Балкон на Кутузовском

– Да нет, необычно, немного неожиданно, но я привыкну… Только вот интересно, что наш Вова на это скажет? – Алена стояла, замерев, и рассматривала потеки на свежепахнущей краской стене.

– А что скажет? Ему понравится, он любит эксперименты…

В общем, черную стенку так и оставили. На ней победно повесили большую фотографию Хемингуэя в свитере крупной вязки, любимого и модного в то время американца – да, был культ папы Хэма, – и портрет самого Роберта, набранный из разноцветного стекла, но очень точно и интересно сделанный, можно сказать, выдающийся. Портрет этот подарил какой-то молодой художник с надписью на обороте: «Молодому поэту от не менее молодого художника!».

А молодые что? – хотя не такие уж они были и дико молодые – обоим за тридцать, зрелые, красивые, сильные!

Роберт вовсю писал, стихи перли из него, и казалось, что он их только записывает, словно кто-то диктует свыше и водит по бумаге его рукой. Когда приспичивало, ну знаете, так бывает, когда срочно, во что бы то ни стало, все бросить и пойти писать – не до разговоров, не до дел, не до еды, свербит – он запирался в комнате с черной падающей стеной, закрывал дверь, резко щелкая английским замком, и проходил к окну, где стоял его небольшой письменный стол. Несколько минут он собирался, словно переходя из одного состояния в другое, устаканивался, задумывался, глядя в оконные облака.

Их комната выходила во двор, довольно тихий, если не считать детских криков. Но крики добавляли реальности, и Роберта это совсем не смущало. Он брал сигарету, а их в течение дня было очень много (Алена только умоляла не курить натощак), щелкал зажигалкой и слегка щурился, закуривая и глубоко вдыхая дым. Так, с прилипшей к губе сигаретой, и начинал писать, хмурясь и щурясь от дыма и рифм, писал, прочитывал, смотрел в окно, не видя ничего, кроме неба, словно считывая именно с него необходимые слова. Опять читал, вычеркивал, обводил какие-то особо важные для него моменты, бубня про себя и в который раз прикуривая одну сигарету от другой.

И вот, после некоторой ватной, почти вакуумной тишины из кабинета раздавался мягкий стрекочущий звук пишущей машинки, звук очень родной и успокаивающий, фоновый, похоже вечный. Тогда почему-то казалось, что он будет слышаться всегда, что он должен слышаться всегда, без этого никак. А как можно было представить жизнь без запаха лепешек, которые жарила Лидка, без ее шуток и тыканья локтем в бок рядом стоящего, без низкого, чуть хрипловатого, но такого родного смеха Алены, без чуть слышного «ох-ох-ох, боже ты боже», когда вставала, кряхтя, Поля. И этот стрекот пишущей машинки, в котором уже прослушивался определенный стихотворный ритм, поначалу рождавшийся именно так, без слов, лишь мягким приглушенным шелестом железных буквочек по резиновому валику. Пишущая машинка оживала и позванивала, когда Роберт за нее садился. Без его хозяйского прикосновения стояла себе неподвижно бездушным куском железа в гордом одиночестве посреди стола, а стоило Робе сесть и положить на нее руку, заправить под черный матовый валик простой бумажный лист, как машинка вздрагивала и начинала чуть слышно поерзывать и дребезжать, словно чувствовала родную душу. Она всегда с восхищением соглашалась со всеми его буквами, радостно оставляла их отпечатки на листке, но иногда от волнения что-то пропускала и тогда, совсем разнервничавшись, бывало, зажевывала весь лист целиком…

– Ничего, моя хорошая, ничего… – говорил с ней Роберт, как если бы это была какая-нибудь умная понимающая животина, собачка например, глядящая на хозяина преданными глазами, или попугай какой, знающий слова и выражения. – Ничего, ты только лист отдай. Тааак, вооот, получается… Молодчина…

Бумажный лист, услышав такое, стыдливо вылезал из внутренностей машинки. Пусть и немного измочаленный и испачканный чернилами, но вылезал же.

– Ну и хорошо, не порвался, и ладно…

Роберт аккуратно заправлял другой, машинка радостно позванивала, словно виляя хвостиком, и работа начиналась снова.

***

«Дорогие наши Вера Павловна и Иван Иванович!

