Понедельник — пятница

— По порядку, — строго повторил Байков.

Наконец Ткачев разобрался, что к чему. С иностранного судна на берег была отпущена команда, и один (может, матрос, а может, кто из начальства) потихоньку попросил этого парня вынести сумку. Небольшую такую сумку вроде спортивной. За двадцать пять рублей. Ну, парень и клюнул на четвертак.

— Вынес?

— Вынес.

— А потом?

— Вот, Елка… дядя Зосим то есть, увидел.

— Вижу, с сумкой прется и иностранцу передает, — объяснил Байков. — Тот ему с ходу четвертной, а сам в такси… Спрашиваю этого дурачка: ты здесь чего крутишься? Ну, вот он и сказал…

— Номер такси запомнили?

— Нет, не сообразил, — вздохнул Байков.

— Того моряка узнать сможешь? — спросил Ткачев у парня.

— Смогу, — уныло ответил парень. — Длинный такой. Носатый.

— Носатый, елка-палка! — передразнил его Байков. — Ты четвертной-то выкладывай. У иностранца, понимаешь, наш четвертной взял, елка-палка. Эх…

Парень полез в ватник и достал смятую бумажку. Ткачев остановил его. Погоди. Потом. И пошел за разрешением на осмотр. Явно таскают контрабанду. А часовому у трапа «иностранца» придется дать на всю катушку. Он должен был заметить, что моряк передал сумку…

Вернувшись, Ткачев спросил:

— Сумка была легкой?

— Тяжелая, — уже охотно ответил парень. — Всю руку оттянула, зараза.

Ткачев не спешил. Сначала надо было установить личность носатого. Решили подождать до вечера, когда команда вернется на судно. Сидели в ожидалке, где перед работой обычно собираются грузчики, глядели в окошко, и наконец парень крикнул: «Вот он!»

Все произошло быстро и просто. Под матрацем в кубрике Ткачев сразу нашел сотни три книжек, и все религиозного содержания. «Жизнь отца Иоанна Кронштадтского, пересказанная для детей», «Бог всюду», «Евангелие от Луки с полезными советами». Потом, уже вернувшись на ОКПП, Ткачев раскладывал эти книжки, усмехаясь про себя — одни названия чего стоят! «Приду опять», «Научи нас молиться», «Атомный век, и чем он кончится». Не выдержал, перелистал эту брошюру — ну, так и есть: «Апокалипсис! Конец света!..»; «Не бойтесь, что тело ваше превратится в легкий прах. Не бойтесь, что не останется тени вашей. Земля грешна. Зато душа ваша предстанет в храме Господнем нетленной и не тронутой огнем Атомного Дьявола».

Надо будет зайти во второй район, найти Байкова, поблагодарить. Молодчина, это уже не первый раз он помогает пограничникам. И мужик славный. Солдат. Вся правая щека — сплошной шрам. Должно быть, когда зашивали, не очень-то заботились о красоте. Ткачеву стало жалко, что они так плохо знакомы. Обязательно доложу начальнику ОКПП — грамоту бы дать Байкову.

Люба позвонила сама.

— Что же вы не заходите, Вася? Володька был на берегу трое суток, искал вас, искал… Он что-то привез вам, можете получить в любой вечер.

— Спасибо, — сказал Ткачев и подумал, что неловко идти, когда Храмцова нет дома, и тут же выругал себя: какой идиотизм! — Спасибо, — повторил он, — очень люблю подарки. Сегодня же буду.

Его поразило, как все изменилось в доме Храмцовых. Дело было не в новых обоях и не в новой мебели, а в том спокойном ровном уюте, который так быстро смогла создать Люба. И сама она, в простеньком пестром халатике, показалась ему вовсе не такой, какой он видел ее дважды, но внутренняя настороженность все-таки не проходила.

Люба немножко суетилась. Сейчас будет чай и пирог. Правда, пирог вчерашний — она пекла его к отъезду Володьки. Вот подарок. Смотрите пока. Она ушла на кухню, и Ткачев раскрыл большой сверток, уже заранее зная, что там. Так и есть — два альбома, Сезанн и Модильяни. Сумасшедший Володька! Ткачев-то знал, каких это стоит денег. И все-таки его тронуло, что Володька привез ему эти альбомы.

