Понедельник — пятница

Никакой пышной свадьбы не было. Из загса они вернулись на проспект Огородникова, к Храмцовым. Тетя Лина хлопотала у стола. Должны были прийти еще четверо — капитан «Донца», старпом и кто-то из приятелей Храмцова по мореходке.

Как это часто бывает, догадка пришла неожиданно. Просто где-то в мозгу вдруг замкнулась цепочка разрозненных наблюдений, и он мог легко раскрутить эту цепочку назад.

Да, еще там, в машине, его поразило спокойствие, с которым Люба ехала в загс. Спокойствие, и легкая насмешливость, и даже, пожалуй, какая-то привычность ко всему происходящему. Как будто ее вовсе не волновал этот шаг. И еще — хоть бы одно ласковое движение, один взгляд! Не было ни того, ни другого, он бы заметил. Счастлива ли она? Или просто уступила Володькиной настырности? Он не мог ошибиться: никакой любви в ней нет. Ему стало не по себе оттого, что он это знает, а Володька не знает и ничего нельзя ему сказать и тем более исправить.

Гости галдели за десятерых и поднимали тост за тостом, кричали «горько!», и Ткачев видел, как Люба подставляла Володьке свои ярко накрашенные губы — с той же едва уловимой привычностью и ленцой, которые уже были знакомы в ней Ткачеву…

«Может, я просто завидую?» — думал Ткачев. Он решил выпить сегодня как следует: все-таки свадьба друга… «Может, все это мне только кажется, и я веду себя точь-в-точь как на осмотре очередного «иностранца»?» Тетя Лина пошла на кухню за пирогами, он поплелся за ней уже под сильным хмельком и поэтому не очень соображающий, зачем ему надо на кухню.

— Давайте я вам помогу, — сказал он.

— А что мне помогать? — засмеялась тетя Лина. — Вот, неси пирог, если хочешь. — Она протянула Ткачеву блюдо с нарезанным пирогом, но Ткачев не уходил. — Господи, — удивилась тетя Лина, — да ты никак перебрал, Васек?

— Есть малость, — согласился он. — Извините. В такой день вроде бы положено.

— Для меня, Васек, этот день — трудный, — очень тихо сказала тетя Лина.

Он не удивился, но спросил:

— Почему? Почему трудный? Устали?

— Не того я ждала, — сказала она. — Будет ли Володька счастлив? Ведь бросился, как в воду, вниз головой.

«Значит, — снова подумал он, — я не ошибаюсь». Лучше было бы, конечно, ошибиться… Теперь, когда ему все стало ясно, он старался не глядеть на Любу, будто она могла догадаться, что он понял, подглядел то, что никому не положено… Дружки Храмцова — те радовались от души, и пили, и уже скинули свои форменные куртки — в комнате было жарко, только Ткачев сидел, положив локти на стол и уставившись в свою тарелку.

Он ощущал боль почти физическую. Хотелось встать, подойти к Любе и сказать: «Зачем же вы согласились, если не любите его? Ведь это же ложь, и вы начинаете со лжи…» Он встал. Ему пора идти. Лечь и выспаться как следует. Завтра с утра на службу. Храмцов пошел проводить его до дверей, помог надеть шинель:

— Слабак же ты, Васька!

Он кивнул:

— Ага, слабак, да еще какой! Ну, будь счастлив, старина!

Они обнялись, и вдруг Ткачев всхлипнул.

— Ты чего?

— Пьяненький. К тому же насморк, — объяснил Ткачев.

Ему показалось, что вот именно сейчас они прощаются, и это уже надолго, и теперь Володька Храмцов уходит от него куда-то далеко-далеко…

— Ты словно бы не рад за меня, — сказал Храмцов.

«Значит, все-таки заметил? И уж если он заметил, значит, Люба тем более».

— Ну, отчего же, — пробормотал Ткачев.

Ему было отвратительно кривить душой, но попробуй поступить иначе. Из-за открытых дверей доносился рокочущий басок капитана «Донца»: «Я всегда знал, что у моего штурмана отличный вкус, Любочка. Но откуда у вас такой ужасный?» Там засмеялись, и Храмцов, услышав шутку капитана, тоже засмеялся, открывая перед Ткачевым дверь на лестницу. Нет, он был счастлив. Счастлив по-настоящему. И нельзя было сказать ему все, что отзывалось в Ткачеве и тревогой и болью.