Большое спасибо за поздравление, очень тронули вы нас вниманием, спасибо еще раз!

У нас здесь шли очень серьезные дела: 7 и 11 февраля у Робы были авторские вечера. 7-го – в Телевизионном театре, где мест 820, а было публики 1000 человек. Оба отделения Роберт читал свои стихи сам – почему-то не приехал чтец. Но было очень здорово! А 11-го – в Театре эстрады (1300) человек, пришло 1500! Тоже читал 2 часа 15 минут один, на сцену летели записки, публика была очень внимательной, в зале не было ни одного свободного места, люди даже стояли в проходах!

В общем, Робка ходит именинником. Очень жаль, что никого из вас не было. Я поздравляю вас с его огромным успехом!

В субботу летим в Венгрию. Роба целыми днями пропадает в ЦК. Изучает материалы по Венгрии, говорит, что их целые горы.

Катя ходит в садик, мама болела, сейчас поправилась.

Пишите, целую всех крепко,

Алена».

Мама Роберта, Вера Петровна, все никак не появлялась на новой квартире сына, жила сначала в Петрозаводске, потом уехала оттуда далеко, аж под Днепропетровск, со своим мужем-полковником и сыном-подростком. Переписывались. Часто. Раз в одну-две недели уж точно. Чтоб свои новости рассказать, просьбы прописать и сыновьи послушать. Вера Петровна устроилась врачом в психбольницу, да не в самом городе, а на станции Игрень. Никаких особых подробностей сыну первое время не выдавала, врач и врач. Потом, видно, собралась с силами, написала. Оказалось, что место это, Игрень, тяжелейшее, проклятое, страшное, собственно, и само название отсюда пошло, если с татарского перевести – проклятие. Работать туда никто не ехал, и с кадрами после войны в больнице были проблемы. Вот Вера Петровна и отправилась паковать вещи прямо из райкома, куда пришла, как коммунист, за советом, где больше всего нужны врачи. Там ей в подробностях об Игрени и рассказали…

Было это заведение для душевнобольных одним из самых крупных и оснащенных в довоенное время, да и с врачами тогда проблем не было, на нехватку кадров никто не жаловался – сотня человек медицинского персонала на три тысячи больных в год, вполне достаточно. Наоборот, медики ехали сюда, чтобы попасть на работу, со всей страны – тут тебе и дома-квартиры дают, и ясли-школы пожалуйста, пользуйтесь, и кинозал, и клуб, и даже техникум для медсестер, поди плохо! Но длилась такая богатая жизнь недолго – началась война, немцы вошли быстро и почти без боя, продвинулись от границ, заняли все территории вокруг, беспрепятственно въехали в больницу, осмотрелись, моментально поняли, что к чему, и предложили главврачу всех его подопечных порешить, предать, так сказать, смерти, они ведь инвалидов и душевнобольных за людей не считали. А если, мол, приказ не выполнишь, сказали, то и весь медперсонал под пули ляжет. Согласился главврач, побоялся перечить, слабый оказался человечишка. Многие медики выступили против такого ужаса, так их заодно с больными и постреляли. Шли врачи на расстрел вместе со своими пациентами, мысленно прощались с жизнью, но подопечных своих продолжали успокаивать как могли, хотя те не до конца понимали, зачем их к ямам-то ведут… Как выяснилось потом, расстрел был самым гуманным исходом. Некоторым страдальцам потом делали смертельные инъекции, которые действовали не сразу, а медленно и болезненно умерщвляли бедолаг в течение нескольких суток. Были и такие, которых отправляли в морозильную камеру и замораживали заживо.

Порешили там, в Игрени этой, полторы тысячи человек.

После массового убийства немцы превратили больницу в концлагерь… А как война кончилась, наконец, и жуткое место это освободили, то снова потихоньку стали наполнять заведение душевнобольными, что, мол, больнице простаивать… Но врачи в большинстве своем ехать туда отказывались. На Игрень? Нет. Проклятое это место.

