По другую сторону холма

Бэзил Лиддел Гарт

«По другую сторону холма»

Моему сыну Адриану и всем, кто помогал мне в этом историческом исследовании

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

В своих «Дневниках и письмах» Крокер пишет, как однажды в одной из поездок с герцогом Веллингтоном они, чтобы скрасить скуку, развлекались тем, что угадывали тип местности за очередным холмом, встречавшимся на пути. Когда Крокер удивился тому, что его спутник всякий раз оказывается прав, Веллингтон сказал: «Ничего удивительного: я всю жизнь старался угадать, что находится по ту сторону холма».

Это высказывание как нельзя лучше описывает занятия полководцев, которым по роду деятельности требуется проявлять определенную фантазию, ведь они должны предугадывать замыслы противника и его боевое построение. То же самое можно сказать и в отношении военной разведки.

После окончания войны мне самому посчастливилось исследовать «другую сторону холма». Выполняя порученную мне официальными лицами из отдела политической разведки при министерстве иностранных дел миссию, я неоднократно и на протяжении довольно длительного времени встречался с немецкими генералами и адмиралами. В процессе долгих бесед я узнавал их взгляды на различные события, пока воспоминания о войне были еще свежи, пока не успели изгладиться из памяти или обрасти вымыслом.

Выслушивая рассказы немецких генералов, я пытался понять образ действий этих людей. Очень немногие из них походили на сложившийся стереотип «железного прусского солдата». Ближе всего к нему оказался Рундштедт, но и в его случае создавшееся впечатление сглаживалось его врожденными благородными манерами и тонким чувством юмора. Он неизменно держался со спокойным достоинством и не жаловался на тяжелые условия — не делавшие чести победителям, — чем завоевал искреннее уважение большинства британских офицеров. Разительный контраст с ним составляла группа молодых и агрессивно настроенных генералов — людей, дурно воспитанных и невежественных, обязанных своим возвышением рьяной преданности идеям нацизма. Но большинство офицеров все же отличались от этих двух типов. Казалось, что идеальное место для многих из них — кресло банковского руководителя или кабинет инженера на заводе.

Эти люди были специалистами в своей узкой области и мало интересовались политикой. Не трудно догадаться, как они оказались одураченными Гитлером и как превратились в простые орудия в его руках.

Работая со свидетельствами очевидцев, я тщательно изучил политическую ситуацию, сложившуюся в мире перед войной. Это не только сэкономило мне время, но и позволило избежать неверных толкований происшедшего, которые все еще были распространены в послевоенные годы. В частности, на Нюрнбергском процессе пользовалась популярностью идея о том, что одной из главных агрессивных сил, стоявших за войной, был генеральный штаб, подобно тому как это было в Первую мировую войну. Такая идея в свое время помешала правительствам Великобритании и Соединенных Штатов обратить внимание на внутренние разногласия в руководстве Германии и на тех военных, которые строили планы по свержению Гитлера. То, что эта идея устарела, стало бы ясно каждому, кто потрудился бы беспристрастно изучить тенденции в немецкой армии между мировыми войнами. Но некоторые иллюзии имеют долгую жизнь. Они в каком-то смысле отсрочили падение Гитлера и затянули войну как минимум на несколько месяцев, если не лет. Последствия таких заблуждений и их влияние на судьбу Европы еще предстоит оценить.

Я бы хотел выразить свою искреннюю признательность всем, кто помогал мне в исследованиях, и в первую очередь капитану Ф.С. Кингстону, чье виртуозное владение немецким языком оказалось для меня воистину бесценным. Не могу не отметить и представителей противоположного лагеря с «другой стороны холма», которые также немало способствовали успешному проведению моих исторических исследований, проявляя при этом откровенность и объективность. В заключение я хотел бы поблагодарить генерал-майора сэра Перси Хобарта, Честера Уилмота, Дж. Р. Аткинсона и Десмонда Флауэра, высказавших ценные замечания и предложения при подготовке этой книги.

Тилфорд-Хаус, Тилфорд,

январь 1948 года

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Первое издание этой книги было основано на показаниях, полученных мною в ходе бесед с немецкими генералами пять лет назад, вскоре после того как они попали в плен. С тех пор я получил больше сведений, в основном из уст тех генералов, с которыми мне не довелось пообщаться в 1945 году. Тогда мне приходилось восполнять пробелы, обращаясь к документальным источникам. Данное издание — переработанная и дополненная версия той книги.

В частности, были дополнены и пересмотрены многие главы второй и третьей частей, содержащие высказывания самих генералов, а также добавлены три новые главы. В первой части, которая представляет изложение моих собственных мыслей, правки было меньше, но была добавлена глава о Гудериане, который изначально не входил в число высших военных руководителей, однако оказал огромное влияние на ход кампании 1940 года.

Даже в этом, переработанном виде книга отнюдь не представляет собой попытки «написать историю». До сих пор еще слишком рано составлять полную историю Второй мировой войны — следует подождать, пока появятся дополнительные сведения. В этой книге я попытался изложить в доступной для широкой публики форме некоторые соображения, представляющие собой важный материал для истории. Ведь прежде чем приступать к составлению истории войны, необходимо изучить и свидетельства противоположной стороны; если смотреть на войну только с «одной стороны холма», то можно получить крайне предвзятую и искаженную картину.

К такому выводу я пришел в ходе своих исследований, посвященных истории Первой мировой войны. Даже если говорить только о сражениях, то ни одно из описаний кампаний или битв нельзя назвать правдоподобным, если автору ничего не было известно о планах, решениях, доступных ресурсах и закулисных действиях противника. Поэтому сразу после окончания Второй мировой войны я поспешил воспользоваться предоставленной мне возможностью изучить «другую сторону холма», лично побеседовав с ведущими военными деятелями Германии, пока воспоминания о событиях были еще свежи и на них не повлияли послевоенные рассуждения.

Немецкие военные руководители, несомненно, опубликуют свои воспоминания и мемуары, как это уже сделали многие из политических и военных деятелей союзников. Но процесс этот затягивается, потому что некоторые из немцев пока находятся за решеткой или стеснены другим образом. С исторической точки зрения о такой задержке, конечно же, приходится сожалеть. С другой стороны, стоит признать, что составители автобиографий часто пытаются представить себя в более выгодном свете и заботятся скорее о своей репутации, нежели об исторической достоверности. Ничто не служит настолько большим источником ошибок и предвзятого мнения, как воспоминания государственных деятелей или генералов любой страны, записанные ими самими непосредственно после рассматриваемых событий. Гораздо полезнее стараться найти истину, расспрашивая их и беседуя с ними, проверяя полученные сведения по другим источникам.