— Он вернется через месяц, — говорила Люба, расставляя чашки. — Хотите хорошего вина? Володя привез, французское. Где вы пропадали эти дни?

Ткачев качнул головой: служба. Как раз на эти дни его перевели в аэропорт, он дневал и ночевал там.

— Жаль, — продолжала Люба, — у нас было весело. А вот когда он уходит в рейс, я первые дни не знаю, куда девать себя. И работа плохо помогает…

— Работа? — не очень-то вежливо, с удивлением спросил Ткачев. — Вы работаете?

Люба засмеялась, откидывая голову.

— А вы что же, считаете меня просто мужней женой? Наверно, если бы я не работала, вообще можно было бы сойти с ума.

Это она сказала уже иначе, не то с грустью, не то с каким-то осуждением самой себя. Ткачев внимательно поглядел на Любу — она не заметила его взгляда.

Ткачеву показалось, что Люба захотела чуть приоткрыться с той доверительностью, которая может существовать между не очень хорошо знакомыми людьми. Конечно, она знала, как дружны ее муж и Ткачев, а это, в свой черед, словно бы обязывало ее стать рядом с Храмцовым в его привязанности. Отсюда, должно быть, и первое желание приоткрыть перед Ткачевым что-то в себе.

Он промолчал, потому что один раз уже был не очень-то вежлив сегодня, удивившись, что Люба работает. Его настороженность как рукой сняло. Ему было приятно все — на коленях раскрытый альбом, на столе чай, пирог с капустой и початая бутылка вина. Он даже подумал: быстренько же ты раскис, дружок!

— Тетя Лина пишет? — спросил он. — Как она там?

— Хорошо, — быстро ответила Люба, словно давно ожидала этого вопроса и уже знала, как на него надо будет ответить. — Вам приветы в каждом письме. Вот, — не вставая, она протянула руку и взяла с тумбочки листок бумаги: — «Здесь уже тепло, цветут яблони…» Нет, дальше: «Как живет Вася Ткачев, не женился ли, хватит ему в холостых ходить, он в душе человек семейный…» — Люба оборвала чтение. — Ну, так когда же мы на вашей свадьбе гулять будем?

— Для свадьбы мне не хватает одного, — шутливо буркнул Ткачев. — Невесты. Всего-то навсего.

— Хотите, я вас познакомлю с женщиной? — спросила Люба. — Она врач, мы вместе работаем.

— Ну, зачем, — махнул рукой Ткачев. — Французы говорят, что мужчина должен самостоятельно выбирать три вещи: трубку, галстук и жену. Вот уйду летом в отпуск, вернусь с новыми силами и…

— И опять утонете в своей работе, — перебила его Люба. Вдруг она поставила локти на стол и подперла ладонями голову. — Мне нравится, когда люди счастливы. Володька рассказывал вам что-нибудь обо мне?

— Нет, вы для меня с неба свалившаяся.

— Я была девчонкой — голод, блокада, столько смертей… Сама выжила чудом. А потом Магнитогорск, госпиталь, раненые, раны, кровь… Я долго думала: почему так? Честное слово, я мучилась так же, как они. Спасение было в одном: найти свое, личное, пусть самое маленькое, счастье и удрать в него от всех этих бинтов, костылей, рассказов о войне. Я знала, что Володька влюблен в меня, но он-то был подростком тогда, а я уже девушкой, которой не давали проходу…

— Погодите, — остановил ее Ткачев. — Если вам трудно…

— Ну, что там! Это если вам интересно…

— Интересно, — кивнул Ткачев.

Он знал, что люди, рассказывая о себе, часто пытаются приукрасить себя и свою жизнь. Здесь же, в том, что говорила Люба, все было предельно откровенным, особенно это признание — желание удрать в личное счастье, желание, которое, что там ни говори, даже годы спустя после войны выглядело не очень-то порядочным. Впрочем, подумалось Ткачеву, может быть, я не все пойму и приму сразу, потому что я мужчина, а она женщина, и это — ее естественная слабость. Не все могут стать Зоей Космодемьянской или Лизой Чайкиной. Он не перебивал Любу.

