По другую сторону холма

С приходом нацистов к власти генералы поняли, что им необходим руководитель, целеустремленность которого дополняли бы дипломатические качества. Именно Фрич отвечал этим требованиям, не говоря уже о его славе стратега, так что назначение он получил еще в начале 1934 года. Первым делом он постарался обуздать непомерные амбиции «солдат-любителей» из числа нацистов, которыми командовал капитан Рем, угрожавший авторитету и интересам профессиональной армии. Фрич предоставил Гитлеру доказательства того, что штурмовики планируют провести вооружение своих отрядов, дабы в конечном итоге произвести государственный переворот, нацеленный на свержение самого Гитлера. В том же ключе действовал и Гиммлер, хотя и руководствуясь иными побуждениями. Им обоим удалось убедить Гитлера, в результате чего 30 июня 1934 года произошла кровавая чистка.

Так авторитет Фрича одновременно укрепился как в глазах Гитлера, так и в глазах тех деятелей Германии, которые по тем или иным причинам опасались роста влияния нацизма. На какое-то время Фричу удалось закрепить превосходство армии во внутреннем балансе сил, обойдя тем самым Гиммлера.

Напряжение начало возрастать по поводу внешних вопросов, и то это касалось скорее скорости, нежели политики. Фричу и его сторонникам нравились настойчивые декларации Гитлера о необходимости добиться равноправия Германии на мировой арене и о том, что нужно освободиться от ограничений Версальского договора. (Подготовительные шаги были сделаны еще в 1933 году, когда с его поддержки армию решили увеличить с восьми дивизий до двадцати четырех, организовав производство необходимого снаряжения.) Но сторонники Фрича с сомнением восприняли неожиданное решение Гитлера выйти из Лиги Наций в октябре 1933 года. Этот шаг был сделан без консультаций с руководством армии, и в результате у него создалось впечатление, что Германию намеренно заводят в положение опасной изоляции. Высшему руководству также не нравились нападки Гитлера на Россию, которые он допускал в своих речах, тем более что у них наладились хорошие отношения с руководителями Красной армии, которые предоставляли им возможности испробовать на практике новое вооружение, запрещенное в Германии.

Затем, в марте 1935 года, последовало решительное заявление Гитлера о том, что он сбрасывает с себя оковы Версальского договора, доводит число дивизий до тридцати шести и вводит всеобщий призыв. Это было сделано также без предварительного обсуждения с армейским руководством, которое тем более поражалось, прекрасно понимая, что эти заявления мало чем обоснованы и что никаких распоряжений о создании тридцати шести дивизий сделано не было. Как бы высшим офицерам ни импонировала идея создания крупной армии, текущая численность рейхсвера при существующей организации казалась им практическим порогом, дальше которого последует ослабление эффективности. Стремление военного руководства ставить все под сомнение тем более раздражало Гитлера, что в других странах его заявления восприняли без серьезных протестов. Ему казалось, что его генералы слишком холодны, тогда как должны встречать любое его предложение ликованием.

Год спустя Гитлер в очередной раз неприятно поразил мир, введя войска в демилитаризованную Рейнскую область. На этот раз с военным руководством проконсультировались — только непосредственно перед тем, как действовать. Военачальникам выделили менее суток на то, чтобы составить планы и отдать приказы войскам. Бломберг выразил сомнение в необходимости столь решительного шага, особенно по поводу переправки солдат на западный берег Рейна. Гитлер сделал вид, что поддался на его аргументы, и согласился переправить через Рейн только три батальона, которые можно было бы легко отозвать в случае серьезной угрозы со стороны французов. Но никакой угрозы не оказалось, и восторг Гитлера от удачного выполнения маневра был смазан раздражением по поводу генералов, которые, как казалось, только вставляют ему палки в колеса и стараются тянуть время.

Еще более Гитлера восхитила покорность, с какой его дерзкие выходки восприняли правительства Франции и Великобритании. На волне успеха он решил бросить вызов их желанию не вмешивать внешние силы в гражданскую войну в Испании и послал военную помощь генералу Франко. Основной целью Гитлера было, как он объяснял своему окружению, «отвлечь внимание мира на Пиренейский полуостров, чтобы завершить перевооружение Германии без опасности вмешательства извне». В случае успеха Франко и прихода к власти фашистов у него заодно появлялся союзник, который представлял бы угрозу для морских коммуникаций между Францией и Великобританией.

Фрич между тем был против этих действий. Он не без оснований считал, что Испания со стратегической точки зрения находится в неудобном месте и что это не та площадка, с которой следует угрожать западным государствам. В результате его возражения предполагаемый контингент из трех дивизий был сокращен до инструкторов и одного танкового батальона. Нацистские лидеры встретили эти возражения с негодованием, как и попытки Фрича наладить более тесные связи с Красной армией. Антибольшевистская риторика Гитлера предоставляла врагам Фрича немало поводов для подозрений. Трения усилились и в результате стремления Фрича поддерживать старый дух среди нового офицерского состава и не дать ему смутить себя нацистской идеологией.

Тем временем росла трещина между Фричем и Бломбергом. Фрич и его сторонники считали, что Гитлер буквально загипнотизировал Бломберга и что тот не стоит на страже интересов армии, как следовало бы. Им казалось, что покорность Бломберга проявляется даже в виде нацистской символики на его униформе, и они прозвали его Квексом Из Гитлерюгенда по имени мальчика из пропагандистского фильма.

Двойная отставка

Кризис наступил в январе 1938 года, и поводом для него послужили события, имевшие весьма опосредованное отношение к реальным причинам. Бломберг влюбился в машинистку из своего управления и женился на ней. Гитлер одобрил этот брак как доказательство того, что военные руководители национал-социалистической Германии близки к народу и не замыкаются на собственной касте. Он даже посетил свадьбу в роли свидетеля. Генералы сочли этот брак неприличным, но — вопреки ходившим в то время слухам — вовсе не высказывали коллективный протест и не требовали отставки Бломберга. Но даже если бы они и решились на такой протест, их опередил Гиммлер.

После свадьбы Бломберга Гиммлер показал Гитлеру полицейское досье, из которого следовало, что новобрачная была проституткой. После войны американские следователи высказали предположение, что Гиммлер специально устроил ее на работу к Бломбергу в качестве приманки. Гитлер пришел в ярость: ведь получалось, что он лично присутствовал на свадьбе «уличной девки», выставив себя тем самым в неприглядном свете. Он уволил Бломберга с занимаемого поста и даже вычеркнул его имя из списка офицеров.

Эта новость не слишком обеспокоила генералов, но они были потрясены другим ударом, незамедлительно последовавшим за первым. Встал вопрос о назначении нового военного министра, и тут Гиммлер предъявил очередное досье, из которого следовало, что Фрич находится на подозрении полиции, обвиняется в гомосексуализме. На самом деле это было досье на совершенно другого человека с похожим именем. Но когда Гитлер послал за главнокомандующим, Гиммлер представил свидетеля, который формально опознал Фрича как человека, о котором идет речь в досье. В результате Гитлер уволил и Фрича.

По мнению генерала Рерихта, причиной такого шага со стороны Гиммлера было стремление не допустить, чтобы Фрич занял место Бломберга и, таким образом, получил решающее влияние на вермахт — вооруженные силы в целом. «Любой занимающий этот пост стал бы могущественнее Геринга, главнокомандующего люфтваффе. Назначить любого на эту должность за его спиной было бы очень сложно. Фрич казался единственным возможным кандидатом, уже занимая вышестоящую должность по сравнению с Герингом. Но Гиммлер действовал вовсе не в интересах Геринга: все его действия объясняются желанием пробить себе дорогу и шаг за шагом заменить армию отрядами СС».

Фрич потребовал разбирательства в военной следственной комиссии, но добился этого с большими трудностями и то после энергичного вмешательства Рундштедта в качестве представителя от генералов. Когда вопрос был решен, Гиммлер хотел сам председательствовать на суде, но на помощь Фричу пришел министр юстиции, заявив, что дело должен разбирать военный суд. Тогда Гиммлер попытался воздействовать на свидетелей защиты. Для безопасности и обеспечения явки генералы приставили к ним охрану. На суде главный свидетель Гиммлера отказался от своих показаний, за что и поплатился жизнью. Но Фрич был полностью оправдан.

