Тайна Зинаиды Серебряковой

— Алло, «Скорая». Понял. Интенсивная терапия, на выезд.

Ушли Сибирцев, фельдшерица Люба и шофер Витя. Почти сразу следом уехала линейная бригада, потом реаниматоры. Остались только дежурные токсикологи, среди них Струмилин. Ну и Венька, который почему-то никак не хотел уходить домой.

Андрей посидел, потом походил туда-сюда по приемной…

— Виктор Сергеевич, у вас из кабинета можно позвонить? — вдруг спросил он. — У меня телефон разрядился, а зарядку дома забыл.

— А чего ж, — кивнул начальник, протягивая ему ключик на колечке. — Только не по межгороду.

— Да? — огорчился Струмилин. — А мне как раз по межгороду надо.

— Не, брат! — Начальник категорично покачал головой. — Мне потом бухгалтерия голову отпилит.

— Так я ж заплачу сам!

— Извини. Только вчера нам холку мылили за эти междугородные переговоры.

Начальник вышел с огорченным лицом, словно это ему отказали, а не он.

— А что, очень надо? — спросил Веня, сверкая исподлобья глазами. — По межгороду?

Струмилин кивнул.

— Ладно, не пропадать же другу. — Венька достал свой «Самсунг». — Надеюсь, там на счету что-нибудь осталось.

Струмилин схватил сотовый и выскочил в коридор. Надо поторопиться, а то как загребут сейчас на вызов!

Он спустился в безлюдный, темный цокольный этаж — подальше от ушей — и набрал восьмерку, код Северо-Луцка, а потом один номерок.

Он никогда не звонил по нему, однако отлично помнил. Просто так, само собой. У Струмилина всю жизнь была блестящая память на цифры, он не записывал никаких телефонов, однако никогда не ошибался. Это был домашний телефон Кости Аверьянова. Теперь — телефон его вдовы.

Никто не ответил. Неужели все-таки в поезде была она?! Нет, мало ли куда Соня могла уйти с утра пораньше. Надо проверить. А как?

Ага, есть способ! Набрал номер друга Валеры.

— Алло? — сипло отозвался тот после десятого или одиннадцатого гудка. — Кто это спозаранку?!

— Привет, — перебил его Струмилин. — Это я. Слушай, у меня к тебе просьба… Кстати, спасибо за звонок, хорошо ты мою маму успокоил.

— Андрюха?! — Валера с трудом выдирался из сна и еле говорил. — Какой звонок? Какая мама? Ты откуда говоришь?

— От верблюда, — сообщил Струмилин. — Ладно, проснись на счет три. Раз, два… три! Проснулся?

— Есть, товарищ генерал, — буркнул Валера уже более членораздельно. — Чего надо-то?

— Я сейчас трубку положу, а ты мухой узнай по справке телефон Гоши Володина — уж не знаю, Георгий он или Игорь. Живет по адресу: улица Красных Зорь, двадцать один-а, квартира двадцать. Только он работает в полиции, я не уверен, что телефон есть в обычной справочной. Но ты уж расшибись, понял? Я тебе перезвоню через пять минут, а если уеду на вызов, то вечером.

— Погоди, не тараторь, — зевнул Валера. — Игорь его зовут, Игореха. Сосед бывший Котькин, да? Ну так не надо мне никакой справочной, я и так номер знаю, причем даже мобильный: девятьсот шестьдесят и семь троек. А тебе он зачем?

— Да насчет «Рено» кое-что ускорить хочу, — отоврался Струмилин. — Ну ладно, пока, я тут по сотовому, дали на минутку.

— Ух ты, Андрюха, я ведь Май-Ванне совсем забыл вчера позвонить… — доехало-таки до Валеры, но было уже поздно: Струмилин дал отбой.

— Токсикологи, на вызов! — внезапно заскрежетал над головой нечеловеческий голос, и Андрей вздрогнул.

Это ожил селектор. Во всем огромном, нелепом, полупустом здании линейной подстанции «Скорой помощи» этих селекторов было натыкано как собак нерезаных, в самых неожиданных местах. Даже в подвале не отсидишься!

«Ну, не судьба», — кивнул сам себе Струмилин и уже начал было подниматься по лестнице, как вдруг нахмурился, вернулся в подвал и набрал 960 и семь троек.

Сначала было занято, и Андрей уже хотел плюнуть на все, тем паче что селектор зарявкал опять, однако, презирая себя, позвонил еще раз.

Трубку снял сам Гоша Володин — Струмилин сразу узнал его по голосу.

— Привет, служба. Это твой вчерашний знакомец говорит, любитель «Саровской воды», — представился Струмилин.