А вот Вера с семьей поехала и осталась. А кто, если не она? Убежденный член партии, она всегда просилась на передовую. Ну вот и прибыли, распаковались. Дали им троим сначала комнату, а потом, через пару месяцев, задумали они свой первый в жизни дом построить и на земле жить, больно уж климат в этом проклятом месте оказался благодатный. Жарко, Днепр рядом, все цветет-благоухает. Вот и решили осесть, не испугавшись такого страшного места, факт остался фактом, о чем Вера Петровна сообщила сыну в письме: «Набегались, хватит, пора остановиться. Сколько нас после войны помотало, ни угла своего, ни топчана, ничего, все койки у хозяев снимаем да тюки с места на место перевозим, а уж и сами-то немолодые. Решили тут, на Игрени, построиться. Здесь не совсем больница, а вроде как небольшой, хоть и почти пустой город – дома, улицы, хозпостройки, магазин, свой стадион даже имеется, и все это окружает лес. Иногда, правда, страшновато становится. Идешь по улице рано утром на работу, и ни души, вроде как еще во сне идешь. Тишина, пустота, даже собаки не лают и птицы не поют… Не по себе становится. Но пройти совсем недолго – пять минут пешком, и уже на месте, в отделении. Еще больничное начальство обещало помочь со стройматериалами, участок нам уже выделили. И не просто участок – часть сада, тут и яблони, и вишни, и сливы, есть место для огорода. Буду банки крутить и вам отправлять на зиму. А вы летом сюда будете приезжать здоровья набираться».

Вот такие новости получил Роберт от мамы. С одной стороны, порадовался за нее, пора ей с отчимом уже устаканиться где-то, сколько можно шататься по стране, не имея собственного дома, а с другой – никому Игрень не нравилась, сохранялось чувство, что что-то здесь не так. Или, опять же, казалось после стольких ужасных слухов и вполне правдивых рассказов. Но маме пока там нравилось, придраться было не к чему, потихоньку она там обжилась и даже стала собираться в Москву впервые сына навестить.

А в Москве на Кутузовском дым стоял коромыслом, по вечерам заваливались гости. Никогда никого не звали, не звонили и не приглашали, что, мол, такого-то во столько-то ждем на огонек, приезжай, народ честной! Ни к чему это было, да и зачем? Гости и так приходили ежедневно. Друзья-приятели, прознавшие адрес Крещенских – Киреевских, близкие и не очень и даже часто не всегда знакомые, а знакомые знакомых, но раз пришли, не выгонять же. Время было какое-то широкое, что ли, и, казалось, не особо торопливое. В этой совместной неторопливости и разгуле и происходило что-то очень важное и основополагающее, очень доверительное, творческое и необходимое для всех. Художники дарили хозяевам и гостям свои наброски, которые делали тут же, на обеденном столе, притаскивая с собой листы ватмана, рисовали карикатуры на всех присутствующих, а после устраивали шутейные аукционы. Поэты, молодые, смешные, ранние, в белых сорочках и узких черных галстуках, читали стихи, свои и чужие, обсуждали, хвалили, осуждали, выпивали. Да все выпивали, чего уж там! Лидка, словно знатная местная алкоголичка, по нескольку раз на дню бегала на угол в ларек, причем детей, Аллу и Роберта, одних за питьем не отпускала. В ларьке продавщица ее всегда узнавала, кивала, но запаха спиртного от покупательницы никогда не чувствовала. «А смысл тогда водку покупать в промышленных количествах», – думала продавщица. Потом, когда в Лидкиной жизни появился Федор Степаныч, она с радостью передала эту функцию в его крепкие мужские руки.

– Детям лишь бы что подешевле, молдавскую сивуху накупят и рады, что дома батареи стоят! Молодые еще, о здоровье не думают! Не количеством надо брать, а качеством! Никак не получается внедрить им культуру питья! – сокрушалась Лидка другу, вспоминая свои молодые годы.

Поэтому она сама стала покупать гостям спиртное. После одного говорящего случая. Однажды Алла с Робой притащили в дом два ведра с портвейном, два настоящих, эмалированных ведра с подозрительно пахнущим гнусным пойлом. «Откуда, – спросила, Поля, – такое изобилие? Откуда такая необычная тара? Вы уверены, что это для людей?» Оказалось, что по дороге домой из Переделкино Алена с Робом на Киевском вокзале случайно набрели на густую очередь к цистерне со спиртным. Из перегарных помятых мужиков, сбежавшихся на знакомый сивушный запах со всей округи. Молодежь думала недолго, ведь гости, как обычно, были уже на пороге, а угощать нечем, вот очередь и заняли. Отстояв положенное, прикупили… Володька Гневашев, друг еще с института, самый главный пробовальщик, вдумчиво понюхал жижу, чуть ли не макнув голову в ведро, блаженно улыбнулся и прошептал:

– Оно, родное! Оно! Высший сорт! Быстро выпитый стакан не считается налитым! – и звучно сглотнул, дернув мощным кадыком.