Тем временем Гитлер воспользовался моментом и сам принял верховное командование вермахтом, заявив, что утратил доверие к генералам. Пост, который прежде занимал Бломберг, стал ниже по статусу, и на него был назначен генерал Кейтель, казавшийся Гитлеру воплощением хорошего лакея. В то же время главнокомандующим сухопутных сил вместо Фрича был назначен генерал фон Браухич, поэтому для Фрича, после того как его оправдали, места уже не нашлось. Таким образом, результатом тщательно спланированного кризиса стало сознательное усиление Гитлером контроля над стратегической сферой, а также укрепление влияния Гиммлера.

Личная зависть и консервативные инстинкты оказывались на руку Гитлеру на любой стадии его перехода к личному контролю. Он умело пользовался ими, в то же время ограничивая развитие любого управляющего органа, который мог бы сдерживать его амбиции. В 1935 году генеральный штаб был восстановлен, но ему не дали всех прав старого главного генерального штаба. В военных вопросах он подчинялся главнокомандующему сухопутных сил, а политическая сфера была закреплена за военным министерством. Бломберг, помимо того что он исполнял обязанности военного министра, был назначен еще и главнокомандующим вермахта (всех вооруженных сил в целом).

Верховное командование вермахта (Oberkommando der Wehrmacht — ОКВ) решало теперь все политические и административные вопросы, которыми ранее занимались все три службы. В него добавили небольшое управление «национальной обороны» (Landesverteidigung), которое занималось пограничными вопросами между политикой и стратегией, а также взаимодействием трех служб. Казалось, был сделан шаг к созданию генерального штаба вермахта, но теоретическим аргументам к дальнейшему развитию со всех сторон были противопоставлены другие соображения.

Такое развитие событий было бы не по нраву армейскому верховному командованию сухопутных войск (Oberkommando des Heeres, — ОКХ), поскольку преуменьшало его роль и лишало статуса наследника старого генерального штаба. Его представители утверждали, что было бы неблагоразумно подчинять давно существующую организацию только что созданной и к тому же носившей явно любительский характер. А поскольку военные проблемы Германии носили в основном наземный характер, то и решать его должно было армейское верховное командование. В этом их поддерживали члены верховного командования военно-морского флота с присущим им презрением к «сухопутным крысам», а также занимавший еще более личную позицию Геринг, главнокомандующий военно-воздушных сил. Бломберг, не желавший давать повода к конфронтации, постоянно подчеркивал, что новый координационный орган небольшой, и он не предназначен для того, чтобы «давить сверху». Что до Гитлера, то хотя он и хотел уменьшить роль армейского генерального штаба, но не желал замещать его функции вышестоящим генеральным штабом, что помешало бы его личному контролю. Поэтому он воздерживался от шагов по укреплению генерального штаба вермахта, и после того как руководство ОКВ с отставкой Бломберга буквально лишилось головы, Гитлер позаботился, чтобы оно оставалось простым «бюро» в его личном подчинении.

Вопрос контроля за стратегией оставался пока в ведении верховного командования сухопутных сил, также широко подчиненного Гитлеру. Но он постоянно искал возможности уменьшить его влияние, чтобы и дальше удовлетворять свои амбиции «великого стратега» и самостоятельно передвигать фигуры на доске.

Очередной шаг на этом пути был сделан зимой, когда Гитлер отменил правило (существовавшее с 1813 года), согласно которому начальники штабов несли совместную ответственность за принятие решений с командующими войсками и могли при этом официально высказывать иное мнение. Это позволяло им обращаться в вышестоящие инстанции через голову своих командующих. Но согласно новому уставу начальник генерального штаба сам не имел права голоса и не мог высказывать свое независимое мнение, строго подчиняясь главнокомандующему сухопутных сил. Такие правила уменьшили его роль, а также роль всех других штабных офицеров.

Глава IV

Эра Браухича — Гальдера

С первого взгляда кажется любопытным и странным, что на место Фрича был назначен такой человек как Вальтер фон Браухич и что он принял это предложение. Сам он демонстрировал подозрительную лояльность прежнему республиканскому режиму и был склонен занимать либеральную позицию в политических и экономических вопросах, открыто критикуя нацистов. Ни ограниченность юнкеров, ни фанатизм нацистов его не привлекали. В то же время он прославился как человек безупречной чести и уж точно не карьерист. По этой причине, а также благодаря чувству справедливости и расположенности к окружающим, Браухич пользовался безграничным доверием своих коллег и подчиненных. Принял ли он в феврале 1938 года предложение Гитлера исходя из личных амбиций (ведь ставка была так высока) или из тех соображений, что на новом месте сумеет стать еще более полезным своему делу? В пользу второго, более благородного толкования говорит тот факт, что он сохранил хорошие отношения с Фричем после его отставки и не раз отзывался о нем добрым словом, что не могло понравиться нацистскому руководству. Впрочем, события вскоре показали, что Браухич вступил на весьма скользкую почву, на которой очень трудно удержаться и не потерять равновесия.

Выбор Браухича был компромиссом. Гитлер подумывал о назначении Рейхенау, но Рундштедт и другие генералы сказали ему, что в армии этому многие воспротивятся. Браухича же воспринимали в целом как здравомыслящего и прогрессивного военного — хотя он и был «артиллеристом», но лучше большинства других высших офицеров осознавал потенциал танковых войск. В иных отношениях он также был менее консервативен, чем представители школы Фрича. Популярность во всех видах войск играла ему на руку, ибо помогала отвести подозрения в политических мотивах в переменах высшего руководства и в той внутренней борьбе, что им предшествовала. Его скромность и непритязательность позволяли надеяться, что им будет манипулировать легче, чем Фричем.

Но вскоре Гитлер обнаружил, что Браухич хоть и отличается вежливыми манерами, но, как и Фрич, не расположен допустить, чтобы на армию оказывали влияние политики. Браухич предпринял ряд мер по социальному обеспечению вышедших в отставку солдат, но старался держаться подальше от нацистских организаций. Он усилил дисциплину, хотел ускорить процесс обеспечения и оснащения вооруженных сил, но в то же время тормозил политику нацистов, направленную на скорейшее втягивание страны в вооруженный конфликт. В этом его поддерживал генерал Бек, тогда занимавший пост начальника генерального штаба. Бек, опытный военный и сильный человек, принадлежал к «антитанковой» школе, поэтому в своем противостоянии агрессивной политике Гитлера был склонен недооценивать того, что Гитлер мог бы добиться с помощью нового оружия.

После того как Гитлер ясно дал понять, к чему стремится, Браухич в начале августа вызвал всех высших офицеров на совещание и сообщил о том, что Бек составил меморандум, который, если его одобрят, будет отослан Гитлеру. Затем Бек зачитал меморандум. В нем говорилось, что политика Германии должна быть направлена на избежание риска войны, особенно по такому «незначительному вопросу как Судетская область». В меморандуме отмечалась слабость германских вооруженных сил и их малочисленность по сравнению с тем, что им может противостоять. Особенно подчеркивалось, что если даже Соединенные Штаты не примут непосредственного участия в конфликте, то, вероятнее всего, направят свои ресурсы на поддержку противников Германии вооружением и техникой.

Рундштедт, рассказывая мне о совещании, сказал: «Когда Бек закончил чтение меморандума, Браухич встал и спросил, нет ли у присутствующих возражений, прежде чем отправлять его Гитлеру. Возражений не было, и в таком виде документ был отослан. Гитлер пришел в большую ярость». После этого Бек был уволен, а на его место назначен Гальдер.