Эта книга как раз и представляет собой плод таких бесед, ведь в ней я объективно, насколько это возможно, постарался передать их собственные слова. Но было бы непрактично передавать их в «сыром», необработанном виде, то есть в виде вопросов и ответов — такая книга заняла бы несколько томов, а читатель только запутался бы в попытках найти истину. Любой опытный следователь знает, что докопаться до истины легче тогда, когда вопросы сменяют друг друга, казалось бы, в произвольном порядке и перепрыгивают с одной темы на другую. Так можно пробить «психологическую защиту» собеседника и косвенным образом узнать, что у него действительно на уме. И именно этот способ позволил мне получить ответы, которые изменили мое первоначальное мнение о некоторых событиях, особенно если эти сведения подтверждались захваченными документами противника.

Разные люди по-разному отвечали на мои вопросы, кто-то из них был честнее, кто-то старался скрыть правду или забывал подробности, как это бывает со всеми. Я заметил, что немцы, как правило, более объективны, чем представители других наций, когда речь идет о профессиональных делах, таких как ход военной операции, что и было основным объектом моих исследований. Более того, многие из них испытывают настоящую страсть к точным цифрам, хотя выводы, к которым они приходят на основании этих фактов, мягко говоря, не совсем логичны. Не будет преувеличением сказать, что такое пристрастие к точным фактам и к фиксированию деталей привело к раскрытию заговора 1940 года и казни многих причастных к покушению на Гитлера. Но с исторической точки зрения это настоящая находка.

В то же время я старался, насколько это возможно, находить подтверждение сказанного тем или иным генералом в других источниках или в беседе с другим генералом. Большинство высказываний в этой книге проверены именно таким образом, а если слова разных лиц расходятся, то это особо оговаривается в тексте.

Естественно, генералы старались показать себя непричастными к агрессии Гитлера, но у них были на то и некоторые объективные основания. Я кое-что знал об этом еще с довоенных времен, причем больше, чем некоторые обвинители в Нюрнберге. Еще до того как заняться послевоенными исследованиями, я знал, что мнение обвинителей основано на ложных предпосылках.

В период между войнами я работал военным корреспондентом, поэтому в силу своих профессиональных обязанностей постоянно следил за развитием событий в Европе, при этом стараясь не упускать из виду происходящее в Германии. Последнюю задачу в значительной степени облегчал тот факт, что мои военные книги пользовались популярностью в Германии, и некоторые из них были переведены на немецкий язык видными военными деятелями.

Мои неоднократные предупреждения об опасности, которую несет нацизм, хорошо известны читателям довоенной поры — как и мое резко отрицательное отношение к политике «умиротворения» агрессора. Я указывал на первые симптомы опасности даже раньше, чем Гитлер пришел к власти. В то же время для меня было очевидно, что немецкий генеральный штаб при Гитлере утратил свое влияние, особенно если сравнивать с тем влиянием, какое он имел при кайзере. Он скорее являлся тормозом к осуществлению агрессивных планов фюрера, чем активным помощником в их осуществлении.

Этот факт подтверждают многочисленные документы, найденные в архивах противника. Еще более отчетливо это выражено в дневниках Геббельса, в которых он постоянно жалуется на генералов и утверждает, что они настроены против Гитлера и против нацистских идеалов.

Настало время глубже осознать то противоречивое положение, в котором они оказались как патриоты, желающие сохранить свою страну, тогда как, с одной стороны, противники требовали безоговорочной капитуляции, а с другой стороны войска были загипнотизированы речами Гитлера, не говоря уже о тайной полиции и обширной сети доносчиков. В своей книге я критикую их за политическую «слепоту», но сомневаюсь, что генералы любой другой страны осмелились бы свергнуть режим, окажись они в подобной ситуации.

Еще более удивителен тот факт, что, несмотря на преданность Гитлеру, эти генералы пытались поддерживать в армии строгий код поведения, шедший вразрез с идеалами нацизма. Это подтверждают и многие из наших солдат, побывавших в плену. Более того, когда я посещал Францию, Бельгию и Голландию, местные жители (даже убежденные антинацисты) мне часто говорили о том, что общее поведение немецких оккупационных войск отличалось в лучшую сторону от поведения войск освободивших их союзников (разумеется, это нисколько не относится к войскам СС). В этом отношении также следует отдать должное немецким генералам, особенно Рундштедту.

За что надлежит подвергнуть генералов критике, так это за то, что они часто закрывали глаза на зверства нацистов, а также за то, что им, за редкими исключениями, недоставало смелости протестовать против того, на что они сами бы не пошли. Тем не менее любое исследование жестоких приказов Гитлера должно подтвердить, что размах зверств нацистов и страдания жителей оккупированных стран были бы несоизмеримо больше, если боевые командиры не старались смягчать эти приказы или немного изменять их по своему усмотрению.

В любой армии мира смелость выразить свой протест далеко не самое распространенное качество среди военного руководства. Многие генералы союзников в частных разговорах со мной жаловались на жестокость союзнических бомбардировок, особенно в тех случаях, когда жертвой становилось в первую очередь ни в чем не повинное гражданское население, но я не знаю никого, кто осмелился бы публично выразить свой протест. Схожим образом закрывали они глаза и на другие примеры проявления «варварства» со стороны союзнических войск. Риск для их личной жизни (разве что вероятность навредить своей карьере) при этом был совсем не сравним с риском, которому подвергались немецкие генералы.

Вольвертон-Парк, Бакингемшир,

июнь 1950 года

Часть I

ГЕНЕРАЛЫ ГИТЛЕРА

Глава I

Самоубийственный раскол

Все во время войны выглядит не так, как уже потом, когда все события предстают в более ясном свете. И ничто так не меняется, как образы ее лидеров. В общественном сознании современной им эпохи они предстают не только нереалистично, но и по-разному, в зависимости от побед или поражений.

До войны и еще чаще в ходе наступления на запад Гитлера представляли неким гигантом, в котором стратегический дар Наполеона объединялся с хитростью Макиавелли и фанатизмом Магомета. После первых испытаний в России его образ начал уменьшаться, а к концу войны его уже считали неумелым любителем, совершенно бездарным и отдававшим безумные приказы, которые оказывались только на пользу союзникам. Все неудачи германской армии приписывались Гитлеру; все победы относили на счет верховного командования.

Эта картина неверна, хотя в ней есть доля правды. Гитлер вовсе не был неумелым стратегом. Скорее напротив — он был даже слишком блестящим стратегом, и потому страдал от естественных недостатков, которые часто сопровождают гениальность.

Он тонко чувствовал, где необходима внезапность, и был мастером психологической составляющей стратегии, которую поднял на новый уровень. Задолго до войны он описывал своим соратникам, как можно одним удачным ходом захватить Норвегию и как маневрами вынудить французов отступить от «линии Мажино». Он также лучше любого генерала понимал, как осуществить ряд предшествующих войне бескровных завоеваний, сломив сопротивление заранее. Ни один стратег в истории не умел так играть умами своих противников, а это и есть наивысшее искусство стратегии.