…Отравились этим волшебным напитком тогда все. Причем проняло народ быстро, в результате чего на несколько суток был засорен сортир, заляпан любимый балкон и вся квартира уделана плохо переваренным мясом, которое так старательно, долго и с любовью готовила Поля, чтобы порадовать гостей.

– Лидка, нам еще крупно повезло, что у нас тут никто не умер и не ослеп! А был бы технический спирт, все, нас всех бы повязали, а Катюля наша росла бы в приюте! Да, одна голова хорошо, а с мозгами лучше! – Поля вскинула брови на Алену. – Ты меня вгоняешь в гроб и даже глубже!

– Бабуль, ну что ты такое говоришь! Там же была обычная продажа, от винзавода! Просто на заводе не успевают разлить в тару и продают цистернами. Мы ж квас из цистерны покупаем, и ничего страшного не происходит! Я ж не дурочка, я все узнала прежде, чем занимать очередь. Цистерну пригоняют по четвергам, там разведенный винный концентрат. Роба в очереди у местных поспрашивал. Все очень достойно – вода, спирт, специальные какие-то ароматизаторы, сахар, лимонная кислота. Мужики сказали, что продукт со знаком качества, что они каждую неделю впрок покупают! Я ж не враг себе, бабуль!

– Тогда чего ж твои гости закуски не выдержали после такого вина со знаком качества? Это ж полноценное азу! Из кулинарии! Чернослив! Лук! Морковь! Даже пряник! – трагически перечисляла она. – А как же, для кисло-сладкого мяса нужен пряник, а вы думали! И все в унитаз! Мгновенно, мать моя! Ничего полезного в организм не успело перейти! Ну как так-то? Достойное вино, говоришь? Легче было не готовить, силы не тратить, а все сразу в мусорное ведро! И поэтому не спрашивайте меня, как прошел день! Он прошел безвозвратно! Азохен вэй я завтра буду что-то готовить на эту ораву! Куш мир ин тохас!!

Поля успокоиться никак не могла, все ахала и вздыхала, теребя край скатерки и снова и снова перечисляя ингредиенты невозвратно ушедшего азу:

– Я ж пряничек у соседей заняла, чтобы в соус добавить! Я ж кроме пряника душу туда вложила! И эту душу в унитаз! Всю без остатка!

– Бабулечка, ну не переживай ты так, – Алена подошла и обняла бабушку, звонко чмокнув в макушку. – Все равно же это в конце концов спустилось бы в унитаз в другом виде… Рано или поздно – какая разница?

– Как? И это говорит моя любимая внучка! Я не верю своим ушам! Что мы сейчас обсуждаем? Говно?

– Мы обсуждаем неудавшуюся жизнь твоего прекрасного тушеного мяса… – попыталась сострить Алла.

– Закрой рот с той стороны! Ты считаешь это смешным? Я таки не считаю! Я считаю смешным покупать на вокзале сивуху! Из цистерны! Как какой-то бензин! В толпе алкашей и неудачников! И потом тащить это через весь город в открытых ведрах, чтоб все видели, чем занимается моя внучка! И ты находишь это смешным? Травить как тараканов приличных гостей, которые пришли в мой дом? Это же самый что ни на есть позор на мою седую голову! И кого только я воспитала? И до чего только я дожила? Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Что я теперь соседям скажу? Мне с вами не нервы надо иметь – канаты! Толстые железные канаты!

– Мам, не шебурши, уймись! К чему такой скандал? Все же хорошо закончилось! – Лидка продолжала драить унитаз и одновременно успокаивать мать. – Никто ж не пострадал, отравились немного, с кем не бывает?

– А что это ты мне тут говоришь против ветра? Как это никто не пострадал? Пострадала лично твоя мать! Опозорена на весь дом! Теперь будут думать, что я готовлю так, что всех тошнит! Зачем вы мне устраиваете вырванные годы из еле оставшихся дней? – Поля вскинула брови и круглыми глазами посмотрела на Лидку.

