Тайна Зинаиды Серебряковой

Денек выдался так себе — без особого напряжения. После синей дамы навестили обколовшегося нарка, потом заядлого грибника — по счастью, с обнадеживающим исходом. Было также одно алкогольное отравление, одно пищевое. Струмилин даже успел между двумя вызовами заскочить домой, переодеться в чистую рубашку, захватить зарядник для мобильного и в очередной раз поддакнуть маме, что останки «Рено» лучше отдать бедным людям, поскольку «Раечкино наследство впрок все равно не пойдет».

Возвращаясь с Черниговской, после промывания желудка одиннадцатилетнему парнишке, опившемуся несвежей «Фантой», Струмилин вдруг схватил за руку водителя Витю, который намеревался повернуть на гору сразу у Благовещенского монастыря, и попросил проехать по Рождественке и тормознуть возле ювелирного магазина по имени «Малахит».

— Уж не собрался ли ты жениться, Андрюша? — своим звучным, полновесным голосом осведомилась семипудовая красавица Валюха. — Не собрался ли ты в «Малахите» покупать венчальное кольцо?

Она обожала подкалывать Струмилина на всякие матримониальные темы. Андрей долго пребывал в простодушной уверенности, что у Валюхи просто юмор такой своеобразный, пока Белинский по-дружески не предостерег его от этой засидевшейся в девках красотки, одержимой желанием выйти замуж — все равно за кого. Как-то так выходило, что Струмилин остался единственным холостяком на Нижегородской подстанции «Скорой помощи». Долгое время они выдерживали Валюхину осаду вдвоем с Колей Сибирцевым, да Николай вдруг прошлой осенью женился на женщине с ребенком и вел себя теперь так, словно обрел счастье всей своей жизни. Струмилину сам-друг приходилось трудновато под напором Валюхиного одиночества, но сдаваться он не намеревался. Были у него свои причуды. Например, полагал, что мужчина должен носить женщину на руках, а не наоборот. Слабаком он себя никогда не считал, но принять на грудь сто с лишком кэгэ… пупок развяжется, однако! Валюха иногда смирялась с полной безнадегой своей осады, а иногда снова приступала к боевым действиям. Поэтому Струмилин буркнул:

— Мне надо, мол, пациента проведать в художественных мастерских, шесть секунд, если вызов, звоните на мобильный, я сейчас же вернусь, — и кинулся в маленькую железную дверь в стене.

Штука в том, что он совершенно неожиданно вспомнил, где видел раньше Алексея Степановича Семикопного, назвавшего себя Лешим.

Зимой Струмилин, подменявший Веньку Белинского в дежурной бригаде, приезжал по вызову в мастерские Союза художников на Рождественке, где два жреца искусства шумно портили друг другу вывески из-за хорошенькой натурщицы, которая в горизонтальной позиции «позировала» им обоим, причем никто не знал, что ту же «картину» пишет собрат по искусству. Один из соперников был повержен в бесчувствие.

Соседи, чей творческий покой был нарушен, вызвали полицию и «Скорую». Художников там суетилось много, однако Струмилину просто-таки пришлось обратить внимание на Лешего. Некая творческая дама, весьма платоническая на вид, шепнула ему:

— Не того били, по-моему! Видите лохматого парня? Эта девка у него дневала и ночевала, из его мастерской — я сама слышала! — таки-ие неслись звуки… И вообще, это здесь самый опасный человек. Натуральный половой гангстер!

Струмилин оглянулся на худощавого парнишку и пожал плечами. Кто бы мог подумать…

Но тут избитый начал подавать признаки жизни, и Струмилин напрочь забыл о лохматом «половом гангстере». Вспомнил только сегодня…

Кем бы этот Леший ни приходился Лиде Литвиновой — наверное, близким другом, коль она попросила именно его прийти на вокзал сегодня утром! — он уж наверняка знает, где Лида живет. И если Струмилин хорошенько попросит… Форма «Скорой» поможет, это один из лучших пропусков в мире.