— Можно было пуститься во все тяжкие. У нас некоторые сестры гуляли и пили — забывались… Мне это было тоже отвратительно.

Она встала, подошла к окну и отвернулась, охватив плечи руками. Ткачев не знал, что это ее любимая поза и любимое место — у окна.

— Я потом вам объясню, почему рассказываю все это. Вы ведь удивляетесь, верно?

— Немного, — признался Ткачев.

— Так вот, представьте себе теперь — молодой мужчина, майор. Война шла к концу, и я могла не бояться, что он погибнет, — ему надо было еще долго лечиться. Я знала, как Володьке было тяжело узнать, что я выхожу замуж, но уже ничего нельзя было поделать. Мы уехали к его родителям. Муж так и не вылечился…

Ткачев кивнул. Люба не видела этого — она не оборачивалась.

— И здесь все кончилось. Я была при нем прачкой, кухаркой, уборщицей.

Она обернулась. Ткачев, сняв очки, начал протирать их: так он мог хотя бы не глядеть на Любу.

— Молчите и осуждаете? — снова усмехнулась она. — Но это потому, что вы не знаете женщин, Вася. А теперь я объясню вам, почему рассказала все это.

— Ну, об этом я и сам догадался, — сказал Ткачев. Ничего неожиданного в Любе для него уже не было. Володька Храмцов ее вполне устраивал. Ну, месяц в море, зато потом несколько дней или неделя того самого счастья, о котором она мечтала. Ради этого стоило потерпеть месяц. — Значит, вы…

Она предупреждающе подняла руку.

— Да, да. Я еще не могла, не успела отойти от всего, что со мной было, а он торопил, настаивал… Я сказала ему, что внутри у меня пока, как в холодильнике. Но вы же знаете Храмцова… И вы обо всем догадались тогда, на свадьбе. Вы и еще тетя Лина. Я от нее тоже ничего не скрывала. Вы относитесь ко мне настороженно — ну что ж, вот вам вся правда. Но, может быть… — Люба неожиданно всхлипнула, — может быть, с ним…

Ткачев встал. Его вдруг охватила странная жалость к этой запутавшейся в самой себе женщине.

— Конечно, — пробормотал он, — ну конечно же, с ним все должно быть иначе. — И вдруг закончил с отчаянной решимостью: — Но, знаете, строить свое счастье на несчастье другого человека…

— Я сама жалею об этом, — тихо сказала Люба. — Но ведь я тоже человек… И не сердитесь на меня…

Он осторожно тронул Храмцова за плечо и глядел, как тот просыпается — медленно, с трудом, как бы не понимая еще, где это он, и кто его будит, и почему здесь Ткачев. Потом резко поднялся и сел.

— Васька? Что случилось?

— Ничего, — сказал Ткачев и ткнул пальцем в бумажку над кроватью: — Ты же просил разбудить тебя в двенадцать тридцать, а сейчас двенадцать тридцать.

Храмцов потянулся всем большим грузным телом и вдруг легко засмеялся — совсем как ребенок, которому приснился хороший сон и поэтому он возвращается в явь, в сегодняшний день, вот так, со смехом…

2

глава

ВТОРНИК

ЛЕНЬКА

Обычно Байков приходил в порт за час до своей смены. Это стало привычкой. Пока получишь у диспетчера наряд на бригаду, пока перекинешься с кем-нибудь в коридоре шуткой, пока расставишь людей, час и пройдет. А во вторник он опоздал и появился у диспетчера минут за пятнадцать. Тот удивился: проспал, что ли, Зосим? Байков хмурился. Ну, проспал. Ребята, наверно, тоже с ног валятся. Сам знаешь, какой вчера был день.

Вчера кончили грузить «Ладогу». Теплоход пришел из Австралии с шерстью, выбился из графика, стояночное время у него было — пятьдесят часов. Иначе опоздает в рейс — и тогда в европейских портах поплачивай штрафы… Пришлось навалиться. К тому же судно было загружено черт знает как: в одном трюме девятьсот тонн, в других по четыреста или того меньше. Куда только смотрел стивидор там, в Сиднее, и наш второй помощник «Ладоги»? Вот Байков и проспал от усталости. Что на сегодня?