– Мама, об этом никто не узнает! – попыталась успокоить ее Лидка.

– Как это не узнает? Я сама всем расскажу! – И она погрозила Лидке пальцем, как когда-то в детстве ей грозил отец. Его лицо давно подстерлось из памяти, но палец этот крючком так и являлся иногда во сне. Вот ведь как странно, – думала об этом Поля, – ведь и человек был положительный во всех отношениях, ну пусть немного строгий, но семью содержал, детей любил, почти не наказывал, а помнит она только вот этот грозящий палец. Чу-де-са.

История эта с вонючим пойлом очень Полю тогда расстроила, и она попросила Лидку, чтобы та отныне сама покупала детям спиртное.

– Бери Робочку или Федор Степаныча, пусть на себе тащат тяжести, но выбирай лично ты, чтоб такого позора больше не допустить!

И все, это сразу стало правилом, раз Поля так распорядилась.

***

«Здравствуйте, мама и папа!

А я – в Куйбышеве! Здесь „Реквием“ и мои концерты. После Малеевки только два с половиной дня был в Москве и сразу уехал.

Насчет вашей прописки и квартиры нам пока ничего не известно. Молчит наше могучее руководство. Зато известно другое – в Переделкино открывается кооператив дач. Их будет построено 40 штук. Дачи зимние, с паровым отоплением, газом и т. д. Хорошие дачи. Цена тоже хорошая – в районе 100 тысяч. На всякий случай я сегодня пойду и подам заявление.

О моем приезде. Приеду к вам числа 2-го. Очень хочется посмотреть, как вы там устроились, домовладельцы и помещики, родные мои.

Есть новости. Месяца четыре тому назад я написал первую в своей жизни песню. Один из моих друзей, молодой композитор Алик Флярковский, написал музыку. Послали мы все это на конкурс на лучшую песню (конкурс МК ВЛКСМ). И вот вчера Алик по секрету передал мне, что наша песня получила вторую премию на конкурсе. Официального объявления еще нет, но меня уже поздравил один из членов жюри. Даже странно это. Никогда не ожидал, что во мне спали таланты песенника. Смешно прямо!

Аленка пишет, что свой диплом почти закончила. Она у меня умница, работает много и хорошо. Пишите. Привет передает вам Лидия Яковлевна и баба Поля.

Крепко всех вас целую,

Роберт.

Р.S. Напишите, чего нет в Игрени. Алена спрашивает, может, купить масла или мясных консервов? Муки нет и у нас. Не знаю, как быть с Катей, из садика брать жаль, она так редко туда ходит, но и вам тоже хочется показать. Как приеду в Москву, решим.

Не болейте! Обнимаю вас и крепко-крепко целую,

Роберт».

А потом настал Полин юбилей. Не сразу, а постепенно, конечно, к нему ж надо было подготовиться!

За несколько месяцев до него началось роение – шутка ли, надо было достать и накопить продукты, а учитывая, что гости приходили почти каждый день, хорошенько припрятать их, да так, чтоб ничего не испортилось. Часть хорошенько запаковали – на всякий случай – и отдали на хранение Еве, Милке и Федор Степанычу, сыр, копченую колбасу, консервы разные, подальше от греха.

Но главное, надо было раздобыть на праздничный стол ритуального гуся. Почему-то эта жесткая и мосластая птица для Поли всегда олицетворяла собой праздник. Раз праздник – значит, гусь! Раз гусь – значит, праздник! И никаких отклонений от канонов! Кроме птицы должно было быть наготовлено еще, конечно, много еды – и форшмак, и фаршированная щука или карп, и знаменитые Лидкины лепешки с пирожками, и салат оливье, и селедка под толстой и почти меховой шубой, и соленья, и картошечка отварная с укропчиком, и шейка, и икра с крабами, много всего, но именно костлявого гуся, обложенного яблоками, торжественно вносили в комнату на огромном блюде под умильные охи гостей, словно это был долгожданный первенец.