«Впрочем, — подумал он по дороге, — все, может, обойдется, и будет хорошая семья, особенно если пойдут ребятишки». Он шел и слушал, как под ногами поскрипывает снежок, распахнул шинель и с удовольствием почувствовал прикосновение морозного воздуха. И мало-помалу тревога начала проходить. Просто ему очень захотелось, чтобы все у Володьки получилось именно так.

Недели через две или три после свадьбы Люба вспомнилась Ткачеву по такой далекой ассоциации, что впору было самому удивиться…

Время выдалось трудное. По Ленинграду гулял грипп, многие контролеры болели, и Ткачеву приходилось подменять заболевших. Он устал, осунулся, сам чувствовал себя плохо — дальше некуда! — но старался держаться. Аспирин, горчица в носки на ночь да чай с малиной хоть немного, да помогали. Хорошо, еще зимняя навигация: зимой всегда тише. «Иностранцы» вообще появлялись редко. Было неожиданностью узнать, что на нашем пассажирском судне прибывает группа туристов из Европы. Нашли время! Март, в Ленинграде все течет, грипп, а они катаются. Впрочем, их частное дело. Но он бы в такую пору сидел дома…

Туристы проходили через таможенный зал, и Ткачев стоял в стороне. Его дело было — документы.

Да, совсем неплохо было бы посидеть дома хоть одну недельку — просто отдохнуть, просто почитать, а может быть даже выбраться в театр. Сто лет не был в театре! И в Эрмитаже не был бог весть сколько времени. Странно: все рядом, все под боком, в нескольких автобусных остановках — Эрмитаж, БДТ, Русский музей, Филармония, — а поехать туда целая проблема, будто надо собираться в другой город.

Он даже малость позавидовал этим туристам: они увидят то, на что у него самого давно не хватало времени. И тут же подумал, что о свободной недельке незачем даже мечтать: вот-вот весна, и, стало быть, работы будет еще больше.

Эти мысли отвлекли его, но все-таки он обратил внимание на молодого мужчину, рано располневшего и заметно лысеющего, и тренированная память как бы сама открыла его паспорт, который Ткачев просматривал полчаса назад: мистер Дин Болл. Казалось, мистера Болла не интересовала судьба его чемоданов, которые стояли на тележке вместе с другими. Все туристы старались быть поближе к своему имуществу, то ли опасаясь за него — мало ли что, то ли желая скорее пройти таможенный осмотр, а Болл сидел в отдалении, нога на ногу, курил длинную сигарету, и вид у него был такой, будто он не понимал, зачем вообще приехал сюда. Но все-таки несколько раз он кинул взгляд на свои чемоданы — так, очень быстро, быстрее, чем полагалось бы человеку, обеспокоенному за их сохранность.

Ткачев подошел к таможеннику и тихо сказал:

— Дин Болл.

— Хорошо. — Он перелистал пачку заполненных деклараций и протянул Ткачеву одну — декларацию Болла. Все чисто. Ничего запрещенного в перечне.

Ткачев поглядел на иностранца и наткнулся на его напряженный взгляд…

Теперь он был почти уверен, что не все так уж чисто. Впрочем, Болл сразу справился с собой. Он даже глаза прикрыл, будто собирался вздремнуть, пока не кончатся эти нудные таможенные формальности.

Его багаж осматривали последним. Он подошел к столу, открыл один чемодан, второй. Таможенник, не дотрагиваясь ни до чего, попросил поднять белье, открыть футляр с электробритвой. Спасибо. Что здесь? Одежда, замшевая куртка и под ней какие-то коробки.

— Что в коробках?

— Лекарства.

— Вы нездоровы?

— Да.

— Пожалуйста, откройте коробки.

Он слабо пожал плечами, начал открывать коробки. Флаконы, флаконы и опять коробки помельче с яркими этикетками и латинскими названиями лекарств. Ткачев, стоявший рядом, не выдержал:

— Вы сами пользуетесь женскими противозачаточными препаратами?

Болл сдержанно улыбнулся ехидному вопросу и не ответил.

— Вы не объявили эту аптеку в своей декларации. Ведь не станете же вы утверждать, что везете ее для личного пользования? — спросил таможенник.

— Только для личного пользования.

— На одну неделю — столько лекарств? И, по-моему, от дюжины разных болезней.

— Вам придется оставить эти лекарства у нас, — сказал таможенник. — На обратном пути заберете.

Болл стоял подавленный, понурый, как не выучивший урок ученик перед учителем.

Вот вроде бы и все. Болл послушно выгружал коробки — и опять на какую-то секунду Ткачев уловил его игру. Слишком понуро и слишком послушно держал себя Болл. Ведь он понимал, что все обошлось и лекарства ему вернут, могло быть и хуже… Должен же он был хоть на мгновение обрадоваться тому, что все обошлось, черт подери!

