Понедельник — пятница

Да, так вот — стропали. Странно: самое, можно сказать, узкое место. Вадим Лохнов скоро уйдет из бригады, кончает институт. Двое настоящих стропалей ушли еще прошлым летом, тоже кончили институт и теперь работают в пароходстве. Однажды Байков застал их, всех троих (Лохнов и те двое), за спором с ребятами из другой бригады. «Чудики! Дадут вам сто двадцать или сто тридцать рэ в зубы — и радуйтесь! Где вы еще по два куска отломите?» Два куска — это две сотни. А бывает и больше. Конечно, о чем говорить, хорошие деньги. У грузчика, если он даже «метелкой машет», то есть сидит без работы, и то три рубля семьдесят одна копейка гарантированных за смену.

А его студенты наседали: дескать, неужели смысл жизни только в том, чтобы ухватить за хвост жирную деньгу? Интересный был спор. Вадька такое сказал, что уж, наверно, на всю жизнь запомнится. «Бывает, — сказал он, — у человека карман полный, а душа нищая».

— И эту в сторону, — распорядился Байков.

Ясно же, вскрыли коробку! Клейкая лента прикреплена небрежно, видимо спешили… Сейчас обеденный перерыв, надо позвонить в таможню, предупредить — пусть подойдут к концу смены. Наверняка наберется еще три или четыре вскрытых коробки.

Так оно и оказалось.

Вместе с таможенником он пошел к капитану. В шести коробках не хватало девяти шубок. Капитан разнервничался и несколько раз перечитал акт, прежде чем подписать. Вызвал помощника. Маленький человечек с узким лицом вошел в салон, глаза неспокойные, — взял акт, прочитал и сразу успокоился. Байков ничего не понимал из их разговора — должно быть, помощник сказал: нам-то что, пусть отвечает порт отправления или фирма, — так, во всяком случае, подумал Байков об их разговоре. Ну конечно, им-то какое дело? Что увезли, то и доставили. Капитану, наверно, просто неприятно, что в его порту так лихо воруют, вот и все.

Смена кончилась в четыре.

Пока оформляли акт о недостаче, Байков задержался на судне, и бригада ушла. Только его тальманша передавала какие-то свои бумаги складскому тальману, и Байков, проходя, кивнул: «Тоже глядите в оба, елка-палка». Сейчас можно вымыться, переодеться — и домой: вечером по телевизору будут передавать матч.

Он вошел в ожидалку и не сразу узнал человека, сидевшего у окна. Тот сидел против света и поднялся, когда Байков вошел.

— Зосим Степанович, я к вам.

— А, — узнал наконец Байков, — извини, руки у меня грязные.

— Ничего.

Ткачев пожал ему руку — вот, пришел по старой памяти, есть один разговор. Байков кивнул.

— Здесь никого нет, никто не помешает. Давненько же мы не встречались.

— Да, — сказал Ткачев. — Давненько.

— Уже капитан? — удивился Байков. — А я ведь тебя лейтенантом в последний раз видел, елка-палка.

— Растем, — усмехнулся Ткачев.

— Грамотку вашу храню, храню, — довольно сказал Байков. — Нашли тогда чего-нибудь?

— Нашли, — ответил Ткачев, доставая «Беломор».

Они закурили. Байков мысленно поторапливал капитана. Конечно, неловко спрашивать, зачем он пришел. Скажет сам. И все-таки поторапливал про себя. Понимать же надо: «Зенит» играет со «Спартаком». Байков схитрил.

— Сегодня мы тоже кое-что нашли, — сказал он. — На «Джульетте» шубки работали. Девять штук недостача. Гуляет уже кто-то в наших шубках, елка-палка.

Казалось, на Ткачева это не произвело никакого впечатления.

— Вот какое у меня дело, Зосим Степанович, — как-то неуверенно начал капитан. — Есть у вас в бригаде тальман…

— Нонка, что ли?

— Да. Ашрапян.

— Есть такая.