Охоту лично на гуся устроили за две недели до торжества. Лидка начала со своего района, пробежавшись с Федор Степанычем по окрестным магазинам – пусто. Отправились на улицу Горького в Елисеевский – бесполезно, ни намека. Поехали на Центральный рынок – и тоже ни одного длинношеего. Ида тоже пустилась на охоту по своему району, тщетно. Даже старший, Ароша, просил посодействовать в ресторане Центрального Дома литераторов, но нет, сказали, гусям не сезон. Помаявшись по Москве и не найдя птицу, Лидка предложила Поле:

– Мам, а давай для разнообразия на горячее запечем курочек? Я венгерских найду, – предложила она Поле. – На соли, с хрустящей поджаристой корочкой! Или с лимончиком в жопке.

– Мать моя, с лимончиком в жопке! На восьмидесятилетие единственной матери! Чтобы все нас осудили! Что четверо детей не в состоянии найти матери одного гуся! Я что, по-твоему, многого прошу? Ты хочешь, чтоб у меня перед праздником вконец сдохли нервы? Ты хочешь, чтоб я не пришла на свой собственный юбилей или, придя, сгорела со стыда, увидев на столе эту нищету? Этих твоих курей с лимоном в жопе? Этот позор на мою седую голову? – Поля вошла в образ, размахивая для пущей важности руками и выкатывая на щеки глаза. – Вот, теперь я понимаю, почему надо долго жить… Чем дольше живешь, тем больше удивляешься. Сейчас именно такой момент, мать моя, дожили! Такое неуважение к матери! – негодовала Поля.

– Ну, мама, это всего-навсего гусь! Мы ж не объявляли меню и можем переиначить его в любую секунду! Давай тогда запечем мясо! Хорошее мясо может достать Ева, она лечит сына заведующего мясным отделом! – предложила Лида.

– При чем тут чье-то хорошее мясо? Разве речь идет о еде? Мы решаем вопрос чести! – не унималась Поля. – И я поняла, что если семидесятидевятилетняя старуха сама не возьмется за его решение, то и юбилей справлять будет некому!

– Мама, ну что ты такое говоришь!

– Я знаю, что говорю! И цыц мне тут! – Поля демонстративно закрылась газетой «Вечерняя Москва» и стала театральным шепотом читать некролог на последней странице: «Коллегия, партийный и профсоюзный комитеты Министерства тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР с глубоким прискорбием, – Поля громко всхлипнула, – извещают о кончине члена КПСС, начальника управления, главного механика и главного энергетика Константина Алексеевича Горчукова и выражают соболезнования семье покойного…»

Потом смиренно взглянула на Лидку и тихо произнесла:

– Пойду прилягу… В голове что-то шумит…

«Ну просто Ермолова и Яблочкина в одном лице, могла бы устраивать домашние спектакли для гостей, успех был бы ошеломляющим…» – подумала Лидка и засобиралась на поиски чертовой птицы.

Лидка думала недолго – отправилась на Птичий рынок в Калитниках, ну, тот, что в районе Таганки. А где еще оставалось найти гуся? Поехала не одна, попросила, конечно, Федор Степаныча ее сопровождать. Ну а он, в свою очередь, предложил взять с собой и Катьку:

– Ей-то какое счастье откроется – первый раз посмотреть на всю эту живность вместе! От первого раза всегда остаются самые яркие впечатления!

Лидка, на удивление, почти сразу согласилась, уж она обожала свою Козочку больше жизни!

Поехали рано, чтобы застать деревенских баб с домашней птицей. В 10 утра на рынке было уже не протолкнуться – родители с детями, продавцы со зверями, голубятники, соответственно, с голубями, бабы с курями. И ни одного гуся. Зато певчих птиц не счесть. В птичьих рядах голосили на разный манер – и жаворонки, и попугайки, и канарейки. Катька шла разинув рот и глядела на все это изобилие и великолепие, не доступное ни в одном зоомагазине, хотя птиц в клетках не любила, было это совсем противоестественно. В лесу, на ветке, где-то в немыслимой вышине, когда один волшебный клекот, а и птицы-то не видать – это одно, а в железной клетке среди своих же перьев и помета – совсем другое. Хотя если закрыть глаза, то приятно было слышать этот щебет, курлыканье, трели. Но Федор Степаныч не давал ни на секунду остановиться и не выпускал Катькину руку, тащил ее своей клешней, как на прицепе. А ей так хотелось постоять у прилавков, пообщаться с каждой птичкой, просвистеть ей какую-то мелодию, послушать, что та скажет в ответ.