То, что он часто оказывался прав, идя наперекор своим профессиональным советникам, как раз и помогло ему возвыситься за их счет. Впоследствии это привело к тому, что они не смели возражать ему даже в тех ситуациях, когда более разумными казались уже их доводы. В ходе русской кампании его недостатки перевесили его достоинства, и общий баланс постепенно скатился к полному банкротству. Но даже в таком случае стоит помнить, что Наполеон, также профессиональный стратег, был настолько ослеплен своими успехами, что допустил те же роковые ошибки в том же самом месте.

Самая большая ошибка Гитлера заключалась в том, что он отказывался «ограничить убытки» и настаивал на продолжении наступления даже тогда, когда шансы на успех сокращались с каждым днем. Но ту же наиболее очевидную ошибку допускали Фош и Хейг, военачальники союзников во время Первой мировой войны, наряду с Гинденбургом и Людендорфом, начальниками германского генерального штаба. Все они были профессиональными военными. Кроме того, Гитлер способствовал поражению германских армий во Франции, не желая отдавать приказы на отступление, пока еще была такая возможность. Но и в этом случае он действовал совершенно так же, как Фош. Существенная разница заключалась в том, что в 1918 году командующие на местах выполняли приказы Фоша только тогда, когда считали их разумными, а в 1944–1945 годах германские генералы боялись не подчиниться приказам Гитлера.

Именно причину этого страха, а также причину внутреннего конфликта в верховном командовании, мы и должны исследовать, чтобы выяснить, почему же на самом деле военные планы Германии закончились провалом. Стратегическая интуиция Гитлера и стратегический расчет генерального штаба вполне могли бы составить победоносную комбинацию. Но на деле они привели к самоубийственному расколу, ставшему спасением для их противников.

Представители старой школы генералов, воспитанники генерального штаба, во время войны были основными исполнителями стратегических планов Германии, но в дни успеха их деятельность не получала заслуженного признания. После перелома они заняли более видное место в глазах общественности, и в странах союзников их стали считать по-настоящему грозной силой. В последний год основное внимание уделяли Рундштедту, их основному представителю. Главным вопросом уже был не что сделает Гитлер, а что сделает Рундштедт, как на поле боя, так и в политике, — в частности, удастся ли ему взять власть, вырвав ее из рук нацистов.

В таком смысле немецких генералов воспринимали как единое целое, как исполнителей одного-единственного плана действий, способных достичь серьезного политического влияния. Такой взгляд объясняет, почему союзники постоянно надеялись на то, что генералы свергнут Гитлера, но надеждам этим так и не суждено было сбыться. Этим же взглядом объясняется популярное мнение, согласно которому генералы представляли такую же большую угрозу, как и Гитлер, а также несли такую же ответственность за агрессию со стороны Германии. Во время Первой мировой войны такие взгляды были верными, но во время Второй мировой войны они устарели. Германские генералы не оказали почти никакого влияния на начало войны, разве что в роли не слишком эффективного тормоза.

Как только началась война, исполнительское мастерство генералов способствовало успехам Гитлера, но все их достижения оказывались в тени его триумфа. Когда же в глазах внешнего мира генералы приобрели больший вес, а звезда Гитлера закатилась, они еще больше утратили влияние в своей собственной стране.

Причиной тому — сочетание нескольких факторов. Эти генералы поддерживали консервативный порядок и традиции, непривлекательные для поколения, выросшего во время революций и воспитанного в духе фанатичной преданности идеям национал-социализма. Генералы не могли рассчитывать на преданность войск в любом выступлении, направленном против режима, а особенно против умевшего вдохновлять фюрера. Они оказались в ловушке, потому что сами отстранились от общественной деятельности, а Гитлер умело отгородил их от источников информации. Другим фактором была укоренившаяся дисциплина и представления о преданности главе государства, кому они поклялись в верности. Это могло бы показаться нелепым, особенно по отношению к человеку, который сам не раз нарушал клятвы и обещания, но с их стороны это было искреннее чувство, самый благородный из факторов, мешавших им действовать по-своему. Вместе с тем генералы часто исходили и из более личных соображений, подрывая доверие товарищей и забывая о преданности интересам страны перед лицом общей угрозы. Битва амбиций и противоречия личных интересов стали роковой слабостью военных профессионалов в продолжительной борьбе за превосходство и за защиту своей профессии от влияния извне. Эта борьба продолжалась на протяжении всех двенадцати лет от прихода Гитлера к власти до поражения Германии.

Первая фаза борьбы закончилась определенным преимуществом для профессионалов, которое они косвенным образом обрели, когда Гиммлер настолько умело сыграл на страхах Гитлера, что побудил его устроить кровавую чистку среди коричневорубашечников, включая их предводителя Рема. Неясно, действительно ли штурмовики хотели сместить Гитлера, но нет никаких сомнений, что они собирались занять весьма важное положение в военной системе. Разобравшись со штурмовиками, Гитлер стал более зависим от генералов, а им удалось восстановить свое доминирующее положение в армии.

Вторая фаза достигла кульминации в январе 1938 года, когда уже сами профессионалы попались в одну из ловушек Гитлера. В 1933 году Гитлер назначил министром обороны генерала фон Бломберга. Его соратников крайне беспокоила все возрастающая зависимость от Гитлера, но для них было настоящим шоком известие о намечающейся женитьбе генерала на машинистке из его министерства. Это привело к еще большему их отчуждению от генерала. Гитлер же одобрил такой «демократический» брак и дал на него «добро». Вскоре после этого Гиммлер состряпал полицейское досье, в котором невеста изображалась проституткой. В порыве действительной или сыгранной ярости Гитлер сместил Бломберга с поста. После этого Гиммлер предъявил еще одно досье, в котором содержались обвинения в гомосексуальных наклонностях генерала фон Фрича, главнокомандующего сухопутных войск, вследствие чего Гитлер и его лишил поста; хотя впоследствии следственная комиссия Фрича оправдала, его так и не восстановили. (Более подробно этот кризис описан в главе III.)

Гитлер воспользовался моральным шоком, который испытывали представители офицерского корпуса, и занял пост верховного главнокомандующего вооруженных сил Германии. Так он получил полный контроль над стратегическими планами, а заодно и помог увеличить влияние Гиммлеру. Преемником Бломберга был назначен генерал Кейтель, чьи интриги ослабили объединенный фронт генералов, протестующих против дела Фрича, но он обладал более низким статусом и, следовательно, сохранял свой пост, только раболепно подчиняясь Гитлеру. Главой сухопутных войск стал более уважаемый офицер, генерал фон Браухич, не принадлежавший ни к реакционной, ни к нацистской группировке. Этим расчетливым шагом Гитлер попытался умиротворить армию, а заодно и получить командира, которым можно было бы легче манипулировать, нежели Фричем.