Он не удивился вопросу Ткачева и тому, что капитан интересуется Нонкой, — до него тоже доходили всякие слухи. Контрабанда, может быть? Он лично ничего не замечал. К нему уже обращались из водного отдела милиции. Приходил вот сюда же один симпатичный паренек, но интересовался другим: с кем Нонна встречается? А что он мог ответить? Однажды пошел с женой на концерт в Дом культуры моряков и встретил там Нонку с двумя троглодитами. Сама — в парчовой паре, юбчонка это самое место чуть прикрывает, и троглодиты соответственные — волосатые, с бороденками, в бабских жабо. Жена Байкова даже сплюнула в сердцах. Вот и все. Да вон она, Нонка, из окошка видно — вон пошла…

Но Ткачев даже не поглядел в окно.

— Я знаю, что ничего определенного…

— Ничего, елка-палка. Разговоры идут, а…

Нет, в милиции уже кое-что знали, и Ткачев тоже знал. Мелкий бизнес, кофточки всякие, зажигалки, барахлишко — все, что можно пронести на себе, не вызывая подозрений у вахтеров. И парней ее знали. Тоже мелочь, человечишки. Десятку оторвут и радуются. Но ведь коготок увяз — всей птичке пропасть. Сегодня рады десятке, завтра захотят две… Конечно, можно было бы профилактировать эту троицу, вызвать, потолковать по душам, — а что предъявишь? Оскорбятся, сыграют в невиновных — и все. Разве что притихнут на время.

Ткачев докурил папиросу и встал.

— Возьмите ее в оборот сами, — сказал он. — Плохо будет, если проморгаем девчонку.

— Хуже некуда, — согласился Байков. — Я ее нашей крановщице Калининой доверю.

— Гале рыжей? — улыбнулся Ткачев, и бригадир покосился на него: вот это служба — все знает! Но Ткачев засмеялся. Не надо удивляться, просто здесь работает его сын. Байков удивился еще больше. Как сын? В его бригаде такого не было.

— Приемный, — уже торопливо объяснил Ткачев. — Леня Чеботарев — вот он и есть мой сын. Ну, будьте здоровы, Зосим Степанович. Вы на матч торопитесь? Я тоже…

Сейчас Леньке было двадцать четыре, а Ткачев знал его шестнадцать лет. Ленька достался ему совсем маленьким. Это случилось через полгода после того, как женился Храмцов и когда была трудная зима. В том году Ткачеву все-таки повезло — ему дали отпуск в июле, в самый разгар навигации. Учли, сколько ему пришлось работать зимой, когда добрая половина офицеров на ОКПП болела гриппом.

Конечно, он мог поехать в любой дом отдыха погранвойск — в Одессу, Ливадию или Гагру, или еще куда-нибудь. Ему полагалась бесплатная путевка. Но приходили письма из Боровичей, от тетки: письма были по-стариковски тоскливые, тетка просила приехать… Он набил чемодан книгами, купил удочку и все, что к ней полагалось, и выписал литер до Боровичей.

Вечером позвонил Храмцов.

— Профессор, мы тебя ждем.

Он сказал: не могу, уезжаю, поезд уходит в ноль пятьдесят с Московского, пока доберешься…

— Ладно, — сказал Храмцов, — я забегу ненадолго. У меня самого времени всего ничего. На трое суток пришли.

Он появился очень скоро, и сразу же Ткачев уловил в нем какую-то перемену. Он подумал: когда Володька звонил, у него был веселый, бодрый голос, а теперь сидит кислый, хотя между его звонком и приходом было от силы пять минут. Конечно, и за одну минуту может что-то произойти. Например, можно поругаться с женой.

— Поругался с женой?

Храмцов поглядел на него и усмехнулся:

— Шерлок Холмс! Не поругался, а поспорил — все-таки разница. — Он не хотел говорить на эту тему. — Как живешь, Профессор? Куда рейс? И даже с удочками?

— Да вот… — неопределенно сказал Ткачев.