Да и Лидка шла впереди как ледокол, рассекая шумную разноперую толпу, и взгляд ее был сосредоточен. Ее не умиляли ни птички, ни редко попадавшиеся в этих рядах щеночки, ни прочая живность – она искала гусей. Иногда останавливалась у теток с цыплятами и спрашивала, не знают ли они кого с гусями. «Нет», – отвечали тетки хором и предлагали взамен кур, и Лидка вела свой отряд дальше. Толпа шумела и торговалась, продавцы со всех сторон зазывали публику, как на представлении.

– Кто хотит кормить малька, покупайте мотылька! – слышался зычный голос издали, с рыбных рядов.

– И тот кенар хорош и другой хорош – выбирай, который хошь! Подходите, граждане, угодим каждому! – орал нечесаный дядька, стараясь перекричать своих голосистых птиц.

Катя вдруг услышала шипение, подняла глаза и почти нос к носу столкнулась с взъерошенным котом, которого тащил дед в птичьей клетке. Кот был мрачен, обеспокоен и сильно удивлен, что его, такого бывалого и вполне заслуженного, засадили в позорную клетку, пропахшую птичьим пометом. Уши его были прижаты, взгляд горел от негодования! Такого позора он не испытывал никогда в жизни! Катя невольно отшатнулась от возмущенной морды, а дед заорал:

– Вот кот! Охотничий кот! Отличный зверь! Везде хожу, везде гуляю, хвостом виляю! Птичек ловлю, мышей давлю! – Он повыше поднял клетку с котом, чтобы народ мог увидеть такое обыкновенное чудо.

– Федор Степанович, нам надо, кстати, мышеловку купить! Я вчера так перепугалась, когда на кухне мышку увидела! – обернулась раскрасневшаяся от поисков Лидка. – И главное, новый дом совсем, а такое безобразие! Никак от живности не избавимся, всю жизнь с чем-то боремся! В подвале клопы заедали, а тут, видишь, еще хуже…

Они прошли еще пару прилавков, пока не увидели мужичонку с хитрыми антикрысиными приспособлениями. Тот в какой-то полустихотворной и вполне талантливой форме рассказывал о мышеловках – Лидка прямо заслушалась.

– Не надо ни дров, ни печки, можно обойтись огарком обыкновенной свечки, – проникновенно и заискивающе говорил товарищ голосом какого-то известного артиста. – Мадам, вы заинтересованы? У вас нашествие? Тогда слушайте внимательно! Универсальная мышеловка и крысоловка! Правым пальцем правой руки заводится пружина, задевается за крючок – и готова убийственная машина. На крючок надевается корочка хлеба и поджаривается на пламени обыкновенной свечки, получается приятная, аппетитная приманка для животного, которое не может более кусаться, а должно попадаться. Универсальное изобретение одного заграничного профессора, подарившего его на пользу человечеству! Изобретателю ставится памятник в Москве, на песчаной косе, возле Устьинского моста, где разводят утят и где бабы топят котят, да где зять тещу хотел на дно с камнем на шее спустить, а она выплыла, поднырнула, его за бороду рванула! У вас есть зять? Так расскажите ему эту страшную историю! Всего десять копеек – время не теряйте, скорей покупайте, допродаю остаток из Кокоревского склада!

Лидка времени и не собиралась терять, сунула ему 10 копеек и забрала чудодейственное средство.

– А вы случайно не в курсе про гусей? Где гуси-то? Ни одного на всем рынке! – решила наудачу спросить мужичка.

– Гражданка, а вы к Алексеичу ходили? У вас правильное направление, вон, за сарайчиком он обычно и сидит на клетках! У него не может не быть, очень он этих птиц обожает!

Поэт-мышатник по-ленински махнул рукой вдаль, показывая Лидке путь к гусям.

И действительно, за сараем непонятного назначения было все, как он и говорил – на тяжелых, сбитых из шершавых досок ящиках, сидел седой, патлатый, словно из прошлого века, Алексеич и торговал гусями. Лидка обрадовалась, словно вот он, родной ее человек наконец нашелся, поиздержался, конечно, поистрепался, постарел сильно, но нашелся же!

– Почем гуси, гражданин? – спросил у деда Федор Степаныч, легонько оттеснив Лиду.

– Вам, товарищ, для каких целей? – вскинул лохматые брови дедок.