В наряде было — шестой причал, «Джульетта» — груз не трудный. А вот потом — грузить тракторы, это дело серьезное. Недавно помяли одну машину, пришлось писать в наряд замечание, и комплексную выработку бригаде не засчитали.

Байков почти бежал в ожидалку, хотя чего бежать — и так уже опоздал безнадежно. К тому же не мальчик бегать, за пятьдесят как-никак.

Генка Брукаш, сукин сын, обязательно поинтересуется с невинным видом — не подзагулял ли вчера дядя Зосим? Завел племянничка! Вадим Лохнов выскажется насчет ненадежности будильников. Галка Калинина тоже стала с ними сущей язвой и тоже сморозит что-нибудь на его счет. Он слишком хорошо знал их всех.

Байков остановился и перевел дух. Ничего, пусть подождут. А я приду как ни в чем не бывало. Задержался у начальства. Скажу — дело деликатное, дамские шубки, их двумя пальчиками выгружать надо. Вот она, «Джульетта». На палубе мается вахтенный. Значит, так: хватит двух крановщиков. Четверо на автопогрузчики. Остальные в трюмы. Работать будем на два хода — это он решил, уже входя в ожидалку.

— Живой, — сказал кто-то с облегчением.

— Не загуляли вчера, дядя Зосим? — Конечно, это Генка.

Байков поглядел на Лохнова.

— Будильник подвел? — спросил тот. — Ему бы на пенсию…

— Петуха надо завести, дядя Зосим, — добавила Калинина.

— Ну, — сердито спросил Байков, — все высказались, елка-палка?

Надо было переодеться. На работу он приходил в отутюженной куртке с четырьмя узкими бригадирскими нашивками, в белой рубашке и непременно с галстуком. Однажды в бригаду привели каких-то иностранных журналистов, и те не поверили, что он ходит на работу таким франтом каждый день. Накинулись на Галку: еще бы! Женщина — грузчик, ну, не совсем грузчик, а крановщица, но все-таки… «Мадам, вам, наверно, невероятно трудно, не правда ли?» Хорошо, Галка за словом в карман не лезет: хмыкнула и кивнула на кран: «Хотите, одной рукой вместе с вашими редакциями подниму?»

Когда Байков переоделся, в ожидалке оставалась только его бригада. И никто больше не трепался — так уж у Байкова было заведено: пока не началась работа, треплитесь, а наступает смена — попробуй только.

Итак, шубки и станки. Шубки пойдут «пакетами». Краны работают малыми стрелами. Ясно? Байков поглядел на часы — еще пятнадцать минут потеряно, надо же было так проспать…

— Пошли.

Ребята выходили, бросая окурки в железный ящик с водой, — на территории порта курить запрещено. Перед Байковым шла Галя, он видел ее рыжие волосы, выбивающиеся из-под защитного шлема, и вдруг с тоской подумал, что скоро им расставаться. Начальство помаленьку убирает женщин-крановщиц. Конечно, Калинина поднимет шум, но ничего не поделаешь. Не женская работа. А так-то сказать, кто из мужиков дает на кране две сотни циклов? Да и он сам скоро уйдет на складскую бригаду: что ни говори — возраст…

Здесь, в кабине «вашингтона», ей было привычно все, даже пучок раскрашенного ковыля, засунутый в щель между окном и рамой. Ее сменщик был украинец и привез из отпуска целую охапку ковыля, а этот засунул вот сюда, «шоб степом пахло». Ей же здесь принадлежало маленькое зеркальце, в которое время от времени можно было взглянуть на себя.

И там, за стеклянными стенами кабины, тоже была все привычно. Сверху открывался порт, белые, желтые, серые надстройки судов, стоящих у причалов, вода, деревца, не ставшие деревьями на каменистой земле, и камни, жирные и черные от мазута. Порт был разным. Он мог быть очень красивым в хорошую погоду и очень унылым, когда лили дожди и наваливались низкие, разлохмаченные тучи. Она любила его в ясные дни, когда каждое судно отражено в воде и флаги по-праздничному ярки, а чайки летают вровень с кабиной, совсем близко, будто стараясь разглядеть ее, Галю.