Он задохнулся, пока забрался на последний этаж. Формально это как бы четвертый, но с учетом длины пролетов восьмой или даже девятый! С трудом отыскал среди множества других табличку с фамилией Семикопный, нажал на кнопку звонка. Подождал.

Никто не появился.

Струмилин вдавил палец в звонок и держал его так долго, что даже устал. Похоже, Лешего нету в мастерской. А где он? Может быть, как проводил Лиду домой, так и не возвращался? Ну да, остался за ней поухаживать, ведь ей было плохо, совсем плохо. И что, так целый день и ухаживает? Ишь, какой ухажер нашелся!

Дверь открылась. На пороге стоял Леший.

Струмилин, еще весь во власти своих размышлений, рванул вперед с таким напором, что вдавил тощего Лешего в противоположную стену. Тотчас спохватился и сконфуженно отстранился.

— Да я вроде не вызывал «Скорую», — хмыкнул художник — и вдруг вытаращил глаза: — Привет попутчикам! Мир тесен, ага?

— Ага, — согласился Струмилин, несколько удивленный, что его запомнили. — У меня к вам дело. Срочное. Где можно поговорить?

— Ну, говори, — кивнул Леший, гостеприимно окидывая рукой мрачный, сырой, бесконечно длинный коридор, в который выходило не меньше полусотни комнат. — Слушаю. — И, внезапно обнаружив, что у него расстегнута молния на джинсах, торопливо дернул ее вверх и заправил в штаны смятую рубаху.

В висках у Струмилина забили тяжелые молотки.

Почему Леший должен был отвезти Лиду именно домой? Может быть, она живет где-нибудь у черта на рогах, в Сормове, или на Автозаводе, или на окраине Кузнечихи, а Рождественка практически рядом с вокзалом. И Леший притащил ее к себе — восстанавливать, так сказать, утраченную память. И эти расстегнутые штаны…

О, черт, черт, черт!

Повернуться, что ли, и уйти? Плюнуть на все на это? Негры, белые, Лешие…

— А к тебе в мастерскую нельзя войти? — презирая себя, хрипло спросил Струмилин. — Сроду не был ни в одной мастерской ни у одного художника. Картины поглядеть охота.

Леший посмотри на него вприщур, и Струмилин подумал, что гангстер там или не гангстер, но этот парень определенно не дурак.

«Да он меня насквозь видит!»

— Ну ладно, пошли, — медленно сказал Леший, все еще ощупывая его взглядом. — Только у тебя с нервами как? В порядке эти, которые не восстанавливаются?

«Он все понял. Он догадался, зачем я пришел. И Лида, конечно, у него. Он меня морально готовит…»

— В порядке.

— Тогда пошли.

И Леший двинулся по коридору широким, размашистым шагом, то и дело оглядываясь через плечо и откровенно ухмыляясь. На всякий случай Струмилин сунул руки в карманы робы как можно глубже и поклялся себе держать их там, что бы ни увидел.

Но увидеть то, что довелось, он был абсолютно не готов.

* * *

Джейсон оставил сумку в камере хранения аэропорта, добрался на аэроэкспрессе до Белорусского вокзала, потом на метро до Курского и бросился к кассе — узнать насчет билетов до Северо-Луцка.

Именно там, около знаменитых северо-луцких Красных куполов, он должен был нынче вечером встретиться со своим человеком, получить груз и рассчитаться. Вот именно — вечером! На закате, когда купола становятся красными и десятки туристов спешат полюбоваться редкостным зрелищем. У Джейсона оставался день пошататься по Москве, но вместо того, чтобы провести время в столице своей исторической родины, он сразу с самолета буквально опрометью бросился в заштатный городишко.