Однако Браухич оказался более серьезным сторонником профессионалов, чем ожидалось. Он также пытался повернуть внешнеполитический курс нацистов в более мирное русло, уверяя, что германская армия не готова к войне и что Гитлер не должен предпринимать агрессивных действий и провоцировать открытые столкновения. В этих протестах его поддержал начальник генерального штаба генерал Бек, который настолько открыто порицал агрессивную политику Гитлера, что тот вынудил его уйти в отставку. Даже после этого Браухич и Гальдер, преемник Бека, продолжали выступать против откровенно экстремистской политики в отношении Чехословакии, но их протесты лишились оснований, когда правительства Франции и Великобритании, опасаясь угрозы войны со стороны Гитлера, предпочли пойти на уступки.

Подняв свой авторитет бескровным захватом Чехословакии, Гитлер получил свободу действий и перешел к Польше. Генералы не представляли для него особой помехи, разве что убедили не рисковать и не начинать военных действий, не заручившись сначала нейтралитетом России. В свою очередь, Гитлер убедил большинство генералов, что Великобритания и Франция останутся в стороне и что нападение на Польшу не вовлечет Германию в крупномасштабную войну.

После завоевания Польши между Гитлером и его генералами наметился новый конфликт, особенно когда им стало известно, что он готовится к крупному наступлению на западе. Не говоря уже о рисках в долгосрочной перспективе, генералы не верили в возможность покорить Францию. Но их протесты снова не были услышаны, а последующие разговоры о необходимости совместного выступления с целью остановить Гитлера окончились ничем. Было бы несправедливо упрекать военных в бездействии на данном этапе, ведь у них были все основания сомневаться, последуют ли за ними их войска; кроме того, естественно, они не желали выглядеть предателями своей страны во время войны.

Гитлер приказал напасть на Францию, невзирая на сомнения военных. Своим успехом он обязан отчасти новой тактике и новому оружию, которые разрабатывал вопреки скептицизму консервативных генералов; отчасти новым дерзким планам, которые заставил их принять; отчасти грубым промахам французских полководцев, на которые генералы не рассчитывали.

Тем не менее их мастерство сыграло большую роль в завоевании Франции, тогда как именно неожиданное и странное замешательство со стороны Гитлера не позволило воспользоваться всеми плодами быстрого наступления к Ла-Маншу. Но, как это ни странно, вклад профессионалов в победу обернулся дальнейшим ослаблением их позиций. В глазах всего мира лавры победителя достались Гитлеру, а не им. Он сам проследил за тем, чтобы не упустить корону. Фюрер убедил себя, что он величайший стратег, и с этих пор все чаще вмешивался в деятельность генералов и все менее охотно прислушивался к их доводам, идущим вразрез с собственными намерениями.

Большинство генералов с опасением воспринимали известия о подготовке Гитлером вторжения в Россию. Но, как и многие специалисты, они отличались наивностью в том, что не касалось их профессиональной области. Гитлеру удалось развеять сомнения с помощью политической «информации», убедившей их в необходимости такого шага, и в том, что внутренняя слабость России сказалась на ее способности вести боевые действия. На первых этапах кампании были одержаны большие победы, однако вовсе не решающие — отчасти из-за непредвиденного сопротивления со стороны русских, отчасти из-за расхождения во взглядах о цели кампании внутри верховного командования. С наступлением зимы разумно было бы сделать передышку, но Москва казалась такой близкой, что ни Гитлер, ни генералы не смогли устоять перед соблазном. Было решено продолжать наступление любой ценой, хотя шансы на успех уменьшались с каждым днем. В итоге оно обернулось отступлением, оказавшимся почти фатальным.

Гитлеру тем не менее удалось и здесь обернуть провал в свою пользу. Больной Браухич попросил об отставке, и Гитлер сам занял пост главнокомандующего сухопутных войск. Это не только укрепило его власть, но и переложило вину за неудачи на плечи генералов, поскольку отставка Браухича была подана так, что казалась традиционным способом избавления от допустившего ошибки командующего. Таким образом, лично Гитлер одержал двойную победу.

После этого на протяжении всей войны фюрер легко игнорировал мнения генералов по поводу политики и даже навязывал им свою волю в их сфере деятельности. Если кто-то из них пытался протестовать, он находил на его место кого-нибудь другого, более честолюбивого и готового продолжить наступление — как к тому инстинктивно склонны все военные. В то же время за счет армии постепенно усиливалась роль войск СС; шпионы нацистов проникли во все штабы и следили за командующими. Вероятность удачного мятежа со стороны генералов постоянно уменьшалась. Им оставалось только одно — выполнять приказы по мере сил, к лучшему или к худшему. Есть основания предполагать, что некоторые генералы слишком усердно выполняли приказы, которые считали безнадежными или необдуманными, просто ради того чтобы сорвать планы Гитлера и приблизить конец войны.

Глава II

Шаблон Зекта

Немецкий генерал, оказавший решающее влияние на Первую мировую войну, умер за год до ее начала, а за семь лет до того ушел в отставку. Это был Альфред фон Шлиффен, уроженец Мекленбурга на побережье Балтийского моря. Именно он составил общий план вторжения во Францию, разработал концепцию «консервных ножей» для преодоления крепостного барьера и подготовил штаб к проведению соответствующих операций. План предполагал нарушение нейтралитета Бельгии с целью обхода Франции с фланга, и таким образом вовлек в войну Великобританию. И хотя преемники Шлиффена допустили много ошибок, этот план вполне мог позволить Германии одержать победу всего за месяц.

Немецкий генерал, оказавший решающее влияние на Вторую мировую войну, умер за три года до ее начала, а ушел в отставку десятью годами ранее. Это был Ганс фон Зект, уроженец земли Шлезвиг-Гольштейн, расположенной между Мекленбургом и Данией. Именно он обеспечил восстановление германской армии после «Последней войны» и заложил основы для построения еще более эффективной структуры в будущем. Ему приходилось разрабатывать и осуществлять свои планы в обстановке строжайших ограничений, предусмотренных условиями мирного договора, которые были нацелены как раз на то, чтобы помешать сколько-нибудь серьезной реорганизации германской армии. В свете этих ограничений деятельность Зекта предстает еще более удивительной. Достижения вермахта, особенно в победоносную стадию войны, многим обязаны тому шаблону, по которому Зект сформировал рейхсвер.

Ни одна попытка оценить действия генералов Гитлера во время Второй мировой войны не будет адекватной без оценки огромного влияния Зекта — настолько важным для будущего оказался период реконструкции германской армии. После этого отдельный вклад военных руководителей, возвысившихся в период с 1939 по 1945 год, достаточно обрисовать лишь вкратце, ибо здесь мы имеем общие корни и общую модель, согласно которой они строили свою доктрину. Конечно, различия в интерпретациях неизбежны, но они уже не настолько важны, как то широкое основание, заложенное в дни, когда генеральному штабу, запрещенному Версальским договором, приходилось работать в подполье.