— Завидую, — помотал головой Володька. — Устал — спасу нет. В Индийском нас потрепало не приведи бог. Четыре дня между водой и небом. На что уж я крепкий, а и то кишки вымотало. Полкоманды пластом лежало…

И по тому, что он начал говорить вовсе о другом, не дожидаясь ответа на свои же вопросы, Ткачев снова почувствовал перемену — впрочем, что ж! Ведь и поспорить тоже можно по-разному. Отсюда и настроение.

— А с женой чего не делишь? — шутливо спросил Ткачев. — Или мало месяца на разлуку? Я тут был у вас… Спасибо за альбомы, ненормальный ты человек.

— Ладно тебе, — отмахнулся Храмцов. Он немного помолчал, как бы раздумывая, стоит или не стоит рассказывать Ткачеву о споре с женой. — Воет моя, — все-таки сказал он. — Требует, чтобы я на берег сходил. Не может ждать. Устала, говорит, ждать. Да ты же знаешь теперь…

— Знаю, — кивнул Ткачев. — Но ведь она тоже знала, что выходила замуж за моряка, а не за сторожа с овощной базы. Вообще-то у нас с твоей женой был разговор.

— И хорошо, что был. Честно говоря, я очень жалел, что мы с тобой… ну, не разошлись, а начали жить как-то враздрай. Я же понимал, что это из-за Любы.

— Нет, из-за тебя, — с неожиданной резкостью сказал Ткачев и увидел, как у Храмцова удивленно поднялись брови, нагоняя морщины на лоб. Он не понял ни этой резкости, ни этого обвинения. — Из-за твоего отношения к матери, если хочешь точнее.

«Вот оно что», — подумал, отворачиваясь, Храмцов. Он может дать честное слово, что не хотел отъезда матери. Она настояла на этом сама. Он просил ее скорее вернуться, мать отказалась. «А ведь он оправдывается», — с досадой подумал Ткачев.

— Меня, Володька, не это покоробило. Даже не покоробило, а потрясло, если хочешь… Ведь Люба сказала: «Квартирка у нас маленькая», — понимаешь?

— Действительно, небольшая. — Тут же Храмцов спохватился: — Ты что же, осуждаешь меня? Ну, по-честному?

— Если бы у меня была мать… — тихо сказал Ткачев и не договорил. Он испугался, что вот сейчас они могут поссориться, но останавливаться уже нельзя, надо сказать все до конца, иначе опять на душе будет какой-то нехороший осадок, будто трусость взяла верх. — Я бы мать не отпустил, — резко закончил он.

— Она не маленькая девочка. Попробуй не отпустить.

— Но и ты не маленький мальчик.

— Тебе не кажется, что у нас ради встречи немного не тот разговор? Хоть бы рюмку предложил старому другу, что ли…

Ткачев с досадой открыл дверцу буфета. Вот рюмка. Водки нет, есть вино. Пей. А как живет мать — ты знаешь? Ах, только по письмам? И не догадываешься, что теперь она все равно не напишет тебе всей правды? Он говорил это со злостью, уже не стараясь скрывать ее. Храмцов выпил несколько рюмок подряд — наливал и пил, не морщась, ничем не закусывая, словно желая как можно скорей захмелеть. А Ткачева раздражало еще и то, что он не понимал: в тягость Володьке этот разговор или нет… И не думает ли он сейчас: «А, да болтай ты, Профессор, что хочешь. Жизнь есть жизнь, в ней случается и не такое. Ну, не захотели две женщины жить вместе — обычная, если подумать, история».

— Выходит, ты добр только к одному человеку — к Любе, — резал Ткачев. — Мелко живешь. Я давно думал о тебе, о твоей жизни, Володька. Мелко — вот что получается.

Храмцов криво усмехнулся: это я — мелко? А кто пошел работать во время войны, вместо того чтобы протирать штаны на школьной парте? Даром, что ли, медаль с той поры — «За доблестный труд»? Ткачев согласился: да, верно, недаром.

— А потом ты видел, как я учился, — пар шел! — говорил Храмцов, и Ткачев снова согласно кивал: да, все так, все правильно. И учился не для карьеры, ты не карьерист — ты просто знал, что это нужно не только тебе одному, что ты сможешь дать людям больше. А потом? А потом успокоился, вот что. Деньги в кармане — отчего не пожить для себя?