Джейсон давно дал себе слово непременно узнать этот город получше. Еще два года назад, когда получил страшное известие, черной чертой перечеркнувшее все его радужные, счастливые планы и превратившее прежние «крупные неприятности» в нечто второстепенное и даже вовсе малозначащее. Конечно, с тех пор минуло два года и несколько притупилась прежняя тоска, однако сейчас Джейсон с необычайной силой вспомнил то ощущение пустоты, которое овладело им, когда пришло то письмо…

Главное дело, все черные тучи, сошедшиеся над его головой, как раз в это время начало немного разносить ветром той бурной деятельности, которую он развил. Тетушку определили в дорогую клинику, где ей уже на третий день разрешили вставать, поскольку у нее был не полноценный инфаркт, а всего лишь микро, и, как выразился доктор, «с вашим сердцем, миссис Каслмейн, только призы брать на беговой дорожке». Любезного кузена Айзека вывели из комы… В общем, жизнь постепенно входила в колею, и Джейсон уже прикидывал, на какое число ему брать билет в Россию, а также намеревался запросить каталог от Савуйе, присмотреть элегантное — не вычурное, не помпезное, ни в коем случае нет! — кольцо с бриллиантами и сапфиром (Соне должен пойти сапфир, с такими-то глазами!), которое он сможет поднести своей любимой в честь их помолвки. И тут телефон просигналил, что на его собственный электронный адрес пришло письмо.

Это было поздно вечером, Джейсон как раз вернулся домой и снимал усталость и дневное напряжение, гоняя взад-вперед по бассейну. Телефон лежал на бортике.

«А вдруг от Сони?» — обрадовался Джейсон. Он подтянулся, вылез из воды и, накинув на себя купальный халат, вытер руки и открыл почту. Да, это Сонин электронный адрес! Он прочел… и сразу, как оглушенный, пошел куда-то, не видя куда… нога его скользнула на мокром кафеле, и Джейсон грохнулся, едва не лишившись сознания. Он сломал ногу, и эта внезапная, резкая боль почему-то не затмила, а даже усилила ту, которую он испытал, когда прочел письмо: «Уважаемый господин Полякофф, с глубоким прискорбием извещаю, что Софья Дмитриевна Богданова скончалась 16 августа сего года. Аверьянов».

* * *

Леший привел гостя в просторное помещение с низким неровным потолком и пятью или четырьмя крошечными окошками в дальней стене. Сразу у входа стоял огромный разлапистый диван, покрытый широкой полосой полиэтилена, а на нем лежала обнаженная особа женского пола, однако кожа у нее была не какого-то определенного цвета, а где в клетку, где в причудливых пятнышках, где в цветочек, где покрыта веселыми рожицами, птичками или бабочками. На ней буквально места живого не было, ну а внизу живота, как раз там, где надо, широко ухмылялся большой, яркий рот.

При виде незнакомого человека, вдобавок в белом халате, особа сдвинула свои призывно разбросанные ноги (тоже многоцветные!), и рот сжался в обиженной гримасе.

— Спокойно, Светун, — с порога сказал Леший. — Это по делу. Иди пока прогуляйся, да постарайся ни к чему не прислоняться. Вид сзади я потом закончу.

Девушка покорно вышла, не позаботясь набросить на себя ни малой тряпочки.

— Между прочим, один из лучших видов эротического массажа, — авторитетно сказал Леший. — Берешь девицу, раскрашиваешь ее во всех местах, и пока работаешь, она тебя уже хватает за… штаны. — Он еще раз проверил молнию. — Правда, пастель изрядно пачкает постель, но без издержек в таком деле нельзя. Сами мелки царапают, поэтому лучше их растолочь как следует и работать кисточками. Что с женщиной делается при этом — не описать словами. Вот только Светка беда какая костлявая, рабочего пространства маловато. Мне б найти сговорчивую бабенку размера этак 52-го тире 56-го… — Леший хихикнул. — Не знаете такую?

Необъятная Валюха мелькнула в памяти Струмилина — однако немедленно вылетела из нее, потому что он наконец увидел Лиду.