В 1914–1918 годах Зект, тогда подполковник, начал свою карьеру в роли начальника штаба 1-й армии фон Клюка, и ему своими глазами довелось увидеть, как, казалось бы, прекрасный на бумаге план проваливается на практике, а решающая победа оборачивается поражением, когда до заветной цели остаются считанные шаги. Всего лишь год спустя Зект уже внес ощутимый вклад в наступление под Горлице в Галиции, когда его холодный ум уравновешивал лихие порывы гусарского генерала, «храбреца со шпагой», фельдмаршала фон Макензена. Горлицкий прорыв расколол русские армии и нанес им решающий удар, от которого они до конца так и не оправились. Именно там Зект опробовал новый способ атаки, содержащий в себе как в зародыше семена современной тактики инфильтрации — прорыв слабых участков фронта и как можно более глубокое проникновение — вместо прежнего метода равномерного наступления и подтягивания резервов для слома трудных участков.

Тогда Зект не только способствовал удачному наступлению, но и сделал себе имя. Слава расчетливого тактика в штабе Макензена быстро распространилась по германской армии вплоть до того, что родилась поговорка: «Там, где Макензен, там Зект; там, где Зект, там победа». Тем не менее Зекту, продолжавшему играть важную роль на Восточном фронте, не повезло в том отношении, что он не входил в круг Гинденбурга-Людендорфа, захватившему контроль над германской армией с 1916 года вплоть до конца войны, и не пользовался уважением у высшего руководства. Впрочем, это обстоятельство пошло ему на пользу после окончательного поражения на Западном фронте, к которому он был не причастен, и спасло его репутацию — он даже стал советником германской делегации на мирной конференции. После этого вполне естественным продолжением его карьеры кажется пост главнокомандующего рейхсвера — небольшой армии в 100 000 человек, который Германии было позволено содержать после заключения мирного договора.

Еще более естественным представляется его стремление разорвать эти узы и вернуть Германии ее военную мощь, как поступил бы любой военный любой страны в подобных обстоятельствах. Перед ним был пример Шарнхорста, которому удалось избежать разоружения прусской армии под давлением Франции в 1806 году и подспудно создать армию, которая через семь лет после этого успешно выступила против Наполеона. В каком-то отношении Зект и его ученики превзошли достижения Шарнхорста, действуя в еще более тяжелых условиях.

Первым препятствием, с которым пришлось иметь дело Зекту, было естественное недоверие руководителей новой республики к военному сословию, с презрением относившемуся к штатским и приведшим нацию к сокрушительному поражению. Здесь Зекту помогло его умение производить впечатление на окружающих своими изысканными манерами, дипломатическим тактом и явным пониманием гражданских проблем, что не могло не понравиться тем, кто привык к высокомерной грубости Гинденбурга и Людендорфа. Зект представлял собой приятный контраст образу суровых прусских генералов, горький опыт общения с которыми был у многих. Элегантность, интерес к искусствам, широкий кругозор — все это только добавляло положительные очки к образу уравновешенного и сдержанного человека, получившего прозвище Сфинкс. Пусть в военных кругах его до какой-то степени циничное отношение и ироничные комментарии казались неуместными, но для политиков это было доказательством того, что он не является фанатиком и придерживается умеренных взглядов, обладая заодно и большими познаниями в военной области.

В целом Зект старался держать армию вне политики, а демонстрация внешней лояльности новому республиканскому режиму в беспокойные времена позволяла ему не только осуществлять свои военные схемы, но и преследовать свои собственные политические интересы, как это было свойственно многим офицерам старой закалки. Насколько позволяла ему ситуация, он старался обеспечить рейхсвер самыми лучшими офицерскими и унтер-офицерскими кадрами, прошедшими испытание войной. Зект поставил себе целью создать из небольшой армии — 4000 офицеров и 96 000 солдат — каркас для дальнейшего быстрого расширения, когда это станет возможным. Подготовка кадрового состава велась с большой интенсивностью и с применением новых методик — так чтобы эти кадры стали гораздо более опытными профессионалами по духу и по своему мастерству, нежели позволяла неограниченная армия прошлого.

Зект подкреплял свой каркас различными полуофициальными схемами, благодаря которым офицеры могли получить больше реального опыта, чем это было возможно в армии, намеренно лишенной основных современных видов оружия, а унтер-офицеры не страдали от недостатка практики. Многие бывшие штабные офицеры и технические специалисты нашли себе временное занятие в Японии, Китае, странах Южной Америки, в Балтийских государствах и в Советской России, где, например, получали практический опыт работы с танками. Другие офицеры поступили на службу в гражданскую авиацию. Значительное количество демобилизованных проходили военную практику в столь распространенных в послевоенной Германии неофициальных организациях, а благодаря разным уловкам удавалось снабдить их дополнительным вооружением.

Все эти средства подтверждают гениальность опытного военного и его помощников, так или иначе обходивших ограничения. Все это служило постоянным поводом для беспокойства со стороны уполномоченных союзников, которые следили за выполнением обязательств мирного договора. Но было бы исторической ошибкой переоценивать вклад этих уловок и утверждать, что будто бы они привели к тому, что Германия вновь перешла к неприкрытой агрессии. Общий эффект их был незначительным по сравнению с тем, через что предстояло стране пройти, чтобы вновь заявить о себе как о реальной угрозе. По-настоящему широкомасштабное материальное переоснащение армии произошло только после прихода к власти Гитлера в 1933 году, когда началось нарастание мощи, в которое бывшие победители даже не пытались вмешиваться.

Более реальное достижение Зекта заключалось в том, что он запустил механизм идей, ожививших германскую армию, поставил ее на рельсы прогресса и произвел качественные преобразования вдобавок к количественному восстановлению, какое происходило благодаря инерции победителей. Он привнес в рейхсвер мобильность, будучи убежден, что быстро перемещающиеся и быстро наносящие удары отборные войска в современных условиях способны превзойти многочисленную устаревшую армию. Развитию таких взглядов в немалой степени способствовал опыт, полученный Зектом на Восточном фронте, где обширные пространства предоставляли значительно больше места для маневров по сравнению с Западным фронтом. В первом же изданном после войны учебнике рейхсвера говорилось: «Каждое действие должно быть основано на внезапности. Без внезапности трудно получать великие результаты». Другим ключевым словом стало «гибкость»: «Резервы прежде всего следует использовать там, где предполагается достигнуть успеха, даже если для этого необходимо сдвинуть изначальный центр гравитации». Ради внедрения такой гибкости рейхсвер быстро разрабатывал новые средства связи и посвящал этой сфере больше своих ограниченных сил, чем любая другая послевоенная армия. Он также настаивал на том, чтобы командиры разных уровней находились ближе к линии фронта, чем это было принято, чтобы держать руку на пульсе событий и быстрее реагировать на перемены в ходе сражения.

