Балкон на Кутузовском

Полина забывчивость Лидку тогда немного смутила, но оно ж понятно – возраст, вот-вот восемьдесят грянет.

Гусь пожил несколько дней на балконе, привязанный за лапку. Погода позволяла, и теперь Катькино гулянье проходило на балконе с гусем. Она подкладывала под попу подушку и разговаривала с ним, уж это было намного необычнее, чем просто гулять с ребятами во дворе! Имя ему было дано странное – Мишка. Видно, шипел много, вот и получился шипящий Мишка. Гуся кормили, как полагается, Лидка сходила в районную библиотеку и все об этом узнала, поэтому со стола ничего не выбрасывалось, остатки хлеба, овощей, творог, все шло в корм гусю. Катькино задание по содержанию гуся было одним из важных – приносить свежую травку и всякие вкусные витаминные сорнячки.

Но скоро эта прекрасная гусиная жизнь на балконе шестого этажа должна была закончиться. За день до юбилея остро встал вопрос о том, как лишить Мишку жизни.

Ночью, когда Катька заснула, на кухне собрался семейный совет.

– Робочка, ты у нас единственный мужчина, – подняла Лидка жалостливые глаза. – Может, ты попробуешь?

– Лидия Яковлевна, что значит попробуешь? Как вы себе это представляете? А если не получится? Нет, я категорически не могу это сделать! – Роба от негодования сразу закурил, живо представив себе, как он будет пробовать убивать гуся.

– Надо для начала узнать, как умерщвляют гусей, – предложила Алена. – Кто бы мог рассказать? У нас и друзей таких нет.

– Эх, жаль, Федор Степаныч уехал ненадолго… Он бы за милую душу бы помог, хозяйственный. Так, значит, надо позвать Евку! Она врач, она, наверное, это проходила, она точно сможет! – предложила Лида.

– Мать моя, мы в своем уме? Звать педиатра, чтоб убить гуся? Что ты такое, Лидка, выдумала? Ты меня совсем обескуражила этим гусем! Сколько можно! – разнервничалась Поля.

– Да ладно, бабуль, это, кстати, идея! – сказала Алена. – Я уверена, что Ева Марковна не откажет!

На том и порешили. Ева, услышав предложение, усмехнулась, но согласилась.

– Скажите спасибо, что я девчонкой жила у бабушки в деревне, насмотрелась всякого, иначе послала бы вас с вашими начинаниями.

Ева пришла убивать гуся рано, около 7, перед работой, на уверенных щах, словно начинала с этого каждый день и дело это для нее было совершенно будничным. Принесла хирургический скальпель, подставила под ноги самую большую кастрюлю, ловко перевернула птицу, оглушила молотком и мгновенно перерезала яремную вену. Быстро, за несколько секунд. Потом вручила булькающего кровью гуся Лидке и спросила:

– Все, я на работу. Во сколько завтра праздник?

– В 6, – ответила ошарашенная Лидка, следя, чтобы гусиная кровь не залила ноги.

Меню на юбилей наметилось обширное, расстарались все. Робочка достал в Союзе писателей продуктовый заказ – пачку краснодарского риса, макароны высшего сорта, не серые, разваривающиеся, а из твердых сортов муки, еще были гремящие, как домино в коробке, конфеты-ассорти, две золотые копченые скумбрии, забивающие своим ярким запахом все остальные ароматы, три разнокалиберные консервины – бычки в томате, печень трески и крабы, к этому еще пачка печенья курабье и синюшная длинноногая курица, которая цеплялась за всех и вся хищными, почти орлиными когтями. А еще Роберт отстоял очередь сначала в пункт приема стеклотары, куда еле дотащил две пузатые сумки и рюкзак с пустыми и отмытыми от этикеток бутылками, освободив под праздник кучу места в квартире. Бутылки, надо сказать, копились не очень долго – гости в дверь звонили ежевечерне и вино или водку приносили все, а как же. Когда содержимое выливалось в ненасытные утробы, тара отправлялась в долгое плавание по ванне, чтобы за ночь обезличиться. Этикетки нехотя отлипали, скромно падая на дно и образуя там скользкий исторический пласт – размоченный клочок «Фетяски» с ярким, почти детским рисунком собирающей виноград девушки, склеивался с таким же молдавским «Алиготе», белый портвейн «Агдам» ростовского азервинзавода намертво прилипал к желто-зеленой наклейке «Солнцедара», который в народе называли не иначе как «клопомор». Отдельно покоилась, присосавшись к поверхности ванны остатками клея, широкая и внушительная бумажка от сладкой до тошнотворности и непроизносимой до невозможности «Гратиешты». Ну и, соответственно, наклейки от дешевых коньяков и водок, которые отлипали от бутылок, стоило им только завидеть воду. Добавлять Роберту за вино после сдачи всего этого богатства пришлось копейки, и он, опять же выстояв длинную очередь уже в винный отдел продовольственного магазина, купил хороший коньяк «Арарат», пять звездочек, три бутылки водки и портвейн для дам. А специально для Поли – как обычно, бутылочку кагора.

