, как надрывала его любимая ария Лючии де Ламермур, в которой он не разбирал ни слова — все-таки поется по-итальянски! — а слышал только переливы звука:

— Нет, в торговлю я не пойду. Вот выучиться бы на косметичку! Они такие деньжищи гребут — не счесть. И у меня получилось бы, все говорят, что у меня руки ласковые. И они красивые, правда же?

Тут Ирка выставляла вперед свои длинные пальцы, суживающиеся к миндалевидным ногтям, как у красавиц Боттичелли. Аня же в карманах покрепче сжимала в кулачки худенькие, простенькие пальчики с коротко подстриженными, какими-то девчоночьими ноготками и скрипела — почему-то она начинала скрипеть только в присутствии Ирины:

— Ну, знаешь! В косметических салонах люди тоже небось не с улицы — все с медицинским образованием, не институт, так хотя бы техникум. Вряд ли тебя возьмут туда только за красивые глаза.

— Ой, — нежно пела Ирка, обратив на Аню свои удивительные сапфировые, а может, берилловые очи, — вы правда считаете, что у меня красивые глаза? А я думала, что не нравлюсь вам…

О боже мой! Ну черт побери!

А ее обморок?! Во время одной из прогулок, когда сели на лавочку отдохнуть, Ирка вдруг застонала, откинулась на спинку…

Аня в первое мгновение дико перепугалась — не за нее, понятное дело, а за ребенка! — и метнулась куда-то, сама не зная куда, к телефону, что ли, «Скорую» вызывать, хотя какой мог быть телефон посреди Уссурийского бульвара (вечерние выгуливания Ирины, за безлюдностью, происходили именно там)? Вообще с автоматами в Хабаровске в ту пору была большая напряженка. Наконец Аня решила вернуться и попытаться привести Ирину в чувство своими силами. А может, инстинкт самосохранения проснулся? И вот, неожиданно оказавшись рядом со скамейкой, она узрела в бликах лунного света Ирину практически в объятиях ее, Аниного, родного и любимого мужа.

Выглядело это так: Ирка сидела рядом с Димой, уронив голову (идиотское выражение!) ему на плечо. А он ее этак заботливо приобнимал. Как бы придерживал, чтобы не соскользнула с лавки. И безвольная Иркина ручонка валялась у Димы прямо на… Да, мягко выражаясь, на бедрах. И, судя по тяжелому, можно сказать, надсадному дыханию Димы, легко было представить, что Ирка там ощущала!

Черт его знает, почему Аня сама в эту минуту не упала в обморок. Как ни странно, помог Людовик XIV. Вернее, вдруг промелькнувшее воспоминание о том, как любил этот король беременных женщин. Оказывается, какая-нибудь из его любовниц вечно была беременна. Знаменитая мадам де Монтеспан, отбившая его у Луизы де Лавальер, рожала девять раз — из них семь раз от короля. Нелегко вообразить легендарных красавиц из романов Дюма в роли этаких матерей-героинь, но факт остается фактом: Людовик был неравнодушен к брюхатым бабам. Они совершенно не теряли для него своей сексуальной привлекательности: с Монтеспаншей он не расставался, пока прелестная блондинка Атенаис не растолстела до такой степени, что «ляжки ее сделались шириной со спину», по отзыву историка. Но Ирке до этого было еще далеко… Поэтому Ане нельзя расслабляться ни на миг, а следует быть настороже как никогда раньше, пока Дима не решил уподобиться Людовику и отдать свое сердце пузатой авантюристке.

Эта картина мгновенно нарисовалась в голове: Дима бросает Аню, разводится и женится на Ирине. Аня возвращается в мамину двухкомнатную хрущевку, а в их кооперативной, с таким трудом выстроенной квартире (подарок Диминых и Аниных родителей им на свадьбу) воцаряется Ирина с будущим чадом, которое благородный, ошалелый от любви Дима усыновляет еще до рождения.

А что? С него вполне станется!

Аня решительно приблизилась к скамейке (с болью в сердце отметив, как заюлил ногами Дима, пытаясь сбросить с себя Иркину ручонку!) и отвесила бесчувственной красавице немалую пощечину. А затем вторую — для симметрии.

Ирка взвизгнула — не вздохнула томно, заметьте себе, как полагалось бы по роли, а взвыла:

— Вы чего?! Да как вы?!

— Ага, вижу, тебе уже лучше, — хладнокровно сказала Аня. — Я как раз вчера в кино видела, как одну дамочку, потерявшую сознание, били по щекам. Так и думала, что это именно то, что тебе нужно.

Изощренную двусмысленность последней фразы, похоже, оценили все, и обратный путь происходил в гробовом молчании.

* * *