— Человек не имеет права жить для себя?

— Смотря как.

— Не ешь, не пей, в кино не ходи — отдай билет соседу… — Храмцов поддразнивал его, и тогда Ткачев подумал: да, не в тягость ему этот разговор. Пройдет мимо. Жаль: станем далекими. Он постарался успокоиться. Незачем зря тратить нервы.

— Я говорю о другом, и ты великолепно понимаешь, о чем именно. Нельзя подчинять себя мысли о собственном благополучии, если… если при этом, например, надо расстаться с матерью.

Храмцов продолжал поддразнивать друга, хотя начал злиться сам и под скулами заходили тяжелые желваки. Вот как! А я, между прочим, о шкуре белого медведя мечтаю. Нельзя? Он уже захмелел малость. Больше нечего выпить? Знал бы — принес. Так вот, как насчет шкуры белого медведя?

— Значит, не хочешь серьезно? — сказал Ткачев. — Наверно, у нас с тобой больше такого разговора не будет.

— И хорошо, Васька, и не надо, — махнул рукой Храмцов. — И аллах-то с ним. Ну, а насчет того, чтобы мне сойти на берег — как?

Ткачев пожал плечами. В конце концов, это его личное дело.

— Люба хочет маленького женского счастья, — сказал он. — В это понятие она включает и мужа всегда под боком. Что ж, может, ты и дашь ей ее маленькое счастье — а вот как насчет большого?

— Все слова, Профессор, — вздохнул Храмцов. — Прости, проводить не могу. Спешу принести жене маленькое счастье.

— Боюсь, что ты…

Храмцов встал и поставил рюмку. У него было хмурое, чуть покрасневшее от выпитого лицо. Казалось, он нарочно встал, чтобы Ткачев не успел договорить. Он высился над маленьким Ткачевым — широкоплечий, мощный, — но в самой его фигуре чувствовалась усталость.

— Ладно, Вася, хватит, пожалуй, — сказал он. — Не надо меня поучать. Сам ученый. Ты поезжай, отдохни, подумай над поплавком, что мне тут наговорил…

Он хлопнул дверью — значит, все-таки разозлился. Пусть.

Вдруг до Ткачева дошло: а ведь мы поссорились! Но рано или поздно, а такой разговор все равно должен был состояться. Ему было трудно носить в себе невысказанное. А сегодня он высказал все. Или почти все.

Теткин дом стоял над самым обрывом. Внизу терла обмелевшая Мста, и сверху, с обрыва, были видны серо-зеленые пряди водорослей, вытянувшихся по течению. Мальчишки стояли посреди реки и тягали пескарей да плотву — кошкам на радость.

Ткачев сам удивлялся: как он мог даже думать о каком-нибудь доме отдыха!. Что за жизнь была здесь, у тетки! Спи сколько влезет; просыпаешься, а у тетки уже холодненькое молочко наготове. Купайся вволю, а потом — книжки, еще не читанные и потому каждая как открытие. Всего и забот — прополоть да полить грядки в теткином огороде, но это даже не забота, а удовольствие — дарить жизнь будущим огурцам да помидорам.

За рекой был танцевальный павильон, и каждый вечер ровно в семь, хоть часы проверяй, там начинали крутить одну и ту же пластинку:

Ты скажи, скажи, Иванушка, Ненаглядный милый Ванюшка, Отчего ты не торопишься Королеву рассмешить?..

Песня была глупая и, казалось, могла осточертеть, но Ткачев только посмеивался и даже ждал, когда заведут пластинку «Ты скажи, скажи, Иванушка», — ага, семь часов!