Это тут же ослабило оппозицию, но когда в сентябре разразился чехословацкий кризис, Браухич сообщил Гитлеру, что германская армия не готова к войне, и посоветовал умерить свои требования, чтобы не спровоцировать вооруженный конфликт. Браухича поддержал Гальдер, который следовал скорее линии своего предшественника, нежели Гитлера, доказывая таким образом, что тому по-прежнему трудно вбить клин в сплоченное военное сословие Германии. Что касается военных взглядов, то Гальдер принадлежал к более консервативному крылу, но, как и Бек, был дальновиден в политическом плане и потому не хотел рисковать будущим Германии. Он тоже старался избежать демонстрации силы, пока армия не была к этому готова. Когда стало ясно, что доводами о безопасности Гитлера не переубедить, Гальдер стал разрабатывать план военного восстания против политики и режима Гитлера.

Между тем Великобритания и Франция еще менее были готовы к войне и не желали идти на риск ради Чехословакии, поэтому притязания Гитлера на Судеты не встретили никакого сопротивления и были удовлетворены в Мюнхене.

Гитлер был настолько вдохновлен триумфом, что с ним совсем стало трудно сладить. Следующей весной в нарушение мюнхенских договоренностей он занял всю чешскую территорию. Затем, без передышки, он начал оказывать давление на Польшу, чтобы та вернула Германии Данциг и предоставила право построить экстерриториальную железную дорогу через Польский коридор в Восточную Пруссию. Не желая рассматривать иные точки зрения, Гитлер не понимал, что эти ограниченные требования в сложившихся обстоятельствах утратили видимость умеренности. Когда поляки отказались рассматривать его требования, ободренные предложением поддержки со стороны британского правительства, Гитлер пришел в такую ярость, что стал требовать еще более решительных действий. Не теряя надежды, что поляки все-таки сдадутся и тем самым позволят ему сохранить лицо, он все более склонялся к рискованной войне — при условии, что риск будет не слишком велик.

Когда фюрер посовещался по этому вопросу с военными кругами, Браухич дал более обстоятельный ответ, чем Кейтель. Браухич указал на то, что Германия, «вероятно», может рассчитывать на благоприятный результат, если противостояние ей ограничится Польшей, Францией и Великобританией. Но он ясно дал понять, что у Германии нет шансов выиграть, если придется сражаться еще и с Россией. Французский посол в Берлине М. Кулондр узнал об этом разговоре и сообщил о нем своему правительству в начале июня.

Сомнения Браухича вкупе с пренебрежительными отзывами о ценности Италии в роли союзника раздражали наиболее агрессивных нацистов, которые уже жаловались на то, что тот сдерживает распространение их влияния на армию. Они развернули против главнокомандующего целую кампанию, и этим можно объяснить, почему Браухич сделал публичное заявление, в котором признавался в своей верности фюреру, а в Танненберге выступил с речью, в которой содержались угрозы в адрес Польши, хотя их можно было интерпретировать и как предложения исключительно оборонительного характера. Понятно, что Браухич не ощущал опасности от таких высказываний, потому что любому, кто разумно взвесил бы все обстоятельства, стало ясно, что Великобритания и Франция не поддержат Польшу настолько, чтобы вмешиваться в войну в безнадежной ситуации, когда Россия остается в стороне. Гитлер вынужденно согласился с Браухичем и постарался перестроить свою политику относительно России, так чтобы обеспечить нейтралитет. Признав необходимость политического разворота, Гитлер быстро заключил пакт с Россией, явив тем самым разительный контраст с сомневающимся и неуверенным правительством Великобритании, которое тоже в то время вело переговоры с Россией.

Несмотря на объявленный русско-немецкий пакт, британское правительство проигнорировало расчеты военных и пошло на объявление войны, подтолкнув к тому же и Францию. Но вторжение в Польшу по приказу Гитлера уже шло полным ходом. В течение некоторого времени Браухич и Гальдер полностью посвятили себя кампании и постарались развеять сомнения, погрузившись в свои профессиональные обязанности.

План вторжения был разработан ими, и кампания развивалась успешно. Командирам на местах была предоставлена определенная свобода, и они показали, что не зря, демонстрируя инициативу и гибкость в лучших традициях прошлого. Основную роль выполняла группа армий «Юг» под командованием Рундштедта, который после прорыва польского фронта послал мобильную 10-ю армию Рейхенау, имевшую в своем составе механизированные дивизии, в обход на север к Варшаве, чтобы отрезать тылы основным польским армиям в центре. Этот удар, решивший исход дела, тем более знаменателен, что ОКХ приказало 10-й армии наступать вперед за Вислу, поскольку предполагалось, что поляки уже отступают на юго-восток. Но Рундштедт и его начальник штаба Манштейн сочли, что основная группа польских армий находится еще к западу от Варшавы и потому ее можно завлечь в ловушку по эту сторону Вислы. В данном случае командиру на месте было дозволено действовать по своему усмотрению, и результат оправдал себя. Но когда в подобной ситуации в ходе следующей кампании Гитлер настоял на собственном решении, за это пришлось дорого заплатить.

Победа над Польшей опьянила Гитлера. Вместе с тем он испытывал некоторый страх по поводу того, что может случиться на Востоке, если не обеспечить мира на Западе. Страх и опьянение, взаимодействуя между собой, подтолкнули его к еще более активным и безрассудным действиям.

Что касается Браухича и Гальдера, то победа в Польше не произвела на них подобного эффекта. Как только улеглась пыль сражений, они еще яснее разглядели всю неловкость сложившейся ситуации и опасность увязнуть в ней еще глубже. После кампании они еще более решительно, вплоть до замыслов восстания, выступали против идеи Гитлера, что наступление на Западе быстрее склонит союзников к миру. Но чтобы восстановить благоприятные условия для мира, требовалось нечто большее, чем просто несколько месяцев бездействия; зимой угрозы союзников «развязать войну», публично высказываемые Уинстоном Черчиллем в его радиообращениях, только распаляли естественную склонность фюрера играть на опережение. Все неуклонно шло к войне.

Вторжение в Норвегию в апреле 1940 года стало первым агрессивным шагом Гитлера, не обдуманным заранее. Как стало ясно из доказательств, предоставленных в ходе Нюрнбергского процесса, фюрер был втянут в это без особого желания, под совместным влиянием убеждений и провокаций. И хотя оккупация прошла легко, Гитлер уже не мог контролировать свой курс. Уговоры были начаты Видкуном Квислингом, норвежским нацистом, который считал вероятной оккупацию Великобританией побережья Норвегии с согласия или без согласия норвежского правительства. Также усилилось беспокойство верховного командования военно-морского флота по поводу опасности такого хода событий, поскольку в результате ослабла бы блокада Великобритании, а подводные операции стали бы труднее. Эти страхи усилились после начала Советско-финляндской войны в ноябре, когда Великобритания предложила помощь Финляндии, что, по мнению немцев, являлось скрытой целью обеспечить стратегический контроль над Скандинавским полуостровом. Гитлер же по-прежнему считал, что Германия скорее выиграет от нейтралитета Норвегии, и избегал расширения военного конфликта. После встречи с Квислингом в середине декабря он решил подождать и посмотреть, сумеет ли Квислинг реализовать политический переворот в Норвегии.

Но в январе, после проникновенного обращения Черчилля ко всем нейтральным странам с целью объединить усилия против Гитлера, нервозность возросла. Способствовали тому и другие шаги со стороны союзников. Восемнадцатого февраля британский эсминец «Казак» вошел в норвежские воды и взял на абордаж немецкое судно снабжения «Альтмарк», перевозившее пленных британских моряков. Этот шаг был предпринят по приказу адмиралтейства, главой которого тогда как раз был Черчилль. Это Гитлера не только взбесило, но и заставило задуматься, не готов ли Черчилль, раз он нарушил нейтралитет Норвегии ради спасения горстки пленных, отрезать Германию от жизненно важных источников железной руды в Нарвике.

В связи с этим Рундштедт заметил в одном из наших разговоров: «Радиообращения Черчилля всегда приводили Гитлера в ярость. Они выводили его из себя, как и позже выступления Рузвельта. Гитлер постоянно повторял армейскому верховному командованию, особенно по поводу Норвегии, что если не сделать шаг первыми, то его сделают британцы, захватив стратегически важные позиции». Присутствовавший тогда же адмирал Фосс подтвердил эти слова, вспоминая свою службу в верховном командовании военно-морского флота: «Нападение британцев на „Альтмарк“ оказало решающее влияние на Гитлера, стало тем запалом, который положил начало наступлению на Норвегию».