Восхваляя маневренность, эти германские послевоенные учебники представляли собой разительный контраст с учебниками французской армии, которые заявляли, что «из двух элементов: огневой мощи и подвижности — огневая мощь имеет преимущество». Французская доктрина явно подразумевала, что в последующих войнах будет использоваться замедленная тактика 1918 года. И это различие не предвещало ничего хорошего. Вместе с тем взгляды немцев определялись не только необходимостью максимально воспользоваться текущим состоянием ввиду ограничений мирного договора. В своем предисловии к новому учебнику Зект с удивительной откровенностью писал: «Эти соображения основаны с учетом мощи, вооружений и материального оснащения армии ведущих современных военных сил, а не только германской армии из 100 000 человек, сформированной согласно условиям мирного договора».

Активная деятельность Зекта закончилась в 1926 году, когда он допустил оплошность, разрешив участвовать в маневрах старшему сыну наследного принца, после чего из-за разразившейся политической бури был вынужден подать в отставку. Его ограниченный кругозор — все же гораздо более широкий по сравнению с другими генералами — высветился еще ярче, когда он решил заняться политикой, выступая от имени Немецкой народной партии с ее полуоформленными идеями. Но влияние его военных идей продолжало расти.

Свое видение будущего Зект ясно изложил в книге «Мысли солдата», написанной вскоре после отставки (1928). Там он подвергал сомнению ценность огромных армий, набранных по призыву, предполагая, что потраченные на их содержание усилия не оправдываются, а просто подталкивают к ведению затянутой войны на истощение. «Масса теряет мобильность; она не может маневрировать и, как следствие, не может одерживать победы, она может только давить своим весом». Кроме того, в мирное время важно «как можно сильнее ограничить непродуктивное удержание мужской рабочей силы на военной службе». Ключевыми понятиями будущего должны стать техническое оснащение и тактическое мастерство. «Масса призывников, прошедших краткую и поверхностную подготовку, представляет собой „пушечное мясо“ в худшем смысле этого слова, особенно если ее сравнивать с небольшим количеством опытных специалистов с другой стороны». Это предсказание исполнилось в 1940 году, когда горстка танковых дивизий, действуя совместно с пикирующими бомбардировщиками, парализовала и разнесла в прах плохо оснащенные массы призывников французской армии.

Согласно Зекту, «оперативная армия» должна состоять из «профессионалов-добровольцев на долговременной службе, насколько это возможно». Основную часть мужского населения страны в мирное время лучше использовать для развития промышленности, необходимой для оснащения профессиональной армии новым снаряжением и новыми видами оружия. Тип оружия нужно определять задолго до войны, а также развивать возможности для его быстрого производства.

В то же время все молодые люди страны должны проходить обязательную кратковременную военную тренировку, «которой предшествует подготовка молодежи с упором не столько на военную сторону, сколько на общую физическую и умственную дисциплину». Такая система могла бы теснее связать армию с народом и обеспечить тем самым национальное единство. «Таким образом создается военная масса, которая пусть и не подготовлена к ведению мобильных действий в формальном бою, но способна выполнять задачи по обороне своей страны и в то же время служит источником пополнения регулярной сражающейся армии». Именно из призывников такого рода формировался основной корпус германских пехотных дивизий в 1940 году. Они просто следовали за передовыми танковыми колоннами и занимали оккупированные регионы. Позже, получив необходимый опыт, они смогли расширять и пополнять ударные силы, как это предсказывал Зект.

«Говоря вкратце, мне кажется, что вся военная наука будущего станет опираться на мобильные армии, относительно малочисленные, но очень хорошо подготовленные и еще более усиленные в своей эффективности авиацией, с одновременной мобилизацией всех сил как для развития наступления, так и для обороны».

Любопытно, что в книге Зекта тема танков затрагивалась лишь поверхностно, тогда как много говорилось о роли кавалерии и моторизованного транспорта в описанных им мобильных операциях. Есть что-то даже лирическое в рассуждениях о том, что «дни кавалерии, если ее как следует подготовить, оснастить и вывести на современный уровень, еще не сочтены» или что «флажки улан могут продолжать гордо и уверенно развеваться на ветру будущего». Впоследствии были высказаны предположения, что Зект намеренно принижал роль бронетехники исключительно из соображений политической осторожности и что всякий раз, как он рассуждал о «кавалерии», под этим словом должно подразумеваться слово «танки». Но это противоречит тому, как он неприкрыто защищает призыв и авиацию, а ведь все это было запрещено в Германии по условиям мирного договора.

Несмотря на весь динамизм, Зект оставался скорее человеком своего поколения, нежели представителем следующего. Его дара военного предвидения хватило, чтобы ясно осознать необходимость мобильной тактики в любом наступлении, но он не зашел настолько далеко, чтобы понять, что такую мобильность обеспечит лишь бронетехника. Возможность развить эту идею — и по необходимости агрессивно — выпала другим, особенно Гудериану.

Старый взгляд на бой также определил и другое мнение Зекта, согласно которому непосредственной целью авиации в наступлении должно стать уничтожение воздушных сил врага. Так люфтваффе действовало в Польше и, в меньшей степени, во Франции. Но когда оно попыталось действовать так же и в ходе подготовки к вторжению в Великобританию, оно понесло огромные потери, впервые столкнувшись с сильной противовоздушной обороной.

Что касается более широких взглядов Зекта на войну и жизнь, то они кажутся весьма отрывочными. В каком-то смысле он прав, утверждая, что непосредственное переживание всех ужасов войны делает военных более осторожными по сравнению с политическими лидерами, ратующими за развязывание войны, но он заходил слишком далеко, изображая их «пацифистами» в лучшем смысле этого слова. Эта характерная для военных любой страны профессиональная апология не находит особого подтверждения на практике, особенно во время войны. Высшее военное руководство слишком часто давало повод усомниться в их, как писал Зект, «пацифизме, основанном на знании и порожденном чувством ответственности».

Слабы его аргументы и в пользу того, что «милитаризм» и «агрессия» — это всего лишь ярлыки. В то же время он проницательно замечает, что, пока политика воспринимается как способ достижения власти, «государственный деятель, который обнаружит, что ему что-то мешает, вскоре воспримет это как угрозу — сначала своим планам, затем национальному престижу и, наконец, существованию самого государства, — и так, воспринимая свою страну как потерпевшую сторону, будет целиком вовлечен в оборонительную войну».

В его ироническом комментарии по поводу современной ему тенденции пересмотра моральных принципов прошлого пророчески проскальзывает некое чувство гуманизма: «Я нахожу крайне неудобным, когда уже не могу считать императора Нерона просто чудовищем, спокойно засыпавшим под свет костров, на которых сжигали христиан, а вместо этого меня призывают воспринимать его мудрым, хотя и немного своеобразным современным диктатором». Был ли это намек на призывы к пересмотру моральных ценностей, за которые ратовали разные деятели вроде нацистов? Опять же, подчеркивая ценность «действия», Зект сделал многозначительное заявление, выраженное в форме афоризма: «Разум без воли бесполезен, воля без разума опасна». Мудрое предостережение содержится и в другом его высказывании: «Утверждение о том, что война — это продолжение политики другими средствами, становится расхожей фразой и, следовательно, опасно. С равным успехом можно было бы сказать, что война — это банкротство политики».