— Привет, браток! — почему-то обрадовался Гоша. — Это про тебя мне только что Валерка Шумской телефонировал? Так вы кореша? Мы с ним тоже сто лет знакомы. Он сказал, у тебя проблемы? Чем могу, помогу.

Ну, Электровеник… Нет — сущее электропомело!

— Слушай, ты извини, я тут с дурацким вопросом, — неловко сказал Струмилин. — Ты эту… ну, Соню Аверьянову видел вчера вечером или сегодня утром?

Уф! Вытолкнул-таки из себя! И на что сейчас нарвется?

— Видел, — буркнул Гоша. — Вот только сейчас в окошко видел — ушла куда-то. Пиджак такой черный. Платье серое. Как бы якобы в трауре. Как бы якобы переживает, падла! А тебе за…

— Гоша, спасибо, извини, — выпалил Струмилин и нажал на отбой.

В два прыжка выскочил из подвала, сунул мобильник Белинскому, мгновенно переоделся в робу и вылетел из здания. Шофер Витя сразу дал газ, Струмилин прыгнул в кабину, откинулся на спинку. Спохватился — подал руку Вите, потом помахал в кабину Валюхе, фельдшерице своей.

Опять откинулся, невидяще глядя вперед.

Так. Значит, Соня никуда не делась из Северо-Луцка, а он просто идиот. Это радует… Но кто же тогда был сегодня в купе?! На кого он пялился в полном обалдансе? Разве может быть такое несусветное сходство?

Витек заложил крутой вираж, спасаясь от кошки, вдруг принявшей «Скорую» за мышку. Струмилин стукнулся головой о боковое стекло — и как-то сразу успокоился. Отлегло от души.

Бывают похожие люди, сколько угодно. И если ему вдруг встретилась еще одна женщина, напоминающая неведомый идеал, который он искал всю жизнь, разве это повод для огорчений? Еще одна в точности такая же… но без шлейфа позора за спиной, без омерзительных снимков, при воспоминании о которых до сих пор хочется плеваться, без дурной славы, без…

Если все это так, разве не стоит Струмилину сейчас, немедленно поблагодарить судьбу?!

Он уселся поудобнее, вытянул ноги, улыбнулся и только начал ее благодарить, как вдруг кое-что вспомнил.

Черноглазого брюнета с «намасленным лицом» и ревнивой женой вспомнил. И какого-то «кавалера», о котором упоминал Леший. И самого Лешего… тоже еще, выискался друг, товарищ и брат!

Снова согнулся, зажался, снова нахмурился.

Ладно. С судьбой он сочтется потом, она подождет, не мелочная. Сначала надо встретиться с этой Лидой Литвиновой. На правах попутчика и врача vulgaris он обязан поинтересоваться ее здоровьем.

И только тут Струмилин сообразил, что представления не имеет, где она живет.

* * *

Лариса Ивановна, смотрительница художественного музея Северо-Луцка, почему-то сразу обратила внимание на этого посетителя. Конечно, ведь в тот день он был первым. Молодой человек ей сразу не понравился. Он был весь какой-то словно бы маслом намазанный. Почему пришло в голову такое сравнение, Лариса Ивановна и сама не могла понять.

Впрочем, глаза у этого молодого человека были приветливые, и улыбнулся он любезно, и держался весьма вежливо. Купил билетик и новый буклет с репродукциями музейных картин и пошел себе на второй этаж, откуда начинался осмотр.

А здесь было что посмотреть! Некоторые картины просто уникальные, Лариса Ивановна, например, помнила, как один франтоватый француз уверял — через переводчицу, конечно! — что Ван Дер Дейе, который висит у них в верхнем зале, где собрана зарубежная живопись, сейчас пошел бы в «Сотбис» за бешеные деньги. И это сокровище принадлежало северо-луцкому художественному музею! С тех пор они всем посетителям еще на входе рекомендовали непременно подняться на третий этаж, полюбоваться на этого Ван Дер Дейде, а теперь, когда выставка музейных экспонатов уехала в Японию, ужасно переживали: не дай бог, украдут!

Впрочем, Ларисе Ивановне куда больше нравились русские художники XIX века, особенно исторические. Васнецов, например, или Суриков. Но самой любимой была картина Бенинга «Последние минуты Дмитрия Самозванца». До чего здорово все нарисовано, каждая деталь костюма, ковер, даже щербинки в оконном проеме — глаз не оторвешь! Она не удержалась, чтобы не посоветовать этому намасленному парню:

— Когда будете в зале девятнадцатого века, взгляните на Бенинга. Уникальный экспонат!