— Одну минуту, мистер Болл, — сказал таможенник. — Я попрошу вас вынуть из чемоданов все.

Сейчас тот возмутится. Скажет, что это уж слишком. Что ему и раньше говорили о неумеренной подозрительности советских властей. Или не попрет на рожон? Контрабанда, хоть и паршивенькая, но все-таки обнаружена…

Болл снова пожал плечами. Пожалуйста. Только он не понимает, что еще нужно таможеннику. Он и раньше слыхал о неумеренной подозрительности… Ага, так оно и есть. Сказал все-таки!

Таможенник уже осматривал чемоданы. Двойного дна в них быть не может. Чемоданы одинаковые, сделаны из пластика. Он прикинул на руках их вес — вроде бы разницы нет. Проверил швы. Странно: швы новенькие, незатертые, незагрязненные, особенно снизу, а чемоданы уже поездили со своим хозяином — оба в наклейках бельгийских, французских и голландских гостиниц… «Вряд ли человек будет заведомо нарываться на неприятности ради такого мелкого бизнеса с лекарствами, — думал Ткачев. — Сколько он мог выручить за них? Ерунду, конечно. И все-таки пошел на это… Впрочем, зная, что крупного наказания не последует».

Таможенник закрыл чемоданы и попытался поставить их на спинку стула так, чтобы спинка пришлась точно посередине. Но чемоданы не сохраняли равновесие и заваливались на одну сторону.

— Придется сделать вашим чемоданам небольшую операцию, мистер Болл.

Теперь он был уверен, что не ошибся. Лекарства — отвлекающий момент. И мистер Болл скис уже по-настоящему. Он стоял бледный, с округлившимися глазами, совсем непохожий на того Болла, который полчаса назад сидел в сторонке, равнодушно покуривая.

Перочинным ножиком таможенник подцепил нитку и начал рвать шов. Он не торопил себя и не пытался догадаться, что обнаружит там — платиновые или золотые пластинки или что-нибудь из «пищи духовной». Да, так и есть — брошюрки, тесно напиханные под обрез чемодана. Издание НТС — «Народно-трудового союза», белоэмигрантская писанина.

Брошюрки были в обложках. Скопировано до мелочей: «Библиотечка журнала «Огонек». М. Пришвин. „Рассказы об охоте“». И портрет Пришвина. Ткачев разозлился. Он очень любил Пришвина, и то, что эти антисоветские брошюрки были покрыты портретом Пришвина, казалось поганым вдвойне. Его не обрадовало, что он не ошибся и нашел-таки этот «багаж». Теперь у мистера Болла будут неприятности другого сорта — но какая же погань!

— Ладно, — сказал Ткачев, не замечая, что говорит по-русски. — Складывайте свое имущество обратно, мистер Болл. — И махнул рукой, сообразив, что иностранец не понимает. — The inspection is over[4].

Вот тогда или чуть позже ему и подумалось о Любе и о том, что у нее есть свой тайник, куда Ткачев только заглянул, и то ненадолго, а Володька — тот ничего не заметил.

Он подумал о Любе с неприязнью, и это ощущение удивило его самого: с чем сравнил! «Что там ни говори, она — жена моего друга, и хватит думать обо всем этом…»

Он не предполагал, что обнаруженные им брошюры — только «первые ласточки» (хотя грешно было называть их ласточками даже в кавычках). На оперативном совещании у начальника ОКПП он узнал, что НТС резко активизировал свою работу и готовит (а верней, уже начал проводить) крупную акцию по заброске в СССР антисоветской литературы. В Прибалтике пограничники находят воздушные шары с контейнерами, набитыми изданиями НТС. Подобные брошюры перехвачены контролерами одесского ОКПП. А Ткачев слушал и испытывал странное недоумение. На что же рассчитывают они? Посеять в чьих-то душах неверие или враждебность к Советской власти? Да много ли найдется таких? А Советской власти уже тридцать семь лет, и выдерживала она такое, перед чем иные государства рушились сразу. Выходит, тридцать семь лет ничему не научили господ из НТС. «Проникновение в души», «медленное расшатывание» — ну что ж, пусть тешатся надеждой…

Голос начальника ОКПП, проводившего совещание, доносился до него как бы издалека: «…повышать бдительность… оттачивать чекистское мастерство…». Он отлично понимал все это сам, быть может, не говоря себе таких слов, и думал о другом: «Ах, сволочи! На антисоветчине — портрет Пришвина!..»