И как хорошо, как славно было сидеть на камне, подобрав под себя ноги. Удочка в руке, мелочь берет не спеша. Если не клюет вовсе — тоже не беда, книжка с собой, а на берегу — белый, как манная крупа, разогретый солнцем песок…

Не мешают даже мальчишки, которые часами плещутся в речке. Воды им — до пупа, а удовольствия — океан. На берег их, наверное, трактором не вытащишь. Один кричит другому: «Видел американский поплавок?» — «Нет». — «Гляди!» Мальчишка встает на дно руками, ноги торчат над водой — это и есть, должно быть, американский поплавок. «А ты русский видал?» — «Валяй!» Другой мальчишка тоже ныряет, но над водой виднеется только его голая мокрая попка. И Ткачев, и мальчишки хохочут — потом они уплывают далеко-далеко по течению, к мосту… И опять летняя тишина с отдаленными голосами, криками петухов да слюдяным шелестом стрекоз.

Только через неделю Ткачев пошел в город. Не в кино, а просто так. В Боровичах он не был давно, с детства, и теперь не узнавал многого. Не было этого Дома культуры с лестницей, вдоль которой на бетонных тумбах стояли бюсты: Маяковский, Пушкин, Лермонтов и почему-то Пржевальский… Не было такой нарядной толпы, вышедшей на улицы в этот предвечерний час.

Ткачев шел, сворачивая на забытые улочки, вымощенные керамической плиткой. Вовсе не удивительно, что старые дома стали такими маленькими. Просто я сам тогда был маленьким, вот они и казались большими…

С улочек он свернул в парк, в зеленый полумрак, и удивился тому, что здесь было малолюдно. Пустовали скамейки. Издали он заметил парочку — девушку и солдата. Они целовались, и солдат придерживал спадающую фуражку. Отпускник, подумал Ткачев. Не надо мешать. Он свернул на боковую аллею; здесь было еще темней, и парочки сидели на каждой скамейке. Его провожали нетерпеливыми взглядами — да проходи ты скорее! Мы-то не мешаем друг другу, а ты один, ты лишний. И пожалуйста, не подсаживайся к нам. Найди себе пустую скамейку и сиди на ней хоть до утра… Он проходил; и сразу за спиной раздавались шушуканье, приглушенный смех и будто вздох облегчения — ну, слава богу, прошел…

Обычно в такие минуты собственное одиночество воспринимается особенно остро, но сейчас Ткачевым владело странное ощущение уже виденного. Как будто бы он уже проходил когда-то вот по такому парку, наполненному тихими голосами и приглушенным девичьим смехом, а потом с ним что-то случилось, но что именно — он не помнил. И теперь он занервничал, ускорил шаг — таким явственным стало предчувствие того, что должно вот-вот случиться. Встреча? С кем? Он никого не знал здесь, и его тоже никто не знал. Знакомиться на улице он не любил и не умел. Что за чепуха это предчувствие! Или мечта? Тогда совсем глупо. Просто меня так настроил парк, эти влюбленные, вот и все. Впрочем, вспомнил Ткачев, кажется, Лу Синь говорил: «Мечта — это не то, что существует, но и не то, чего не может быть».

С ним ничего не случилось, и предчувствие прошло. Он посидел на свободной скамейке, выкурил папиросу — а теперь пора домой. Он снова вышел на узкую улочку…

Она круто сворачивала, и Ткачев едва не сбил с ног ребенка. Тот стоял за углом и, приподнимаясь на цыпочки, приклеивал к стене какую-то бумажку. Мальчишка растерялся, дернулся, видимо хотел убежать, но понял, что бежать бесполезно, этот дядька все равно догонит его, — и прижался к стене.

Ткачев поглядел на бумажку. Ему пришлось нагнуться — в сумерках трудно было сразу увидеть, что там. Это был рисунок. Человек со страшной, размалеванной красками физиономией, растопыренными руками и ногами. В одной руке бутылка, в другой — палка. И подпись: «Это дядя Костя». Мальчишка стоял и сопел. Ткачев отвернулся от рисунка и провел ладонью по стриженой голове мальчишки.

— Вот оно что! — сказал Ткачев. — Пьет и бьет?

— Да, — тихо ответил мальчишка. — Я сейчас сорву.

Он потянулся к рисунку, но Ткачев остановил его. Не надо срывать. Пусть висит. Пойдем. Это кто такой — дядя Костя? Мальчишка объяснил: мамин брат, они живут у него. Голос у мальчишки был еще испуганный, он словно не верил, что ему не попало.