Молодой человек обернулся, сказал:

— Спасибо, обязательно, — и пошел в зал древнерусской живописи, где было несколько весьма ценных икон.

И тут снова открылась входная дверь. Лариса Ивановна удивленно переглянулась с кассиршей Любой. Считай, до полудня просидели вообще в пустоте, а тут валом повалили. Чтобы в первой половине дня во вторник, сразу после выходного, пришло сразу два посетителя, — это просто нечто. Как любил говорить Костя Аверьянов, бывший охранник музея (царство ему небесное, бедняжке!): «Не иначе, леший в лесу сдох».

При мысли о Косте у Ларисы Ивановны сразу становилось плохое настроение, и она не больно-то приветливо взглянула на новую посетительницу. Хотя та оказалась очень симпатичная: высокая девушка с удивительно красивыми волосами — редкостного бледно-золотистого цвета. Челочка такая пикантная, и уложены волосы красиво, как бы волной на затылке… ну прямо красавица, только одета мрачновато: серая юбка, блузон и сверху черный жакет — просторный, шелковый, ниспадающий складками вдоль ее стройного тела чуть не до колен. И еще черный шелковый платочек на шее.

Лицо девушки почему-то показалось Ларисе Ивановне знакомым. Ну, наверное, она здесь уже бывала, в музее-то, вон как уверенно поднялась по лестнице и прошла в зал, правда, сказать про Бенинга Лариса Ивановна ей все-таки успела.

Любе, наверное, посетительница тоже показалась знакомой, потому что та пялилась на нее совершенно неприлично. И чуть только девушка скрылась за поворотом коридора, Люба выскочила из-за барьерчика кассы и взбежала к Ларисе Ивановне на полуэтаж.

— Узнали?! — шепотом выкрикнула она, прямо-таки дрожа от возбуждения.

— Кого?

— Ну, эту красотку!

— Лицо мне показалось знакомым, конечно… — промямлила Лариса Ивановна.

— Да вы что! — возмутилась Люба. — Забыли?! Это ж Кости Аверьянова женушка, в смысле вдовушка! Сонька ее зовут! Помните, как на поминках…

— Да не была я на Костиных поминках! — надулась Лариса Ивановна, которая никак не могла простить судьбе прошлогоднюю пакость: уложить ее с тяжелейшей ангиной в постель, да не в декабре — январе, к примеру, когда сам Бог велел всем болеть, а в разгар жаркого августа. У нее держалась такая температура, что и подумать нельзя было съездить на кладбище, проводить в последний путь Костю Аверьянова, к которому Лариса Ивановна всегда прекрасно относилась. По слухам, Костина вдова не собирала никого ни на девять, ни на сорок дней, за что подверглась всеобщему осуждению. И вообще, о ней ходили такие разговоры…

Лариса Ивановна огорченно покачала головой. Глядя на эту молодую женщину, и не скажешь, что она ведет себя аморально. В ней нет ничего вульгарного, одета даже слишком скромно. Кстати, именно где-то в эти дни Костина годовщина, чуть ли не вчера была, если Лариса Ивановна ничего не путает.

Интересно! То есть эта Соня практически в трауре пришла на место работы мужа — как бы почтить его память? Трогательно, особенно если вспомнить этот черненький платочек… очень трогательно!

— Лариса Ивановна! — чуть не подпрыгивая на месте, взмолилась Люба. — Пожалуйста, хорошенькая, посидите в кассе, а? Смерть как хочется еще на Соньку поглядеть. Говорят, она, знаете, что с мужиками вытворяет?!

Лариса Ивановна поджала губы.

— Нет, Люба, извини, но к кассе я больше не подойду! — сказала непреклонно. — А то у тебя опять то буклетов не хватит, то недостача денег будет, как в прошлый раз. Надо самой аккуратнее быть, а не на других сваливать!

Люба тоже поджала губы и молча вернулась в кассу, а Лариса Ивановна с непреклонным видом поднялась на второй этаж. Ей и самой ужасно хотелось посмотреть поблизости на эту Соню Аверьянову, у которой такой приличный вид и такая скандальная репутация. Но теперь, конечно, придется торчать на боевом посту несходно, никуда не отлучаясь, не то мстительная Любка незамедлительно настучит директрисе, а у той с пенсионерками разговор короткий.

Ну да ладно. Она все равно еще увидит Соню — когда та будет переходить из зала в зал. И вообще, сегодня не вышла на работу смотрительница зала «Искусство Серебряного века», Лариса Ивановна ее как бы подменяет, вот тут и разглядит эту скандальную особу как следует.