Незамедлительно после этого Гитлер приказал генералу фон Фалькенхорсту подготовиться к захвату норвежских портов. На совещании 23 февраля адмирал Редер, главнокомандующий флота, подчеркнул: «Лучший способ поддержать его (грузопоток) и ситуацию в целом — это сохранение нейтралитета Норвегии». Но затем добавил: «Вместе с тем не следует допустить оккупации Норвегии, как это было сказано ранее. В таком случае уже ничего нельзя будет исправить».

К тому времени из Норвегии уже поступили сведения, что партия Квислинга проигрывает, а из Англии шли слухи о том, что англичане готовят какую-то операцию в норвежском регионе, сосредоточивая там военные корабли и транспортные суда. Первого марта Гитлер издал директиву об оккупации Норвегии. Девятого марта командование военно-морского флота представило свой план, подчеркнув необходимость срочного выполнения операции, поскольку высадка англичан неизбежна. Руководство флота было чрезвычайно обеспокоено, но для подготовки требовалось время, а пока что оно могло только отправить подводные лодки к портам, на случай приближения к ним британских транспортов.

Планы Великобритании тем временем были нарушены капитуляцией Финляндии 13 марта, которая лишила их предлога высадиться в Нарвике. Встретившись с Гитлером 26 марта, адмирал Редер высказал мнение, что опасаться немедленной высадки англичан в Норвегии пока не следует, но сказал, что они все равно скоро найдут способ остановить поток руды в Германию. «Рано или поздно Германия вынуждена будет провести операцию „Weserübung“» — таково было кодовое название оккупации Норвегии. Поэтому было предложено выполнить ее как можно раньше, чтобы потом не стало уже слишком поздно. Гитлер согласился и назначил дату. Теперь, когда подготовка зашла так далеко, не было смысла сворачивать с намеченного пути. Почти в то же самое время союзники решили усилить давление на правительства Норвегии и Швеции. На 5 апреля было запланировано создание минного пояса в норвежских водах, а первый конвой с войсками должен был отправиться в Нарвик 8 апреля. Но операция по размещению мин была перенесена на ночь 7-го, а на следующий день в море уже вышли немецкие корабли.

Рано утром 9 апреля небольшие подразделения немецких войск, доставленные преимущественно на транспортных судах, высадились в главных портах Норвегии, от Осло до Нарвика, захватив их без особого труда. Последующие события показали, что планы союзников простирались гораздо дальше, чем возможности, и вследствие неудачных контрмер они буквально передали Германии всю Норвегию вместе с Данией. Операция прошла без отвлечения каких бы то ни было сил с Западного фронта. Более того, проводилась она под руководством ОКВ, а не ОКХ.

История разработки плана вторжения на Запад более подробно излагается в последующих главах, а для краткого изложения она слишком сложна. Достаточно пока очертить лишь общие контуры и указать на основные факторы, повлиявшие на окончательный результат, — все это будет фоном для более подробного рассказа о роли отдельных личностей и внутренних противоречиях.

Для всего мира это был образец ударного наступления, но было бы удачнее назвать его образцом продуманности и хитрости. Основным условием успеха было то, что армии союзников на левом фланге, куда входили их мобильные войска, зашли в ловушку далеко на территории Бельгии и даже Голландии. Только благодаря тому, что левый фланг попал в эту западню, танковый кулак немцев достаточно быстро нанес удар по центру, разрезав его пополам. Немецкие бронетанковые дивизии двигались к побережью Ла-Манша, образуя котел на линии фронта, а моторизованные дивизии следовали за ними, образуя оборонительную линию вдоль всего периметра котла. Такая тактика давала максимальное преимущество при минимальном нанесении ударов и использовала силу тактической обороны в наступательных целях. Бремя атаки было переложено на союзнические армии, пытавшиеся выбраться из ловушки и соединиться с отрезанными частями. Такая хитрость и есть суть стратегии.

Левому флангу союзников не удалось выбраться из западни, и это решило исход операции в целом за исключением небольшой группы, которой удалось отступить по морю из Дюнкерка, оставив всю технику. Вполне могло статься и так, что не выбрался бы никто, если бы Гитлер не приказал остановиться наступающим танкам на самой окраине города — по причинам, которые рассматриваются далее. Однако это не повлияло на ближайшее будущее. После уничтожения армий левого фланга оставшиеся были слишком слабы, чтобы сдерживать мощное наступление на растянутый французский фронт, так что неблагоприятный исход можно было предвидеть заранее, еще до начала следующего наступления немцев. В 1914 году целью немцев был обход и окружение многочисленных армий противника, но это им оказалось не под силу. В 1940 году немецкое командование сосредоточилось на окружении части противоборствующих армий с помощью внешних маневров. Так, отрезая их по частям, немцам удалось почти полностью проглотить весь кусок.

Как и в случае с Наполеоном, на пути полной реализации планов стояла одна важная проблема — непрекращающееся сопротивление островной Великобритании, остававшейся своего рода «занозой в пятке». Вермахт готовился к континентальным сражениям, причем к более продолжительным и постепенным. Одержав решительную и быструю победу, он оказался не готов к погрузке и переброске войск и новой техники, необходимых для крупномасштабного вторжения через пролив.

Столкнувшись с этим обстоятельством, а также на волне успеха в континентальной кампании, немцы решили последовать примеру Наполеона и осуществить вторжение в СССР. К тому же их подталкивали и идеологические постулаты нацизма. Браухич и Гальдер пытались сдержать амбиции Гитлера, вознамерившегося добиться успеха там, где потерпел поражение Наполеон, но в свете только что одержанных побед им стало гораздо труднее ратовать за умеренность. Более того: хотя они и не соглашались с нацистами в том, что завоевать СССР будет легко, вместе с тем склонялись к мнению, что раз СССР достаточно силен, то лучше постараться завоевать его пораньше, пока мощь не возросла еще больше.

Предложенный ими план был основан на тех же принципах, что и план 1940 года: удар по наиболее уязвимым участкам русского фронта, изоляция и принуждение к атаке отдельных его частей с целью выпутаться из созданной вокруг них сети. Генералы собирались уничтожить вооруженные силы СССР в боях близ границы и менее всего хотели вторгаться в глубь территории, преследуя сохранившиеся отступающие части. Существовавшие в СССР условия в целом благоприятствовали этому плану, поскольку большая протяженность фронта давала больше места для маневров, чем на Западе. Но здесь не было естественных препятствий, таких как Ла-Манш, к которым можно было бы прижать противника после прорыва его обороны.

Немецкий план принес несколько больших побед, почти приведших немцев к успеху, и этому способствовала изначальная излишняя самоуверенность российского руководства. Бронетанковые соединения вторгались глубоко на территорию противника и окружали многочисленные русские армии, в том числе и их самые хорошо вооруженные и обученные войска. Но в целом преимущество «ширины пространства» компенсировалось трудностями, вытекающими из «глубины пространства», по которому русским удавалось отступать и избегать тем самым разгрома. По мере продолжения кампании эти трудности только увеличивались.

Другим препятствием стала ограниченность бронетанковых сил, от которых во многом зависел успех немцев. В 1940 году победу на Западе обеспечили, по существу, удары 10 танковых дивизий, открывших дорогу 150 обычным дивизиям. Перед вторжением в СССР количество танковых дивизий было увеличено до 21, но только за счет уменьшения количества танков в каждой вдвое. Повышение маневренности за счет распределения сил на таком широком фронте предоставляло определенные преимущества, тогда как уменьшение ударной мощи на начальной стадии вторжения особого значения не имело. Процентное отношение пехоты в каждой из этих дивизий было увеличено, что приветствовали сторонники традиционных взглядов, поскольку это увеличивало численность войск для удержания местности. Но позже сокращенная ударная мощь стала ограничивающим фактором, особенно после того как немцы встретили серьезное сопротивление на подходе к крупным городам.