Лида смотрела на него со стены. Над диваном висело большое старинное зеркало, а рядом, в очень красивой багетовой раме, — картина, размером примерно метр на 70 сантиметров. На первом плане была изображена Лида с распущенными волосами, на которых плясали сполохи костра. Этот огромный костер полыхал чуть поодаль, и Струмилин с изумлением разглядел, что на него водружен человек в одежде древнего воина. Да и сама Лида была облачена в какие-то немыслимые одеяния, почему-то заставлявшие вспомнить о древних славянах.

— Хороший портрет, — с трудом выговорил Струмилин. — Только что за странный сюжет?

— Это не портрет, — усмехнулся Леший, — это копия одной не слишком знаменитой картины начала века. Сходство героинь совершенно случайное, без всякого моего умысла, славянка сия древняя и наша общая знакомая и в самом деле похожи, как родные сестры. Я сделал копий двадцать, не меньше, прежде чем что-то путевое получилось.

«А где натурщица вам позировала? — хотел спросить Струмилин. — И неужели она тоже лежала на этом диване?»

Леший вдруг скривился, взял с куцего столика банку с водой и отпил из нее.

— Фу, какая гадость, — пробормотал он, кривясь, и Струмилину внезапно стало стыдно. Показалось, Леший прочитал его мысли!

— Эта картина продается? — спросил он с самым равнодушным видом.

Леший глотнул, прополоскал рот, выплюнул в раковину (в уголке мастерской была оборудована крошечная кухонька), поставил банку, аккуратно снял с дивана полиэтилен, свернул, стараясь не рассыпать на пол разноцветную пастельную пыль, сел и приглашающе похлопал рядом, глядя на Струмилина.

Тот покачал головой.

Не мог он сидеть на этом диване. Не мог!

— Как угодно, — пожал плечами Леший. — Нет, картина не продается. Тем более что картина-то тебе вовсе и не нужна. Тебе оригинал нужен, верно?

Струмилин беспомощно смотрел на него.

— Ни хрена у тебя не выйдет, — с беспощадной откровенностью брякнул Леший. И тут же, заметив бешеную вспышку в глазах своего странного гостя, выставил вперед ладони, как бы защищаясь: — Да погоди, погоди. Тут дело не во мне. Ничего такого, ты не подумай… Мы с Лидкой и в самом деле только приятели, причем не самые близкие. Я, честно, даже удивился, когда она именно меня попросила ее встретить сегодня. Хотя, с другой стороны, наверное, все правильно. Ведь я про ее странности больше всех знаю. Может, вообще один я…

— Какие странности? — спросил Струмилин, презирая себя.

— Ну, насчет мужиков, — простодушно ответил Леший — и вдруг снова скривился, словно жевал лимон, снова подскочил к столу и принялся шумно полоскать рот, сплевывая в ведро и между делом продолжая говорить: — Вернее, практически полного отсутствия таковых… тьфу, гадость! Лидочка женщина очень непростая, с закидонами, я бы сказал. Тьфу, что ж я такое съел? Извини, конечно, может, у тебя намерения серьезные, но я тебе ничего ответить не могу конкретно! Во-первых, не мужское это дело — сплетни, а во-вторых, я от Лидки в некотором роде завишу, в смысле финансов, и не буду… тьфу-у!.. не буду я рубить сук, на котором сижу. Захочет — она сама все расскажет, хотя мой тебе совет — плюнь ты на это дело. Тьфу-у!..

— Что это с вами? — угрюмо спросил Струмилин. Клятва Гиппократа иногда начинала действовать против всякой его воли и желания, а Леший выглядел очень плохо, даже позеленел.

— Ой, не знаю… — Художник отер со лба холодный пот. — Траванулся маленько, что ли? Хотя чем? Я и не жрал еще ничего сегодня, только у Лидки компотику попил, да и то чуть, уж больно он был приторный. Да не сверкай ты на меня глазищами! — снова отмахнулся Леший от Струмилина. — Конечно, я с вокзала отвез барышню к ней домой. Еще слава богу, ключи она не посеяла, лежали в сумочке. Там в кухне все было заставлено консервированным абрикосовым компотом, Лидка его в июле наварила и в банки закатала. Я одну банку открыл, попил, да как-то не впрок. Сначала косточкой чуть не подавился, теперь вот с души воротит…

— Как косточкой подавился? — нахмурился Струмилин. — Консервированный абрикосовый компот с косточками?! Но ведь это может быть очень опасно. Наверное, вы отравились. Сколько выпили?