Активные боевые действия на кухне начались за несколько дней до юбилея, что, собственно, было обычным делом, поскольку некоторые блюда требовали длительной подготовки: замариновать, скажем, мясо необходимо было за двое суток, чтобы назавтра превратить его из просто оковалка в совершенно незабываемое благоухающее блюдо. Это кисло-сладкое мясо под названием «эйсик-флейш» было наряду с фаршированной рыбой вторым по важности Полиным коньком. Сразу после приготовления есть его не рекомендовалось, ему надо было ночку «расстояться», напитаться подливой, черносливом, проникнуться чуть пряной сластью и отдохнуть перед новым нагревом на медленном огне и торжественной подачей на стол.

С паштетом из куриной печени, который зачем-то называли «террином», тоже геморроя было предостаточно, а так приготовил его хоть за неделю и забыл – вынул из холодильника только на стол. А, скажем, шейку куриную нафаршировать – это ж целое искусство, не каждая хозяйка на такое способна. А заливные и холодцы? Наварить, разобрать, петрушечкой припорошить и место в холодильниках для всего этого буйства освободить? И Полина знаменитая фаршированная рыба, конечно, это божественное блюдо, это ритуальное жертвоприношение, ибо какой праздничный стол без нее? Достали щуку, по большому блату, через каких-то друзей-знакомых, и теперь голова ее вареная пристально, но хищно следила за тем, как Поля тщательно выкладывает на глубокое блюдо куски ее бывшего, когда-то цельного тела, украшая причудливыми розочками из морковки. Полина фаршированная рыба была хороша до невозможности, нежная, воздушная, даже у Лидки такая не получалась, хотя она всегда в точности повторяла материнский рецепт. Но чего-то не хватало, какой-то самой малости, того важного чего-то, что и не определить словами, а только кончиком языка, на котором тает рыбка, превращаясь в восторг.

– Ну все, мать моя, готово! А ты помнишь, какая вечно шла война по поводу моей фаршированной рыбы с Соней из третьего подъезда на Поварской? Она, видите ли, мне доказывала, что в настоящую астраханскую фаршированную щуку не надо класть чеснок! Ха! Куш ин тохас! И что надо фаршировать кусками! Кромсать! Как такое возможно? Кусками! Это явно говорит о ее полной профнепригодности! Лидка, ты помнишь, при тебе ж чуть до драки не дошло! И в результате у нее получалась не настоящая гефилте фиш, а обычные деревенские рыбные котлеты! Только она в этом не признавалась! И смех, и грех! А еще, что надо варить в луковой шелухе, тогда как приличная хозяйка станет варить со свеклой! Вооот, а взгляни на мою красавицу! Картина! Есть жалко! Теперь мы ее на холод! Место в холодильнике разгребла? Думаю, быстро застынет, я вязигу добавила, чтоб для уверенности.

За день до события, на самом его, так сказать, кануне, хозяйки сделали всю простую техническую работу – тщательно вымыли и почистили овощи и фрукты, необходимые для кромсания и просто на стол, отварили рис и яйца для холодных закусок и салатов, нежно сняли шкурку с селедки и вытащили из рыбки кости, даже самые мелкие (селедка специально вылеживалась ночь в молоке, потому что была, как всегда, слишком солона и немного ржава и на приведение ее в божеский вид тоже надобилось время). Совсем к ночи Поля стала вымешивать майонез, она всегда готовила свой, домашний, а магазинный считала отравой. К вечеру, наконец, до нужной кондиции сварились свекла и другие овощи для селедки под шубой и оливье, а натирать их стали уже на следующий, юбилейный день. Ну а тут явился гусь – с ним-то, неощипанным и непотрошенным, возни ожидалось выше крыши. Да и потом, после всех этих измывательств, его еще надо было выставить на ночь на холод, обмазанного сметанкой с горчичкой, перцем с солью и насмерть давленным чесночком, чтоб тоже проникся и весь насквозь пропитался.