Это был один из «камней преткновения», о которые разбились надежды немцев на скорую победу. Чем ближе они подбирались к своей цели, тем более очевидными становились направления их ударов, и тем меньше оставалось места для маневров. Когда перед глазами Гитлера замаячили такие лакомые куски, он утратил свое инстинктивное чутье и перестал использовать стратегию скрытого подхода, приносившую до этого немалую пользу. В конце концов Москва начала его притягивать словно магнит, как это ранее случилось с Наполеоном.

Когда немецким армиям не удалось одержать решающую победу к западу от Днепра и уничтожить русские армии, прежде чем они переправились через реку, немецкое командование разделилось по вопросу относительно того, что следует делать дальше. Браухич и Гальдер хотели пойти на Москву, тогда как Гитлер хотел повернуть на юг и пройтись по Украине. Пока генералы с ним спорили, он только укреплялся в своем выборе. Но после впечатляющего окружения противника под Киевом он вернулся к своей первоначальной цели. Уже приближалась зима, но он решил продолжать наступление на Москву, как и южное наступление через Украину на Кавказ. В начале октября он попытался поддержать свой престиж, объявив о завершающей стадии захвата Москвы.

Первая стадия наступления удалась блестяще, и армии под командованием Бока под Вязьмой окружили 600 000 русских солдат. Но полное окружение завершилось лишь в конце октября, а к тому времени немецкие войска завязли в грязи ведущих к Москве проселочных дорог.

Когда Гитлер запросил подкрепления, некоторые представители высшего командования посоветовали «спрятать рога» армиям и сформировать оборонительную линию на зиму. Но фюрер не был расположен выслушивать такие осторожные советы. Кроме того, Браухич и Гальдер, а также Бок намеревались продолжать наступление на Москву — после того как с таким трудом убедили Гитлера преследовать эту цель, было вполне естественно, что они не собирались останавливаться на достигнутом. Поэтому в ноябре началось очередное наступление. Но очевидность цели и то, что все удары были нацелены в одну точку, упрощали задачи русских, которые сконцентрировали резервы на самых опасных направлениях. На последних стадиях наступления Браухич перестал возглавлять операцию, разве что номинально, тогда как все приказы отдавал лично Гитлер. В начале декабря, после первых неудач, к которым добавилось отступление немцев под Ростовом на юге, Браухич был официально отстранен от должности, а Гитлер, как было объявлено, «следуя своей интуиции», принял верховное командование над сухопутными силами. Верховным главнокомандующим всех вооруженных сил он был уже после отставки Бломберга в феврале 1938 года.

Такой шаг означал полный провал попытки военных кругов сохранить контроль над стратегическими вопросами и военной политикой. Теперь генералы были вынуждены действовать под диктовку «богемского ефрейтора», и их собственное влияние было ограничено только советами или протестами. От недовольных исполнителей хорошей работы ожидать не приходится.

Этот переход описал мне Дитмар в одной из наших бесед. «Польская, западная и балканская кампании, а также первая стадия русской кампании, проходили под руководством ОКХ, с относительно небольшим вмешательством ОКВ. Впервые Гитлер попытался непосредственно руководить операцией в ходе сражения под Киевом. Он обосновывал это тем, что русскую кампанию необходимо завершить до наступления зимы. С тех пор ОКХ постепенно отступало на задний план перед ОКВ, за которым стоял сам Гитлер».

Дитмар подчеркнул и влияние другого важного перехода: «Гитлер решил, что сферу ответственности ОКХ следует ограничить русским фронтом и что ОКВ должно осуществлять исключительное руководство на всех других театрах военных действий. В результате ОКХ не могло воспринимать войну как единое целое, и такая ограниченная перспектива ослабила возможности командования предупреждать стратегические ошибки. Разделение сфер и интересов между ОКВ и ОКХ значительно ослабило эффективность планирования.

Я многое слышал об этом от Гальдера. Он говорил, что Гитлер — это мистик, который был склонен нарушать правила стратегии, если даже и не пренебрегал ими.

Гитлер верил, и проповедовал эти свои убеждения, что знания и логика ничего не значат, а несокрушимая воля к победе и неуклонное следование поставленной цели значат все. Рациональные соображения о времени и пространстве, а также сопоставление своих сил и сил противника, уступили место мистическим домыслам. О свободе действий уже не было и речи. Даже самое высшее командование находилось под неусыпным надзором».

С другой стороны, некоторые из наиболее выдающихся молодых генералов считали, что их начальники допустили ошибки, особенно в период непосредственно перед войной. В частности, они критиковали Гальдера и Браухича. Этим генералам казалось, что Гальдер и Браухич были недостаточно жесткими и не оказывали особого сопротивления фюреру, а следовательно, не выполняли своих задач. Как выразился один из них: «Это верно, что большинство немецких офицеров были просто техническими исполнителями. Это относится и к генеральному штабу, представителям которого в силу слишком быстрого разрастания вермахта недоставало надлежащего образования. Была создана „оперативная бюрократия“ во главе с самым главным оперативным бюрократом Гальдером. Такая система порождала слишком мало выдающихся личностей».

Система старого генерального штаба поощряла инициативность внутри корпорации, а также позволяла своим представителям иметь широкий кругозор. По иронии судьбы западные державы, запретившие Германии иметь генеральный штаб в 1919 году с целью предотвратить очередную войну, сломали ту самую систему, которая более эффективно сопротивлялась бы вождю вроде Гитлера, нежели чисто технический и политически недальновидный орган, пришедший ей на смену.

Глава V

Творец ранней победы Гудериан

Завоевания Гитлера первых лет войны пусть и ненадолго, но радикальным образом перекроили карту Европы, а их последствия оказали влияние на ход мировой истории. Между тем за ними стоял не столько сам фюрер, сколько Гудериан, поскольку именно он был тем человеком, который создал немецкие бронетанковые войска, осознал весь их потенциал для глубокого стратегического проникновения на территорию противника и подготовил их для выполнения соответствующих задач. Более того, вопреки многим историческим закономерностям, создатель был заодно и весьма умелым исполнителем, ибо осуществил прорыв под Седаном и возглавил наступление к Ла-Маншу и швейцарской границе, приведшие к падению Франции.

Маловероятно, чтобы такие судьбоносные удары были нанесены без Гудериана. Гитлер, несомненно, признавал значение новой военной техники, но не был знаком с ней настолько тесно, как Гудериан. Более того, ни немецкий генеральный штаб, ни отдельные высокопоставленные генералы не осознавали ее революционных возможностей.

В предвоенные годы генеральный штаб уделял больше внимания усилению армии традиционными средствами, в ущерб бронетехнике и способам ее развертывания. Гудериану приходилось бороться с вышестоящими инстанциями, преодолевая сопротивление, хотя и не такое продолжительное, с каким его коллеги встречались в Великобритании. Когда он выдвинул идею, что такие быстрые силы должны использоваться для осуществления дальних стратегических ударов (то есть двигаться впереди основной массы), старшие генералы высказывали серьезные сомнения. Подобно представителям старшего поколения генералов Великобритании и Франции они в первую очередь обращали внимание на опасности, а не на потенциальные возможности подобных ударов.

Такое негативное отношение с их стороны сохранялось даже после быстрого завоевания Польши. Оно же ощущалось и в их нежелании переходить к наступлению на Западном фронте. Они вели свои расчеты по старинке, и никто из них не верил, что немецкая армия способна достичь сколько-нибудь существенных результатов. И они, несомненно, оказались бы правы, если бы все продолжали следовать их ортодоксальным методам. На совещании по поводу плана наступления они настаивали на том, чтобы передовые бронетанковые дивизии Гудериана, после того как они пересекут Арденны, ожидали на Маасе прибытия пехоты. Генералы считали, что пересечь реку можно будет только на девятый или десятый день после начала операции. В таком случае французское верховное командование получило бы достаточно времени для передислокации и подтягивания резервов для перекрытия прохода.