— А, чепуха, два глотка, — отмахнулся Леший. — Сейчас хряпну активированного угольку, и все пройдет.

— Ну, если два глотка, — в сомнении сказал Струмилин. — Вообще-то надо бы желудок промыть. — И вдруг его словно в голову ударило: — А Лида? Лида тоже пила этот компот?!

— Почем я знаю? — пожал плечами Леший. — Я потом сразу уехал. Во-первых, с заказчиком надо было встретиться, насчет одной халтуры, потом вот со Светиком договорились.

И тут до него тоже дошло:

— А вы думаете, этими абрикосами и вправду можно насмерть травануться?!

— Ну, если съесть, к примеру, трехлитровую банку… — пробормотал Струмилин. — В этих косточках находится амигдалин — ядовитое вещество, подобное синильной кислоте. При неправильном приготовлении он накапливается в компоте, и…

— Мать честная! — Леший всплеснул руками. — Конечно, трехлитровой банки абрикосов даже мне не осилить зараз, я буквально два глотка сделал. Но Лидка-то какая дура! Я ж говорю, у нее этого абрикосового компота — залейся. И весь с косточками. Ее ж надо предупредить! Сейчас позвоню.

Он выхватил телефон, набрал номер, и даже до Струмилина долетел электронный голос:

— Телефон абонента выключен или временно недоступен.

— Поехали. — Струмилин решительно шагнул к двери. — Внизу машина.

Леший двинул было за ним, да спохватился:

— Черт, у меня ж девка раскрашенная по коридору бродит! — Глаза его ехидно блеснули. — К тому же тебе, наверное, приятно будет спасти Лидочку собственноручно? Поезжай. Номер дома я не помню, а визуально скажу: Ковалиха, хрущоба через дорогу от баньки, слева. Квартира сорок. Кстати, насчет собственноручно… Ты грабари, как мы, художники, выражаемся, особенно не протягивай. Предупреждаю по-дружески: ничего не отломится, только зря страдать будешь. Понял?

— Нет, — сказал Струмилин и вышел.

В дверь тотчас прошмыгнула разноцветная девушка, демонстративно колотя зубами: в коридоре было сыро и стыло.

Струмилин сбежал по лестнице, вскочил в машину:

— Был вызов?

— Нет, тишина, — не отрываясь от «Фейсбука», пробурчал Витек.

Струмилин оглянулся: Валюха примостилась на носилках и крепко спала. Команда на месте.

— Поехали быстро! — скомандовал Струмилин. — Ковалиха, хрущевка возле бани. Знаешь?

— Ну, — кивнул Витек. — А там чего?

— Пищевое отравление, — буркнул Струмилин и включил сирену. — Да поехали, сказал!

Из дневника З.С., Харьков, 1920 год

Париж был потрясающим, особенно я это ощутила, когда Борис приехал: занятия у путейцев закончились раньше, чем мы ждали. И по театрам мы ходили, и в Опера́, и в Лувр — вот где богатство! — и на Ипподром — это вроде цирка и зоологического сада, — но главное — на карнавал Масленичный. Это у французов называется mardi-gras, жирный вторник.

Сначала карнавал на Бульварах особого впечатления не произвел, ряженых было не очень много, а костюмы какие-то доморощенные: вывороченные пальто, одеяла, в которые люди заворачивались, мужчины в женском платье и наоборот… Но потом разошлось! Всевозможные колесницы, крокодилы, Дон Кихот, мельницы к нему, повара с котлами, «царицы рынка» в кисейных платьях, с короткими рукавами, в белых перчатках, несмотря на мороз…

В конце концов мы насладились зрелищем и начали выбираться из толпы. Но тут я оступилась, покачнулась и упала бы, если меня с одной стороны не подхватил Борис, а с другой — какой-то незнакомый мужчина. При этом он уронил толстую книгу, которую держал под мышкой. Ее тотчас подняла женщина, стоявшая рядом с ним, и принялась заботливо отряхивать от уличной грязи. Мы с Борисом мерсикали и экскюзикали, эти двое нам вежливо отвечали, мол, ничего, авек плезир[9], и вдруг эта женщина и я разом спросили друг друга: «Вы русские?»