В то же время в стремлении Зекта держать армию в стороне от политики также была своя опасность. Его позиция профессионального невмешательства и четкого разграничения сфер войны и политики тяготела к отказу от возможного сдерживающего влияния военных на авантюрных политиков.

«Военный профессионал», каким его представлял Зект, стал современным Понтием Пилатом, умывающим руки перед любой ответственностью за выполнение приказов. Чистая военная теория имеет дело с крайностями, которые трудно сочетать с мудрой политикой. Когда военные сосредоточиваются исключительно на выполнении поставленной цели и не раздумывают об общей широкомасштабной стратегии, они тем более склонны принимать политические аргументы, которые пусть и правильны с точки зрения чистой стратегии, но выводят политику за те пределы, где можно остановиться. Экстремистские военные цели трудно примирить с умеренностью в политике.

Эта опасность впоследствии только росла, потому что профессиональное мнение, воплощением которого был генеральный штаб, на практике никогда не оказывалось настолько сплоченным, каким оно должно было быть в теории. Сам Зект не только вспоминал прошлое, но и предсказывал будущее, когда писал: «История генерального штаба… должна стать историей спокойной созидательной работы; она будет повествовать о надменности и высокомерии, о тщете и зависти, обо всех человеческих слабостях, о борьбе гениальности с бюрократией, о скрытых причинах побед и поражений. Она лишит сияния многих светил, и в ней не будет недостатка трагичности».

Предполагалось, что генеральный штаб создаст коллективную замену гению, на своевременное появление которого не может рассчитывать ни одна армия. Являясь по своей природе бюрократическим и иерархическим учреждением, он скорее сдерживал проявления гениальности, но в качестве компенсации должен был поднять общий уровень компетентности. Неравномерность в его работе объяснялась не столько разницей в талантах отдельных лиц, сколько разными личными интересами и конфликтующими взглядами отдельных лиц. Шанс на повышение по службе заставлял любого генерала достаточно долго оставлять все сомнения при себе, чтобы Гитлер успел внести раскол в мнение профессионалов. Это относится ко всем армиям мира, но особенно к армиям тех стран, в которых царит диктатура. Только что получивший повышение генерал всегда уверен, что ситуация будет лучше, чем при его предшественнике, и что он обязательно справится с тем, что не получилось у последнего. Такой настрой — мощное орудие в руках любого правителя.

Глава III

Эра Бломберга — Фрича

На смену Зекту пришел Хейе, а через четыре года он уступил место Хаммерштейну. Оба они не дотягивали по масштабу до Зекта, но в целом продолжали проводить его политику. Хаммерштейна сильно беспокоила растущая сила нацистского движения, идеи и методы которого он находил отвратительными; он отошел от проповедуемых Зектом принципов невмешательства в политику и даже задумывался о решительных мерах с целью не дать Гитлеру прийти к власти. Но престарелый президент республики фельдмаршал Гинденбург выбил у него почву из-под ног, назначив Гитлера канцлером, конституционно закрепив высокое положение последнего. Кроме того, опасения Хаммерштейна не разделяли другие ведущие генералы, считавшие себя «простыми солдатами». Он с горечью признавал, что их сбили с толку и ослепили «благоприятные перспективы расширения армии и открывшиеся возможности для повышения».

Придя к власти, следующим же шагом Гитлер назначил военным министром генерала фон Бломберга. К этому его подтолкнул амбициозный карьерист полковник фон Рейхенау, начальник штаба Бломберга в Восточной Пруссии, поддерживавший тесные связи с Гитлером. Сам Бломберг с Гитлером знаком не был, и во многих отношениях его характер можно назвать полной противоположностью характеру Гитлера. То, как он принял назначение, как и его деятельность на этом посту, служит примером, насколько «простым» может быть «солдат».

Бломберг

Годом ранее Бломберг был главным военным советником германской делегации на конференции по разоружению. Ему только что исполнилось пятьдесят — по сравнению со средним возрастом офицеров верховного командования Германии и других стран он был почти юноша. Уже сам этот факт порождал зависть к его неожиданному возвышению. Враждебность генералов усиливалась по причине их презрительного отношения к «богемскому ефрейтору». Многие из них были готовы приветствовать приход Гитлера к власти, пока это более или менее благоприятствовало их собственным планам военной экспансии, но предположение, что бывший ефрейтор сам имеет какое-то мнение на этот счет, казалось им смехотворным. Тем более они сомневались в правомерности его выбора претендента на такую высокую должность.

Такое отношение к Бломбергу со стороны старших офицеров рейхсвера с самого начала предопределило его положение. Будучи подозрительной фигурой в глазах коллег, он вынужден был полагаться на поддержку Гитлера и следовать его политике иногда даже вразрез с собственными взглядами. По иронии судьбы он был довольно приятным человеком, что выгодно отличало его от типичных «пруссаков», но это же и способствовало тому, что в данной ситуации он оказался зависимым. Солдаты прозвали его Резиновым Львом, и это прозвище как нельзя лучше описывает его личные качества.

Вернер фон Бломберг действительно отличался от грубых и беспринципных вождей нового режима. Если он и симпатизировал нацизму больше других генералов, то это объяснялось отчасти его идеализмом, а романтический энтузиазм делал его слепым к тем явлениям, которые он предпочитал не замечать. В какой-то период нацистское движение привлекло к себе достаточно много подобных романтиков, хотя большинство из них были гораздо моложе Бломберга. Впрочем, солдаты взрослеют медленно. По природе своей Бломберг был энтузиастом и свою профессию воспринимал как рыцарь. Я понял это, еще когда встретился с ним в Женеве в 1932 году. Он проявлял живой интерес к новым идеям в военной области, особенно касающимся оригинальных тактических решений, но еще больше его занимало возрождение духа рыцарства в армии. Рассуждая о проявлениях «благородства» на поле боя, он становился почти поэтом. Пристальное наблюдение за высшими военными чинами в течение долгого времени неизбежно подталкивает к скептицизму, но Бломберг показался мне по-настоящему искренним и преданным своему делу, пусть не без некоторого мальчишества. Высокий, плечистый, он никогда не бывал угрюмым и мрачным, и естественная вежливость только усиливалась его откровенностью в разговоре. Ему крупно не повезло, что судьба уготовила ему участь посредника между двумя соперничающими группировками. При других обстоятельствах из него вполне получился бы выдающийся деятель.