Но Гудериан приказал переправляться через Маас в тот же день, когда бронетехника подошла к реке, то есть на четвертый день операции. Несмотря на беспокойство со стороны гитлеровского командования, он на протяжении 160 километров провел свои войска по тылам противника, перерезая их линии снабжения. На одиннадцатый день наступления он достиг побережья Ла-Манша, отрезав от основных частей левый фланг союзнических армий. Его молниеносный удар практически решил исход операции.

В конце концов это оказалось слишком смело даже для Гитлера, который поддерживал дерзкие решения Гудериана наперекор сомнениям своего высшего генералитета. Если бы фюрер не отдал приказ остановиться, Гудериан бы отрезал для британской армии пути отступления из Дюнкерка. Вмешательство же верховного главнокомандующего имело роковые последствия для всей войны в целом, хотя на непосредственную перспективу особенно не повлияло. Французские армии так и не оправились от удара и от потери всего левого фланга, а благодаря молниеносному марш-броску Гудериана из Эны до швейцарской границы сдались оставшиеся армии, как и вся Франция.

Хайнц Гудериан родился в Кульме 17 июня 1888 года. Он был старшим из двух сыновей Фридриха и Клары Гудериан. Эта фамилия не немецкого происхождения; считается, что его предки были родом из голландской деревни Гудриан, расположенной на острове у устья Рейна. Отец его служил офицером в Померанском егерском батальоне, а сам Хайнц по призыву на службу был зачислен в Ганноверский батальон того же типа — тогда это соответствовало тому, что называлось «легким пехотным» или «стрелковым» полком в британской армии. Будучи традиционно мобильными войсками, «егеря» перемещались быстрее и проводили более усердные тренировки по сравнению с другими пехотными частями. Кажется неслучайным совпадение, что три самых ранних адепта мобильной бронетехники в Великобритании проходили службу в легких пехотных или стрелковых полках — свидетельство подсознательно заложенных установок в период обучения. На них, как и на Гудериана, большое воздействие оказал опыт позиционной войны в окопах во время Первой мировой, убедив в необходимости возрождения мобильности с помощью новых тактических и технических средств.

Мирный договор запрещал Германии иметь танки, так что, прежде чем Гудериан смог ознакомиться с ними на практике, прошло довольно много времени. Впрочем, он тщательно собирал знания по кусочкам, из специальных книг и из публикаций на эту тему. Он сам рассказывал об этом так: «Впервые я заинтересовался танками в 1922 году, когда получил должность в инспекции автомобильного транспорта при старом министерстве рейхсвера. С тех пор я принялся изучать действия танков во время Первой мировой войны и прогресс, который был достигнут в этой сфере в иностранных армиях после войны. Благодаря этому же интересу в 1928 году я стал инструктором танковой тактики. Моими слушателями были офицеры из разных родов войск, а преподавал я в Учебном штабе автотранспорта (Kraftfahr Lehrstab), на основе которого впоследствии была создана Танковая школа (Panzerschule). В последующие годы я разрабатывал теорию организации и тактики танковых войск. Теоретические размышления подтолкнули меня к решению создать танковые дивизии, как только Германия освободится». После долгого изучения французской и английской литературы, где рассматривались история и будущее танковых войск, он отверг распространенную во Франции доктрину, согласно которой танки должны играть вспомогательную роль при пехоте, и стал придерживаться английских взглядов, что танки — это отдельный род войск, действующий независимо и возрождающий тактику кавалерии, игравшей решающую роль во время сражений в предыдущие столетия. Такая революционная точка зрения более импонировала прогрессивному складу ума и беспокойному духу Гудериана.

В 1930 году Гудериан был назначен командующим 3-м автотранспортным батальоном под Берлином. За два года своего командования он преобразовал одну роту в роту танковой разведки, другую — в танковую, а третью — в противотанковую; все это с использованием макетов танков и орудий. «Я разработал эффективные средства радиосвязи между танками», — вспоминал Гудериан. И хотя по своему масштабу испытания были значительно меньше испытаний «экспериментальных бронетанковых сил», проведенных в Англии тремя годами ранее, это был практический шаг, ведущий в том же направлении. В октябре 1931 года Гудериана назначили начальником штаба инспекции автотранспортных войск под командованием генерала Лутца. «Мой генерал полностью разделял мои идеи и ревностно добивался их воплощения».

Еще больший толчок развитию танковых войск дал приход Гитлера к власти в январе 1933 года. «В июне 1934 года было учреждено командование боевых моторизованных войск, которое позже стали называть командованием танковых войск. Я стал начальником штаба этого командования. Под руководством генерала Лутца в июле 1935 года у Мюнстерлагера мы провели первые маневры танковой дивизии, закончившиеся полным успехом. После этого, 1 октября 1935 года, были сформированы три танковые дивизии: первая в Веймаре, вторая в Вюрцбурге и третья — в Берлине». Командование первой было поручено генерал-лейтенанту барону фон Вейхсу, третьей — генерал-лейтенанту Фессману, а второй — самому Гудериану, хотя тогда он был всего лишь полковником.

Двумя годами ранее военное министерство Великобритании наконец-то сформировало танковую бригаду на постоянной основе, первую в своем роде во всем мире. В отличие от «экспериментальных бронетанковых сил» 1927–1928 годов командовать танковой бригадой был назначен эксперт в этой области, бригадный генерал П.К.С. Хобарт, обладавший дальновидностью и прекрасно понимающий всю ценность мобильности. Он сделал многое для развития тактических методов и радиосвязи, необходимых для осуществления быстрых операций. Он также ухватился за возможность испытать на практике теорию глубокого проникновения с помощью независимо действующих бронетанковых сил, которую я описывал десятью годами ранее. Но большинство представителей старшего поколения военных взирали на эти методы с сомнением и даже неодобрением, а начальник имперского генерального штаба сэр Арчибальд Монтгомери-Массингберд в последующие годы постарался свернуть подобную практику. К тому же расширение первой танковой бригады в бронетанковую дивизию было отложено еще на три года.

Вместе с тем демонстрация возможностей нового рода войск произвела большое впечатление на зарубежных специалистов, особенно на Гудериана с его весьма восприимчивым умом. Незадолго до войны болгарский полковник Хандиев вспоминал о том, как проходил подготовку в немецкой армии — в частности, в танковых войсках под командованием Гудериана: «Его вера в бронетанковые силы была настолько велика, что он делал все возможное и невозможное, чтобы добиться такого же энтузиазма от других. Он на собственные деньги приобретал копии иностранных книг и журналов, а также оплачивал из своего кармана их переводы». Далее Хандиев вспоминал, как «каждый шаг», описанный мною и исполненный Хобартом, «копировался и воспроизводился на практике, и все это напоминало репетицию пьесы». Полковник также рассказал, что, когда «один из гостей, эксперт по противотанковой обороне, заговорил об ограничениях», процитировав мнение британских генералов из числа критиков новых методов, Гудериан нетерпеливо прервал его и сказал: «Это все старая школа и древняя история. Я лично верю Хобарту, новому человеку». Впоследствии Гудериан сам признавался: «Воспоминания полковника Хандиева верны. Это было в 1935–1936 годах, когда я командовал второй танковой дивизией в Вюрцбурге».

Но переубедить немецкое высшее командование и заставить поверить в стратегическую роль самостоятельных бронетанковых сил было делом непростым. Несмотря на все свои убеждения, Гудериану часто приходилось идти на компромиссы и сдерживаться. Из-за этого некоторые генералы полагали, будто он полностью принял новую доктрину только в 1939 году. Но Мантойфель, бывший в тесных отношениях с Гудерианом с 1936 года, утверждал: «Гудериан с самого начала ратовал за стратегическое использование танковых сил — глубокое проникновение на территорию противника, — не беспокоясь о возможной угрозе незащищенным и слишком растянутым флангам. Вот почему он планировал перевозить все элементы поддержки танковых сил (пехоту, артиллерию, инженеров) похожим манером, то есть на грузовиках, и вот почему службы снабжения (топливо, боеприпасы, провиант) должны были быть органично включены в боевые войска. Это позволяло им, не теряя скорости, сопровождать основное ядро танков и снабжать их всем необходимым от трех до пяти дней.