Все в этих приготовлениях к большим нашествиям гостей имело свои негласные правила. Кем такой порядок был заведен и когда, неизвестно, но именно так, наверное, готовилась к семейным праздникам и Полина бабушка, и ее бабушка, и ее, и ее, и ее… Женский уклад, особая эта кухонная процедура, отточенная за столетия до мелочей, влилась в кровь семьи и уже не требовала особых усилий, ритуал шел как бы сам собой, не спеша, без нервов, споров и лишних разговоров. Только под Полин монолог. Поля не умела готовить молча. Особенно на свой юбилей. Она, сидя за столом на любимом законном месте и спустив очки на самый кончик носа, готовила фаршированную шейку – стягивала с курицы кожу целиком, стараясь не поранить, чтобы потом ее нафаршировать. Но почему это называлось «шейкой», когда в ход шла вся куриная кожа целиком, никто объяснить не мог. Дело это наиважнейшее Поля никому и никогда не доверяла, считала, что куриную анатомию знает во всем мире только она сама, а девки или дырок в шкуре наделают, или жопку второпях оторвут, или крылышко сломят, а такое уже вытерпеть невозможно, все блюдо тогда насмарку. А надо аккуратненько подлезть к курочке под кожу, словно в поисках чего-то важного и хрупкого, отодвинуть кожицу от тушки и стянуть ее, как перчатку, медленно, но твердой и верной рукой.

Лида сидела рядом, резала лук и рыдала, а младшая, Ида, раскладывала по блюдам то, что приготовила у себя дома для юбилейного стола, и рыдала тоже. Замужем она была за строителем, ударником коммунистического труда, и пайки семья получала знатные, тем более что родили еще ко всему прочему четырех детей, на которых тоже приходились приличные продуктовые заказы. Она часто приезжала с Кудринской, мать обожала и страдала, что не ей досталось жить рядом, и часто приглашала ее хоть немного погостить к себе, хотя муж у нее был непростой, довольно самодурственный и требующий постоянного присмотра.

Поля одним глазом следила за куриной тушкой, другим с любопытством поглядывала на то, что Ида разгружала на стол из объемных хозяйственных сумок – балычок, запеченную домашнюю буженину, копченую колбасу с мелким жирком, прелесть, а не колбасу, три баночки майонеза – «Говорила ведь, что сама майонез сделаю, – подумала Поля, – ничего не слышит, один ветер в голове!» – две жареные курочки, правильные, не суповые, а с хрустящей корочкой, как положено, и две бутылки утаенного от мужа армянского пятизвездочного «Арарата». Поля одобрительно кивнула, не то младшей, не то себе, не отвлекаясь от своей курицы. Руки ее работали автономно. Рот же был занят серьезным разговором с дочерьми.

– Господи, 80! Такая уже, скажу вам, древность… Восемьдесят, девки, это уже совершенно другие температуры! Вот заметила, что голова у меня совсем холодная, рассудочная, и сердце уже не так горячо бьется. Все как-то просело, сникло, да и вкусы совсем изменились. Раньше тыкву, скажем, не любила, а сейчас везде добавляю, сами знаете. В молодости не любила, когда к нам с Яшей люди приходили, сторонилась я чужих, а сейчас пыль столбом, дым коромыслом, дверь настежь – мне хоть бы что! Привыкла, наверное, приучили. И читать особо не нравилось! А нынче не оторвешь! Или, скажем, девкой по городу любила ходить, во дворики заглядывать, за людьми наблюдать, а сейчас больше на природу почему-то тянет. Наверное, за свои 80 лет на людей вдоволь нагляделась. Теперь вот на белочек, зверушек, собачек разных приятнее смотреть, мать моя… Бывало, встретишь дворовую собачку, посмотришь ей в черненькие блестящие глазки и думаешь – настоящий человек, а иногда вот смотришь в глаза человека и понимаешь – собака ты, как есть сука…

– Да ладно, мам, чего это вдруг ты на весь свет обиделась? – Лидка вытерла рукавом слезы.