* * *

Этот роскошный дом на углу улицы Минина был первым в череде тех «сталинок», в которых, по врожденному мнению нижегородцев, жили исключительно небожители или потомки старосоветских партийных чиновников. Впрочем, прежних жильцов медленно, но верно вытеснили обладатели больших денег.

Что и говорить: дом был роскошный и внушительный, однако площадь возле памятника Чкалову являлась местом проведения всех городских торжеств и митингов, сопровождавшихся мощными шумовыми эффектами. Не было воскресенья (а то и субботы), чтобы здесь кто-нибудь что-нибудь громогласно не выкрикивал в мегафон или микрофон, не грохотала звукозапись или «живая музыка», не пронзали небеса спортивные самолетики, не испускала чадные облака боевая техника, не гремели пушечные залпы, не маршировали разнообразные демонстранты… И невольными участниками всех этих торжеств становились жильцы дома номер один. Вдобавок по праздникам окна фасада завешивались уродливыми плакатами, а чуть не всю зиму денно-нощно мигала огнями огромная елка.

Словом, это был натуральный ад.

Струмилин, который жил в тихом-претихом домишке на тихой-претихой улице Сергиевской, бывшей Урицкого, даже удивился, что впервые встретился с вызовом на суицид в дом номер один. По его мнению, здешние жильцы давным-давно должны были покончить с собой! Ну что же, наверное, у них был огромный запас прочности, который начал иссякать вот только сейчас.

При ближайшем знакомстве с ситуацией выяснилось, что запас прочности иссяк не у всех, а только у одной женщины лет тридцати пяти, которая напилась «какой-то дряни». Встречал врачей муж самоубийцы — крепкий мужик с обрюзгшим лицом, седоватым ежиком, пузатый, в жеваных бермудах и несвежей футболке.

В огромной спальне с алым потолком и зелеными стенами лежала на растерзанной кровати с черными простынями дама в розовом пеньюаре — и с синим лицом. Это абсолютно не являлось преувеличением: ну, не электри́к, конечно, но тоже хороший синий цвет.

Струмилин пощупал несчастной пульс — тахикардия, но все же есть пульс! — и приподнял веко. Увидеть зрачок он не успел — дама с хриплым стоном отодвинулась, сбросила его руку.

Итак, она даже в сознании!

— Радикулитом кто-нибудь из вас мается? — спросил Струмилин.

— Я, — хрипло выдохнул хозяин. — А что?

— Сразу видно, — пояснил Струмилин. — Валюшка, для начала внутривенно по схеме и готовь промывание желудка.

— При чем тут мой радикулит? — мгновенно разъярился хозяин. — Вы лучше скажите, почему она такая синяя?

— Я и говорю, — кивнул Струмилин. — Поясницу чем натираете, меновазином?

— Ну да…

— Проверьте в аптечке, на месте ли меновазин, однако готов спорить, что не найдете. Заодно уточните, каких еще лекарств нет. Надо выяснить, что еще приняла ваша жена.

Мужик выбежал.

Валюха подошла к женщине со шприцем, однако та прижала руки к груди и свернулась в комок.

Не хотела она делать укол! Значит, пыталась отравиться всерьез, а не для того лишь, чтобы подергать за нервы супруга.

Струмилин слегка применил силу и левую руку дамы высвободил. Валюха тотчас хищно вцепилась в нее, захлестнула жгут, ловко воткнула в вену иглу и принялась вводить лекарство, косясь на пять как минимум браслетов, обвивавших запястье самоубийцы. На другой руке позвякивала такая же выставка.

Струмилин же смотрел на лицо женщины — сморщенное от бессильной ярости, синее-пресинее. Видимо, меновазин, от которого образовалась такая своеобразная пигментация, пошел уже на закуску, вернее, на запивку, когда она почти не соображала, что, собственно, принимает, не ощущала даже его мерзкого вкуса. Обычное дело! Человек дуреет от первой дозы транквилизаторов и начинает грести в аптечке все подряд, думая, что только усилит эффект. Струмилину приходилось общаться с людьми, которые вместе с явными ОВ пили также слабительные и рвотные средства. Картина была очень впечатляющая…

Меновазин — это, правда, экзотика. Жаль, что дама не видит себя сейчас — уж наверное, зареклась бы впредь совать в рот всякую гадость. Такую картину общего и внезапного посинения он наблюдал раньше только у законченных алкашей, которым все равно, чем похмеляться.

— Вы слышите меня? — спросил Андрей.

Дама резко дернулась — к счастью, Валюшка уже сделала укол и вытащила иглу.

Слышит, значит.