В некоторых случаях он мог недостаточно упорно отстаивать свою точку зрения, но только потому, что офицеры старой школы не привыкли к новым методам, и им нужно было все представлять в наиболее доступной форме».

Это доказывает, насколько было велико даже в немецкой армии сопротивление теории, которая и обеспечила победу. Гудериан по природе был довольно откровенен в изложении своих взглядов, и ему было трудно сдерживаться или говорить обиняками из уважения к вышестоящему начальству. Он инстинктивно ставил истину выше такта. Господин Нордхофф, директор известнейшего автомобилестроительного завода «Опель», рассказывал одному моему датскому знакомому о том, как его и других производителей автомобильных двигателей пригласили посетить презентацию армейских транспортных средств за несколько лет до войны, в то время когда главнокомандующим был еще генерал фон Фрич. «После демонстрации Гудериан шокировал как офицеров, так и штатских гостей, подойдя к Фричу и заявив о том, что считает демонстрацию провалом. По его мнению, все эти средства были просто непригодны. В конце он сказал: „Если бы последовали моему совету, то у нас сейчас были бы настоящие бронетанковые войска“».

Некоторые из присутствующих сочли слова Гудериана грубым нарушением субординации, особенно учитывая тот факт, что вокруг находилось так много вышестоящих офицеров. Но сам Гудериан удивлялся как раз такому мнению, поскольку считал, что всего лишь следовал старой прусской традиции «абсолютной искренности, даже по отношению к королю», которая поддерживалась с восемнадцатого столетия по двадцатое.

Его доверие к этой традиции и к вышестоящему начальству на то время оправдывало себя. Когда встал вопрос выбора командующего новым родом войск, то они обратились к тому, кого можно уже было назвать экспертом в этой области, — и в этом отношении Гудериану повезло больше, чем его коллегам в Великобритании. В начале 1938 года он, в обход многих других офицеров, возглавил XVI-й армейский корпус, первый бронетанковый корпус Германии. Дата его назначения, 4 февраля 1938 года, совпала с датой гораздо более важного события для верховного командования страны, так как именно на этот день приходится совместная отставка Бломберга и Фрича. Оглядываясь назад, сам Гудериан называл этот день «черным… для армии», но с исторической точки зрения своими удачами на первых стадиях следующей войны немецкая армия обязана именно назначению Гудериана командующим корпусом, и в этом отношении отставка двух высших офицеров не сыграла особой роли.

Тем летом Гудериана даже рассматривали как кандидата на должность начальника генерального штаба вместо генерала Бека. Но это же создало для него трудности в дальнейшем. Кандидатуру Гудериана поддерживали те, кто предпочитал его в противовес консервативному Гальдеру, и горячие споры по этому поводу привели к враждебному отношению двух противоборствующих сторон. Противники все чаще стали называть его исключительно «техническим специалистом», подразумевая, что он не пригоден для оперативной работы. Его также пренебрежительно называли «неакадемическим солдатом», причем настолько часто, что это прозвище прижилось, как я сам выяснил в разговоре со многими немецкими генералами. В действительности же Гудериан поступил в военную академию в 1913 году, но Первая мировая война прервала его обучение; в ходе войны он занимал различные должности, а в 1918 году даже стал членом генерального штаба. После войны он три года проработал инструктором в небольшом подобии военной академии — в училище военных кадров, без особого шума учрежденном в Штеттине. «Таким образом, я ознакомился с методикой генерального штаба, а также с ее ограничениями». Если Гудериан и не подходил для генштаба, то скорее в силу своего темперамента, а не недостатка знаний. Но даже в таком случае он казался более пригодным в роли начальника генерального штаба в 1938 году, нежели шесть лет спустя, когда действительно занял этот пост.

Вместо этого в ноябре 1938 года его назначили командующим «мобильными войсками», объединявшими в себе бронетанковые и моторизованные войска. Эта должность позволила ему последовательно проводить свою политику, действуя заодно и в качестве главного инспектора этих войск. За оставшиеся до войны девять месяцев он настойчиво добивался развития войск, но не мог оказывать такое же влияние на развитие армии в целом. Генеральный штаб в целом скорее ставил ему палки в колеса, нежели поддерживал начинания. Вспоминая тот период, Гудериан заметил: «Что касается бронетанковых войск, то фельдмаршал фон Браухич демонстрировал понимание их важности еще до войны, с того времени как стал командующим 4-й армейской группой в Лейпциге, которая охватывала моторизованные и механизированные войска. У него были свои представления об операциях с их участием и тактике — правда, он не предполагал использовать их в полную силу. Самому ему нравилось разъезжать на автомобиле, и потому он в целом не был противником моторизации. Гальдер же был офицером, предпочитавшим рутину старой школы. Он делал что от него требовалось, но не более. Танковые дивизии ему совсем не нравились. В его представлении главную роль по-прежнему играла пехота».[2]

Когда началась война, Гудериан с удовольствием вернулся к полевой работе; для вторжения в Польшу ему выделили бронетанковый корпус из группы армий «Север» под командованием Бока. Но основную массу танков передали группе армий «Юг» под командованием Рундштедта, так что поначалу у Гудериана во всем его корпусе оказалась только одна танковая дивизия. Этой 3-й дивизией командовал Гейр фон Швеппенбург, ранее бывший военным атташе в Англии с 1933 по 1937 год и занимавший более высокую должность до назначения Гудериана командующим первым танковым корпусом Германии в 1938 году. Оба они отличались волевым характером и настойчивостью, так что в начале польской кампании трения между ними естественным образом усилились, тем более что в распоряжении Гудериана была только одна танковая дивизия, на которую он делал упор в своих начинаниях. В таких обстоятельствах ему было трудно удержаться от того, чтобы не вмешиваться в сферу полномочий дивизионного командира, а Гейр фон Швеппенбург прямо советовал Гудериану заниматься делами корпуса и не лезть в его собственное дело. Но после прохода через Польский коридор Гудериану выделили еще одну танковую дивизию, и с этими двумя он совершил грандиозный и блестящий большой бросок в южном направлении от Восточной Пруссии до Брест-Литовска по тылам польских армий.

После этого многие танкисты надеялись, что Гудериана назначат главнокомандующим всех бронетанковых войск в наступлении на Францию. Когда же командование танковой группой для основного рывка через Арденны было передано генералу фон Клейсту, им показалось, что предубеждения старой школы взяли верх. Впрочем, Гудериана назначили ответственным за ударную группу — усиленный корпус из трех танковых дивизий. С их помощью он осуществил чистый прорыв, а затем воплотил в жизнь свою мечту, совершив глубокое стратегическое проникновение, перерезав коммуникации противника и обеспечив решающую победу.

История этой драматической кампании изложена в первых главах второй части данной книги. Сейчас же стоит упомянуть мнение самого Гудериана о двух его непосредственных начальниках. Помимо любопытных подробностей о личностях Рундштедта и Клейста оно косвенным образом показывает, что, когда у Гудериана были понимающие руководители, он не был таким уж «трудным» подчиненным, каким его часто изображают. «Фельдмаршал фон Рундштедт обладал очень тонким стратегическим умом — возможно, одним из лучших среди нас. Он предпочитал кавалерию танкам, но не препятствовал развитию танковых сил в отличие от других. Благодаря рыцарскому характеру фон Рундштедта служить под его началом было довольно приятно. Даже если он не разделял мнения своих подчиненных, брал на заметку и был склонен обсуждать их. Он открыто выражал свои взгляды даже перед Гитлером, который ценил его прямоту. Фельдмаршал фон Клейст также отличался благородным характером. В начале войны ему совсем не нравились танки, но в ходе кампании он поменял свои взгляды и научился использовать их правильным образом».