– Я? Вовсе нет… Просто старея человек видит, может, и хуже, но значительно больше… – Поля перевела взгляд на старшую дочь. – Я вслух размышляю. С кем мне еще поговорить? Дата грядет существенная. Я, может, и не отважусь перед гостями выступать со своими мыслями, а может, и отважусь, но сейчас вам говорю, подытоживаю. Это совсем не значит, что я помирать собираюсь, но бывает такое редкое философское настроение, – Поля полоснула ножом по суставу крылышка, и птичья шкурка, наконец, целиком отделилась. – А вы, девки, слушайте мать, может, что-то мудрое и скажу, кто ж меня знает? Вам тоже еще не поздно уму-разуму набраться! Мозги-то надо тренировать – если человек умный, то все другие недостатки будут менее заметны! И сейчас я не про себя, а именно про вас! Вы-то еще молодки, 60 – что это за возраст! А вот уже 80… Хотя, надеюсь, если немного подождать, то ко мне придет понимание этой цифры, подстроюсь, пообживусь, ничего, привыкну. – Поля восседала, втиснувшись за столом, разглаживала куриную шкурку и очень органично всхлипывала вместе с Лидой, которая уже порезала весь лук, но резкий въедливый запах развеиваться не желал. Ида наконец выложила продукты на стол и стала доставать с нижних полок тарелки и блюда, чтобы красиво разложить еду. Потом встала, подбоченившись, у плиты, и сковородки с радостью зашкворчали, кастрюли закипели, духовка запышела жаром.

– Мам, ну грех жаловаться! Для восьмидесяти ты очень хорошо выглядишь, и у тебя все еще впереди! – Ида попыталась урезонить мать.

– Ну все, кроме жопы, мать моя! Уж не знаю, с кем ты меня сравниваешь, но 80 – это тот возраст, когда на многие молитвы уже получен ответ. Хотя открытых вопросов еще уйма, несмотря на то, что я их стала забывать, хотя раньше они мне казались такими важными… – Поля утирала глаза рукавом, но слезы не прекращали литься ручьем. – А с гусем этим Лидка меня просто вывела из себя! Зачем? Почему? С какой стати? Припереть целую живую птицу в семью!

– Мам, ты ж сама просила гуся на юбилей! – удивилась Ида.

– Так! И ты туда же! Да вам привиделось!

Лидка с Идой снова многозначительно переглянулись.

– Мам, ну ладно, гусь уже вот он, лежит в ожидании! – Лидка шлепнула птицу по голой влажной грудке. Шлепок получился звонкий и сочный.

– Тогда колдуй, нам отступать уже нельзя! – приказала Поля.

Гусь был уже выпотрошен и ощипан, Лидка последний час просидела с щипчиками и в очках, чтобы не допустить ни малейшей гусиной небритости и лишить птицу всех до единого перышек. Теперь его предстояло ошпарить с ног до головы, иначе не получилась бы знаменитая хрустящая корочка, и, наконец, на пару часов, почти до праздничного стола, отправить в маринад, залив водой с яблочным уксусом. Была еще одна семейная военная хитрость – обсыпать тушку солью с перцем и забинтовать промасленной бумагой, чтоб все это хорошенько впиталось. А напоследок, перед самой отправкой в печь, напихать в гусиную жопку антоновки или гречневой каши с салом, по желанию, а главное, по возможностям – с гречкой часто случались перебои.

***

«Дорогая Вера Павловна!

Большое спасибо за ваше внимание! Сегодня Роб притащил посылку! Я очень рада, что теперь у него такое хорошее пальто, а то старое очень истрепалось и облезло. А у меня, я думаю, получится очень красивое платье, скорее даже платье-костюм.

Живем мы хорошо. Правда, у меня сейчас болеет мама. Врачи говорят, что со временем пройдет – у нее осложнение после гриппа, жуткие головные боли, велели лежать. Но она у нас очень беспокойная, стоит нам с Робкой уйти, как она тут же вскакивает. На днях мы с ним ушли в редакцию, приходим, а мама, оказывается, уже успела съездить в мебельный, купила и привезла нам новый диван. Правда, в этой афере ей помогали бабушка Поля и Федор Степанович.