Сейчас у нее было еще несколько минут, пока не откроют трюмы, — и она могла оглядеться. Она знала только этот порт — Храмцов рассказывал ей о других: о том, как остро пахнет луком и чесноком в Александрии, о черных чайках в Бомбее, о том, как поймал меч-рыбу в порту Санта-Крус… Храмцов! Он был где-то рядом, совсем близко. Вон невысокое красное здание портнадзора; должно быть, он сейчас там, сидит и играет в шахматы с кем-нибудь из лоцманов, ждет, когда надо будет выводить очередное судно. Храмцов… Ей нравилось называть его так, по фамилии, чуть растягивая буквы. Храмцо-о-ов…

Она включила питание, тронула рукоятку поворота, и кабина начала плавно разворачиваться вместе со стрелой. Ее трюм — первый. Надо подвинуть кран чуть вперед. Колонка передвижения — сбоку слева, и рука сама находит черный круглый шар на ней. Кажется, завяжи глаза, и все равно она сможет работать.

Автопогрузчики уже на месте. В кабине ближнего крана — «кировца» — круглая физиономия Генки Брукаша. Он тоже подал кран чуть вперед и теперь улыбается, развернув его к «вашингтону». Так всегда. «Не могу сидеть к даме спиной», — обычно треплется он. Что ж, Генка оказался способным учеником. Курсы курсами, а потом она еще месяц обучала парня своим секретам. Только подумать — свой ученик! Забавно. А ведь был Генка когда-то дерьмом, фарцовщиком, и, если б не дядя Зосим, сидеть бы ему не в кабине крана, а в тюремной камере.

Впрочем, думать об этом уже не было времени. Вон Ленька Чеботарев поднял руку в огромной, как у хоккейного вратаря, рукавице. Галя тронула левый контроллер, отпустила тормоза — стрела пошла вверх…

Байков работал внизу, в трюме, и сам стропил груз. Во втором трюме это делал Лохнов, и бригадир был спокоен за него, а больше доверять некому. Может, он перегибает, конечно. Но что поделать, так спокойнее самому. Прошлой осенью Ленька Чеботарев неправильно застропил мешки с сахаром-сырцом, они рухнули на причал. Несколько мешков порвалось, и пришлось смывать сахар водой из шлангов. А зимой грузили бочки с нежинскими огурцами, и тоже один из стропалей недоглядел — бочки полетели в трюм. Хорошо еще, никого не придавило. Вот с тех пор Байков и стропил груз сам. Так быстрее, чем каждый раз проверять. Правда, при случае он не прочь был поворчать, что вот в других бригадах стропали как стропали, а у них — раскоряки какие-то, и ребята начинали шуметь: сами же не доверяете! Тогда он тыкал коротким пальцем в сторону воды и напоминал: «Рыбка небось до сих пор ваш сахарок жрет, елка-палка!» Конечно, непорядок, что он делает не свою работу. Но ежели тебе за чужую небрежность не засчитают комплексную и всю бригаду лишат премии, — это порядок?

Особенно трудно доставалось ему, когда шла на экспорт кислота. Ее грузили в тридцатилитровых бутылях. Тут уж Байков даже Лохнова не подпускал, и боже упаси, если не наденешь очки и перчатки, резиновый передник и сапоги: не пустит на борт да плюс к тому — выволочка.

Эти шубки, конечно, чепуха, и вполне можно было бы не торчать здесь, но Байков по опыту знал — к такому грузу надо приглядываться особо, и не ошибся.

— Постойте-ка, — остановил он грузчиков. На одной из коробок отошла фирменная наклейка, и Байков сказал: — Эту в сторону.

Да, стропалей придется погонять. Настоящий экзамен им устроить, что ли, как школярам? Не может же он и все бумаги вести, и за техникой безопасности следить, и людей расставлять, и делать еще бог знает сколько дел. Вроде вот этого — следить за сохранностью груза. У него глаз тертый — голову на отсечение, что одной, а то и двух шубок в коробке не хватает. Сперли в порту отправления.

— Эту тоже в сторону. Смотри — край надорван, а ты тащишь.