После совещания можно было пойти домой — опять принять аспирин, выпить чаю с малиной и выспаться хорошенько. Он и так не спал почти сутки. Но сначала надо забежать в магазин. Дома — шаром покати, а в столовую не хочется. Сейчас многие опасаются ходить в столовую из-за гриппа. Лучше самому наварить макарон и поджарить какую-нибудь котлету.

Так он и сделал.

В магазине было людно; в кассу и к прилавкам стояли очереди. Он встал в одну из очередей; сзади раздался женский голос: «Вы крайний?» — он обернулся, чтобы ответить «последний», и увидел Любу.

— Здравствуйте.

— А, Василий… Не знаю, как по отчеству…

Казалось, она похорошела еще больше. Ей очень шла и белая шаль с серебряными нитками, и мутоновая шубка, и вовсе не трудно было догадаться, что и шаль, и шубку ей привез Володька. Тогда, в такси, на ней была обыкновенная ленторговская шляпка и простое пальто…

— Пожалуйста, — пропустил ее вперед Ткачев. Он мялся; ему вовсе не хотелось разговаривать с Любой после того, что он угадал в ней, и самым естественным вопросом в этом положении было: «Как живете?»

— Нормально, — ответила Люба. — Володя в рейсе, на днях вернется, а тетя Лина уехала к сестре в Днепропетровск.

— Надолго?

— Видимо, насовсем. Квартирка-то у нас тесная, сами знаете — однокомнатная.

И снова Ткачеву стало холодно. Володька согласился, чтобы мать уехала из Ленинграда? И для Любы это — «нормально»?

Очевидно, она догадалась, о чем думал Ткачев, и добавила:

— Она давно собиралась к сестре. Больная женщина, кроме тети Лины, у нее никого нет…

Это прозвучало как оправдание и подтверждение догадки: значит, не захотела жить с невесткой.

— А как вы? — спросила Люба.

— Так. Работаю…

— Заходите как-нибудь.

— Как-нибудь, — ответил он.

А теперь домой, домой! Его начало знобить, едва он вышел из магазина на улицу, на слякоть. «Кажется, все-таки заболеваю. Совсем ни к чему». Едва он вошел в квартиру, соседка сказала, что звонили со службы, просили срочно позвонить. Что там еще стряслось? Он снял трубку — ответил оперативный.

— Ты как себя чувствуешь?

— Ну, — засмеялся Ткачев, — наверно, тебя мое здоровье волнует не с медицинской, а с деловой точки зрения?

— Да. Понимаешь, у нас еще трое больных прибавилось. А тут еще одна коробка на подходе. Не мог бы ты…

— Ладно, — сказал Ткачев, — буду.

На этот раз пришел смелый «торговец» — одно из немногих иностранных судов, которые отваживались ходить в Ленинград за ледоколом. Впрочем, льда было мало; на Балтике он и вовсе стаял — зима оказалась на редкость теплой. Морозы держались всего какую-нибудь неделю.

Все таможенные и пограничные формальности были выполнены быстро, и Ткачев вернулся на ОКПП: через два часа предстояло выпустить одно наше судно. Эти два часа вполне можно вздремнуть на диване. Офицеры часто дремали здесь, когда оказывалось «окно». И опять его разбудил оперативный:

— Подъем, лейтенант. Сны потом досмотришь.

— Что? — Ткачев торопливо отогнул рукав кителя: неужели проспал два часа? Нет, всего час. — Ну, не совестно тебе будить хорошего человека?

— Там двое пришли, потолкуй с ними, — сказал оперативный. — Они в коридоре ждут.

Ткачев застегнул воротник, пригладил волосы. Чувствовал он себя отвратительно, в голове гудело, от усталости или простуды. Кто там пришел? С кем толковать? О чем толковать? Он открыл дверь в коридор.

Парня в ватнике и солдатской шапке-ушанке он видел впервые. Вторым был грузчик из второго района Зосим Степанович Байков, член добровольной народной дружины.

— Здравствуй, лейтенант, елка-палка, — сказал Байков, еще с порога протягивая руку. — Вот, дурачка привел. По вашей части дело.

— Вы садитесь, — пригласил Ткачев.

— Валяй, выкладывай, елка-палка, — сердито сказал парню Байков. — Пиджачком-то не прикидывайся!

Парень скинул шапку, мял ее, и физиономия у него была растерянная, в красных пятнах. Он начал говорить, и Ткачев ничего не понял. Какой еще матрос? Что поднести? Ты по порядку давай.