Мы не только по акценту догадались, а по внешности: уж очень красивая пара была! У нее великолепные глаза — переменчивые, не то голубые, не то серые, роскошные русые волосы, точеные черты лица. Такой чистейший, прекрасный славянский тип… Он был тоже весьма хорош собой. Среди французов такую безусловную красоту редко сыщешь. Самое забавное, что они в нас русских тоже по внешности признали. Мужчины смотрели друг на друга с симпатией и порешили пойти выпить за марди-гра и за дружбу соотечественников. А мне до смерти хотелось достать альбом, который я всегда в сумке таскала, карандаши и нарисовать эту удивительную красавицу. Я всегда любила портреты, они мне удавались, у меня большая коллекция набросков собралась, которые, я знала, мне рано или поздно пригодятся, но такой удивительной красоты не было. Странно, что в чертах ее было нечто трагическое — при такой-то внешности!

Пошли мы в ближнее бистро, выпили какого-то дешевого, но хорошего вина, закусили здешними блинами — очень недурными, только просто с маслом или сметаной их не едят, а непременно со всякими начинками, — и пока сидели за столом, я обратила внимание на заголовок книги. Она была на немецком языке: «Ibn-Foszlan’s und anderer Araber Berichte über die Russen älterer Zeit»[10].

Я, конечно, спросила, что это за книга и кто такой Ибн-Фадлан. Дама — ее звали Софья Богданова, мужа ее — Андреем — рассказала, что они оба занимаются славянской историей и книгу эту редкую случайно купили у букиниста на лотке на набережной Сены. Ибн-Фадлан — арабский путешественник, который побывал в качестве переводчика арабского посольства в Волжской Булгарии и оставил воспоминания об обычаях разных народов, в том числе русов — он так называл славян. Самые интересные заметки, как полагала Софья, касаются погребального обряда. Правда, она не слишком сильна в немецком, а на русский эта книга не переведена, хотя издана в Санкт-Петербурге еще в 1823 году и составил ее петербургский академик Христиан Френ.

— Хотите, я вам переведу? — предложил Борис, который блестяще знал немецкий — выучил, чтобы читать труды немецких путейцев, в которых находил много новаций. — Пока Зика в академии, у меня множество свободного времени. По Парижу без толку слоняться утомительно. В три дня сделаю весь перевод!

К сожалению, трех дней у наших знакомых не было: уже завтра они должны были ехать в Берлин, на какой-то конгресс славистов. Сговорились, что он переведет то, что касается именно этого пребывания у русов и погребального обряда, а завтра мы принесем текст на Гар-дю-Норд, на Северный вокзал.

Наверное, покажется удивительным, что эти люди так легко отдали ценную книгу незнакомцам, но мы испытывали друг к другу какое-то удивительное доверие, словно к родственникам… Мы их потом часто вспоминали!

День уже близился к вечеру, мы расстались, вернулись домой, Борис немедленно засел за книгу, сидел до глубокой ночи, потом утром, когда я в свою Академию ушла, снова принялся переводить, и к вечеру, когда наши новые знакомые уезжали, у него все было готово. Мы отнесли перевод, они предлагали деньги, однако Борис отказался — сказал, что получил огромное удовольствие. Мы простились… жаль, что жизнь больше не свела, они, кажется, собрались в путешествие на Дальний Восток…

Надо сказать, что моя мама, которая при нас была и нам по хозяйству помогала, следом за Борисом, страница за страницей, переписала перевод начисто, так что и у нас оказалась копия некоторых интереснейших фрагментов, в том числе этого.

* * *