Но в одном важном отношении его влияние было больше, чем могло показаться. Одной из неожиданных особенностей Второй мировой войны стало то, что немецкая армия на полях сражений в целом больше соблюдала правила войны, нежели в 1914–1918 годах — по крайней мере это касалось противников на Западе, — тогда как было бы логично предположить, что превращение «пруссаков» в «нацистов» приведет к обратному результату. Относительное улучшение поведения и большую заботу о репутации можно объяснить облагороженными правилами поведения солдат, которые Бломберг и некоторые другие офицеры старались распространить в рейхсвере. Сдержанность, продемонстрированная в 1940 году войсками, занявшими Бельгию и Францию, по сравнению с поведением их предшественников в 1914 году также была мудрой политикой. Потребовалось немало усилий, чтобы смягчить горечь поражения и примирить с оккупацией население завоеванных стран, и это бы имело гораздо больший эффект, если бы не совершенно противоположное поведение гестапо и СС.

Что касается тактики, то Бломберг поспособствовал развитию и в этой сфере. Хаммерштейн сохранил старую наступательную доктрину германской армии, не имея для ее реализации ни материальных ресурсов, ни новой техники. Бломберг же еще в Восточной Пруссии и экспериментировал с новыми формами тактики, более реалистично признавая превосходство средств обороны и пытаясь использовать их для наступления. Ведь вместо того чтобы атаковать хорошо укрепленные позиции противника, можно выманить его, заставить перейти в опрометчивое наступление, завести в ловушку, а затем воспользоваться замешательством в его рядах, чтобы нанести решающий удар. В качестве приманки можно использовать ложное отступление или неожиданное наступление с фланга, угрожающее коммуникациям противника. Возможности такого «ложного хода», сочетающего наступательную стратегию с оборонительной тактикой — как щит и меч, — поразили меня еще во время изучения кампании Шермана в Джорджии, а в последующих своих книгах я описал эти принципы в отношении современной войны. Именно благодаря интересу Бломберга к этим принципам и произошла наша первая встреча.[1]

Бломберг лучше большинства генералов того времени признавал новую концепцию мобильной войны с танками, выполняющими историческую роль кавалерии. В британской армии эта концепция встречала гораздо меньшее понимание за исключением разве что королевского танкового корпуса. Еще больше энтузиазма проявил Рейхенау, который сам перевел несколько моих книг, хотя и не настолько восхищался концепцией бронетанковой войны, как Гудериан и Тома, принимавшие непосредственное участие в создании немецких бронетанковых войск начиная с 1934 года.

Триумф немецкой тактики и немецкой бронетехники в первые два года войны заставляет с горькой иронией признать неэффективность мер по разоружению страны, побежденной в предыдущей войне. В принципе с материальной точки зрения они были эффективными. Все немногие попытки немецких генералов уклониться от них выглядели жалкими и не приносили результата. Процесс восстановления военной мощи Германии не представлял реальной опасности до тех пор, пока нацистское правительство открыто не отказалось от ограничений мирного договора. Именно нерешительность победителей на том этапе позволила Германии вновь стать грозной силой. Еще более важно то, что ей пришлось начинать практически с чистого листа, когда в результате насильственного разоружения она избавилась от устаревшего оружия 1914–1918 годов, а союзники между тем его сохранили. Морально устаревшее снаряжение привязывало их к старым методам и заставляло переоценивать свои силы. Когда германская армия приступила к широкомасштабному перевооружению, в ней оказалось больше свободного места для развития, для внедрения новых видов оружия и идей.

Появлению новых идей в немалой степени способствовала и другая навязанная победителями мера — упразднение генерального штаба. Если бы ему позволили существовать в своей прежней форме, в своей прежней громоздкой оболочке, он бы сохранил свою инертность и неповоротливость, как и другие генеральные штабы. Но загнанные в подполье его сотрудники освободились от административной рутины и сосредоточились на разработке конструктивных идей для будущего устройства — тем самым они и лучше подготовились к войне. Любую подобную военную организацию можно уничтожить как физическую структуру, но нельзя прекратить ее деятельность в качестве мыслительного органа — мысль запретить нельзя.

Таков был общий результат широкомасштабного разоружения Германии после Первой мировой войны: он расчистил дорогу для более эффективной модернизации, когда сложилась политическая обстановка, благоприятная для перевооружения. Ограничения в степени модернизации были скорее следствием внутреннего консерватизма и конфликтующих интересов, нежели внешних, навязанных стране ограничений.

Фрич

Положение Бломберга как министра обороны позволяло ему развивать новую тактику и преодолевать сопротивление более ортодоксальных генералов, которые в этом отношении мало отличались от своих коллег в других странах, особенно во Франции. Но слабость его положения в роли «буфера» не давала ему широко распространить свои идеи, да и распространялись они не так быстро, как могли бы. Когда в конце 1933 года Бломберг попытался поддержать назначение Рейхенау на место начальника сухопутных войск вместо Хаммерштейна, то встретил противодействие со стороны старших офицеров. По их совету Гинденбург выбрал генерала фон Фрича, разностороннего солдата, представлявшего более консервативную школу как в политическом, так и в военном отношении. Фрич до некоторой степени признавал ценность танков и авиации, но считал эти новые рода войск выскочками и старался сохранять их подчиненную роль. Более того, генерал Бек, ставший впоследствии начальником генерального штаба, к танковым «революционерам» относился почти так же критично, как и к «нацистской революции». В результате военная организация Германии, хотя она и находилась впереди других стран по созданию механизированных частей, оставалась компромиссом между старыми и новыми схемами.

Вернер фон Фрич, будучи относительно молодым штабным офицером, с 1920 по 1922 год служил под началом генерала фон Зекта в министерстве рейхсвера, разрабатывая новую организацию. Затем перешел в армию, где начал с командования батареей, а закончил начальником штаба в Восточной Пруссии. В 1927 году он вернулся в министерство рейхсвера в качестве помощника Бломберга, который заведовал оперативным управлением. Там он отвечал за разработку плана быстрого нападения на Польшу в случае войны, предусматривавшего одновременную оборону на западе, чтобы не допустить вмешательства Франции. Впоследствии это вылилось в план, осуществленный в 1939 году, хотя и с более широким размахом и благодаря механизированным войскам с большей скоростью.

В донацистский период Фрич проявил не свойственный немецким офицерам старой закалки дипломатический талант в общении с депутатами-демократами, задававшими неудобные вопросы по поводу увеличения военного бюджета и причин, по которым ограниченная в размерах армия должна содержать такой большой штат офицеров. Фрич стал настоящим мастером разговоров на такие скользкие темы, и у него прекрасно получалось убеждать не вмешиваться в эти дела. Он знал, как тактично заткнуть рот — взывал к патриотизму, играл на слабостях или завоевывал дружбу. Будучи по природе холодным и сдержанным, он мог проявить теплоту и очаровать при необходимости.