Гуси высунули свои красные клювы из щелей ящика и пытались что-то такое важное сказать, пока еще не начался торг.

– Мне на юбилей, – немного покраснев, ответил товарищ.

– О как… Я думал, на развод. Ну да ничего, дело житейское. Сами выберете или мне поверите?

– Вы уж сами давайте, – вступила Лидка, – я им в глаза смотреть не смогу. Пожирнее да покрупнее, пожалуйста, чтоб гостей накормить.

Дед вздохнул, закряхтел, встал с насеста, с натугой опершись о коленки, грузно, поскрипывая всеми суставами, развернулся и открыл крышку ящика, окинув взглядом своих подопечных. Гуси притихли, не возмущались, не шумели, крыльями не хлопотали, почуяв важность и трагичность момента. Потом он наклонился, подхватил одну из птиц, погладил ее меж крыл и протянул Федор Степанычу.

– Держи, порадуй гостей! – спокойно произнес он, протягивая большую птицу Федор Степанычу. – Полтора рубля.

– А чего это так дорого? В магазине рупь 30! – попытался поторговаться Степаныч.

– Чего ж ты тогда, мил человек, именно ко мне за гусем пришел? – снова спокойно и невозмутимо сказал дед. – Не время сейчас птицу бить, поэтому и нет ее нигде.

Вздохнули, расплатились, запихнули гуся в большую продовольственную сумку, оставив снаружи только голову, и поехали обратно. Гусь в автобусе вдруг заголосил во весь свой гусиный голос, громко, резко, с переливами и человеческими всхлипами. Катька бесстрашно гладила гуся по теплой шелковой голове, и по ее дрожащим губам было понятно, что не одобряет дите эту взрослую прихоть касательно красивой птицы, а дома совершенно расплакалась, и утешить ее оказалось совсем невозможно.

Но самое странное, что и Поля не оценила Лидкин героический марш-бросок на Птичий рынок, не понимая, на кой хрен дочь приперла живую птицу в квартиру:

– Лидка, что за выкрутасы? Что мы с ним будем делать? Зачем нам тут живой гусь?

– Мам, ты же сама хотела к юбилею гуся… В магазинах не было, вот я и купила на Птичьем рынке… – с удивлением замигала Лидка.

– Ты чего сейчас такую морду состряпала? Не понимаю, что это за придурь? Ты мне настоящее мозготрясение устраиваешь! Можно же и курей было запечь, если гуся не достала. Зачем по всей Москве беготню устраивать? Ну ты даешь, мать моя! – Поля грозно, как встарь, зыркнула на Лидку, словно та была ребенком. – И как ты бить птицу собираешься? Это ж надо умеючи, ты что в самом деле?

***

«Здравствуй, мама!

Позавчера получили твое письмо, спасибо!

Аленке я свалился как снег на голову – не ожидали меня. Вернее, ожидали в конце месяца, а у меня в Тикси представился случай – шел прямой самолет на Москву, и я за 14 часов перелетел из зимы в лето. Был на СП-6 десять дней. (с 11 по 21 мая.) Арктика безумно понравилась, „заболел“ ею. На СП работал вместе со всеми – разгружал самолеты (а их приходило по штук 20 в сутки), собирал домики, жил вместе со всеми в палатке, охотился на медведя, был единственным музыкантом в смене и наяривал на аккордеоне, и в конце своего пребывания на станции уже потерял счет времени, сколько прошло – дни, недели, месяцы… Необычно было, что солнце вообще не опускалось за горизонт, а целые сутки крутилось над нашими головами. Смех был и со временем – разница с Москвой на 9 часов – и мы в самый разгар работы слышали голос московского диктора: „Спокойной ночи, дорогие товарищи!“, а каждый вечер внимательно слушали утреннюю зарядку. Налетался я на всевозможных самолетах и вертолетах и, честное слово, полюбил этот вид передвижения! Сама посуди, я летел до Москвы 5500 километров 14 часов, приземлились мы в 155 км от Москвы, и от аэродрома до города ехали целых 6 часов! Вот такая математика!

Напиши, как вы там? Папе мы звонили, как только я прилетел. Сказал, что все здоровы. Рассказов у меня будет много. Летом мы с Аленкой приедем. Очень крепко тебя целуем, привет от всех наших.

Роб».