Может сложиться впечатление, что Рундштедт и Клейст умели управлять людьми лучше Гудериана и у них лучше получалось оценивать разные взгляды; в этом смысле они были более приспособлены для верховного командования. Такое же мнение высказывали мне некоторые из довоенных подчиненных Гудериана, хотя в других отношениях они им восхищались. Один из членов его штаба выразил это так: «Ему недоставало психологической способности чувствовать и ощущать свое положение, которой должен обладать главнокомандующий. У него не было дара спокойно выслушивать своих подчиненных или коллег: если их взгляды отличались от его взглядов, он не позволял договорить им, прежде чем отдавать приказы или принимать решения. Он был „лихим наездником“, и при этом удачливым, но у него не хватало психологического умения проникнуть в душу „лошади“, что крайне важно для хорошего наездника на классических скачках. Хотя в качестве организатора и руководящего эксперта бронетанковых войск он был незаменим».

Несмотря на всю беспристрастность этих людей, все же стоит заметить, что все они были кавалеристами и что я не слышал подобной критики от тех, кто с самого начала ратовал за танки. Гудериану пришлось на своем пути преодолеть так много препятствий, поставленных сторонниками кавалерии, что он, вполне возможно, просто терял терпение в общении с ними — подобно тому как это бывало с Хобартом в английской армии.

Кроме того, после тщательного изучения свидетельств французской кампании становится ясно, что умелое использование ситуации прорыва под Седаном, который превратился в решающий удар, было прежде всего инициативой Гудериана, и без него стратегическое решение такой важности принято бы не было. Его начальники, включая Гитлера, с опаской наблюдали за развитием событий, размышляя, не пора ли положить конец этому наступлению, но Гудериан уже «закусил удила». Его остановили только на последнем броске к Дюнкерку, и в результате британцам удалось отступить по морю, хотя «стоп-приказ» не повлиял на непосредственные результаты французской кампании.

То, с каким уважением Гудериан отзывается о Рундштедте, показывает, что, несмотря на всю свою нетерпеливость, он понимал проблемы высшего командования, а также обладал благородством духа. Это качество просматривается и во многих его высказываниях о людях, работавших с ним над новой техникой и развивавших новые идеи. (Это видно и в том, как он отзывался об английской военной мысли, называя себя «ее учеником». Не многие из тех, кто добился таких побед с помощью новой идеи, смогли бы признаться, что многим обязаны иностранным источникам и тем более стране, бывшей их противником в войне).

Гудериан в своих комментариях также мало сокрушается по поводу русской кампании. Это тем более примечательно, что многие его коллеги, даже не из числа специалистов по бронетехнике, считают самой фатальной ошибкой верховного командования в 1941 году то, что оно не позволило Гудериану продолжить натиск на Москву, подобно тому как сдерживало его на западе годом ранее. Эта история описана в главе XVI.

Несмотря на естественное разочарование, Гудериан стал более спокойным и уравновешенным в общении с коллегами и подчиненными. В этом отношении особенно показательно воспоминание Гейра фон Швеппенбурга, с которым у него ранее были трения. «Мой корпус входил в его танковую группу и возглавлял наступление на Москву. Наша работа была образцом совместной деятельности благодаря такту и умению начальника его штаба, а также благодаря предусмотрительности самого Гудериана и его доброй воле. За шесть месяцев ожесточенных сражений между нами не было ни одной ссоры». Гейр фон Швеппенбург подчеркивал, что Гудериан «вырос как лидер». То же мнение высказывали и другие служившие под его началом в 1941 году.

Но едва Гудериан стал как нельзя более готов занять пост верховного главнокомандующего, возможность эта была утрачена в результате конфликта с Гитлером. Любопытно, что Гудериан, которого часто называли смелым, в данном случае настаивал на осторожности, тогда как фюрер, сдержав прежнее наступление Гудериана и упустив шанс победить Россию, требовал продолжения безрассудного наступления посреди зимы.

Я слышал об этой «стычке» от других генералов, прежде чем услышал самого Гудериана, и, надо сказать, его отчет был более откровенным.

«Двадцатого декабря 1941 года я пять часов обсуждал с Гитлером в его штаб-квартире в Восточной Пруссии ситуацию со 2-й танковой армией под моим командованием. Этой армии была поставлена задача окружить Москву с юга и юго-запада, а затем провести наступление на Горки. В свете условий, в которых находились войска, а также из-за проблем с поставками, эта задача была невыполнимой.

Я попытался убедить Гитлера в том, что мой доклад верно передает сложившееся положение, но безуспешно. У меня сложилось впечатление, что донесения с фронта доходили до него в искаженном виде, и я предложил ему отстранить от должности офицеров его оперативного штаба, назначив на их место тех, кто имел непосредственный фронтовой опыт. После аудиенции Гитлер сказал Кейтелю: „Этого человека я не убедил“. Несколько дней спустя фельдмаршал фон Клюге, который сменил фельдмаршала фон Бока на посту главнокомандующего группы армий „Центр“, упрекнул меня в том, что я не подчинился приказу Гитлера продолжить отступление от Тулы до полуукрепленной позиции Суша — Ока, которую можно было бы удерживать, несмотря на чрезвычайные холода той зимой. Фон Клюге ошибался, но его доклада Гитлеру оказалось достаточно, чтобы тот отослал меня домой. Меня отстранили от командования 25 декабря 1941 года». Такой вот «рождественский подарок» человеку, которому Гитлер обязан многими своими победами.

Гудериан оставался в резерве до февраля 1943 года, когда Гитлер предложил ему стать главным инспектором бронетанковых войск и буквально провести их полную реорганизацию после сокрушительного поражения под Сталинградом. К июню 1943 года танковые дивизии были реорганизованы и переукомплектованы почти до своего начального уровня. Затем, в ходе последней попытки широкомасштабного наступления под Курском, Гитлер вновь все потратил и тем самым лишил себя шансов оказать сопротивление наступающим русским войскам. «Мое влияние на операцию ограничивалось нерегулярными докладами Гитлеру, в то время как действия генерального штаба не соответствовали возможностям танковой войны, как это случалось не раз».

Год спустя, в июле 1944-го, когда немцев уже вытеснили с территории России и их фронт трещал по всем швам, Гитлер вновь вызвал Гудериана и предложил ему стать начальником генерального штаба. История этой последней стадии карьеры Гудериана и борьбы Германии за выживание изложена в главе VIII, где лучше укладывается в излагаемую последовательность событий.

Закончить же эту главу, как мне кажется, лучше всего словами двух ведущих офицеров, которые в течение долгого времени служили под началом Гудериана и потому могут вынести более или менее объективную оценку его деятельности. Некоторые из тех, с кем я встречался, безмерно превозносили этого человека, но я предпочел процитировать здесь тех, кто обладает критическим умом.

Один из них Гейр фон Швеппенбург, откровенно рассказавший о своих разногласиях с Гудерианом. Его вердикт, краткий и сделанный по существу, был таков: «Шестьдесят процентов достигнутого танковыми войсками Германии произошло благодаря ему. Честолюбивый, смелый, любящий своих солдат и доверяющий им, немного опрометчивый, быстро принимающий решения, строгий с офицерами, настоящая личность и, следовательно, имеющий многих врагов. Откровенный даже в общении с Гитлером. В качестве инструктора — умелый, основательный, прогрессивный. Если кто-то предлагал революционные идеи, то в девяноста пяти процентах случаев можно было ожидать, что он тут же ответит „Да“».

Другим человеком был Мантойфель, самый блестящий из молодых танковых командиров позднего периода. Его вердикт таков: «Именно Гудериан — и поначалу он один — внедрил танковые войска в армию и стал использовать как оперативное средство. Во всяком случае, уж точно не генеральный штаб. Я хорошо помню, как во время моей службы в военном министерстве (в инспекции танковых сил) Гудериан всячески защищал танки. Это новое оружие в лучшем смысле этого слова несет отпечаток его личности. Всеми успехами эти войска во время войны обязаны ему.

В мирное время он один проповедовал идею „глубокого прорыва“ танков, который следует развивать как можно дольше, не обращая внимания на обнаженные фланги. В своих бесчисленных поездках и совещаниях он доносил эту идею до непосредственных командиров танковых формирований.