Завтра провожаю Роберта на военную службу. Не знаю, как ему там будет, посмотрит, напишет. Наш знакомый, молодой писатель Анатолий Гладилин, уехал в Уральский военный округ. Пишет, что живет в доме командующего округом, в его распоряжении три комнаты и денщик! Много работает и страшно счастлив! Но, конечно же, это исключительный случай, рассчитывать на такое не приходится.

Теперь о „Реквиеме“. Роба кое-что изменил и доделал. Во-первых, там дописано еще два куска, во-вторых, есть посвящение „Нашим отцам и братьям, воинам Советской Армии посвящается“… Читали в „Юности“, очень нравится. Кабалевский смотрел новые куски, тоже очень оценил. Говорит, никогда с таким увлечением не работал.

Как ваше строительство? Скоро ли закончите? Как работа? Как ехать до Игрени? Вот сколько у меня вопросов! Надо будет с Катюлей приехать на недельку летом, как уже совсем закончите строительство, пусть на солнышке побудет.

Будьте здоровы,

Целуем вас крепко. Большой привет от мамы и бабушки. Подготовка к юбилею идет полным ходом.

Алена».

Алла с Робой взяли на себя магазинную часть – сбегали на Большую Дорогомиловскую в магазин «Березка», где торговали на чеки, заменитель валюты, и купили там не то что дефицит, а самую настоящую экзотику – ноль семьдесят пять джина-бифитера с десятком маленьких бутылочек тоника, две овальные коробки нежнейшей югославской ветчины, две баночки кукурузы, палку финского сервелата и две пачки диковинного шоколада «Тоблерон» – последнее было специальным подарком для Лиды, ее восхищала эта треугольная форма, эти отдельные сладчайшие кусочки, независимо и гордо стоящие, словно горная гряда на равнинном основании! Все мясные редкости – балык, бастурму, сервелат – вернули из соседских холодильников, где все это было до поры припрятано, чтобы подвергнуть тонкой, почти прозрачной нарезке сверхострым ножом (Федор Степаныч специально караулил точильщика ножей, который раз в неделю приходил во двор). Невесомые кусочки были затем в затейливом порядке разложены на два больших блюда и украшены зеленью для радости глаз. Готовые блюда отправлялись на праздничный стол, их расстановкой занималась Алена.

Лидка настрогала тазик оливье, держа за щекой кусочек «Тоблерона», вымочила, отмыв от ржавчины и принарядив лучком, баночную селедку, поставила огромную кастрюлю теста для лепешек и пирожков. Ида разложила все по тарелкам, самое большое блюдо оставив для гуся, а расписное, старинное и тоже довольно внушительное, заняла принесенной из дома и собственноручно запеченной бужениной, уже охлажденной, тонко нарезанной, густо пахнущей чесночком и грузинскими специями, а после занялась фаршем для куриной шейки. Алена настроила целых два подноса с маленькими бутербродиками из всякой всячины: с колбасой и сыром на белом хлебе, со шпротами и салом – на бородинском, с килькой и яйцом – на сером. Хотя сначала долго пришлось оправдываться перед Полей и объяснять, что это веяние времени – быстро, вкусно, ну и модно к тому же.

– Мать моя, зачем же хлебом с колбасой заставлять праздничный стол? – сопротивлялась Поля. – Вот пирожки – почти то же – тесто и мясо, но совсем другой угол зрения! Ты сама это месишь с уважением к гостям, сама мясо вертишь, лучок жаришь, руку прикладываешь, душу вмешиваешь! А колбаса твоя что? Непонятно из чего сделана, купил, порезал, разложил, нате, гости дорогие, ешьте, мы старались! Ни уважения, ни вкуса, да и выгляд совсем не праздничный. Не понимаю я это, хоть убей, не понимаю! Ну ладно, главное, чтоб все наелись досыта! Как думаешь, хватит еды?

Этот вопрос задавался всегда, ведь самое страшное было не накормить гостей всласть, до отвала, когда уже невмоготу, чтоб и пуговичку на штанах, не стесняясь, расстегнуть, и встать пройтись, чтобы утрясти наетое, и чтоб потом гости звонили, вспоминали праздник и хвалили хозяйку. Поэтому стол был полностью заставлен перед приходом гостей, пустого места не наблюдалось, и даже просветов на скатерти видно не было – как говорится, икры бадейка, тушеная индейка, стерляжья уха, телячьи потроха! И много всякого другого!

– Ничего, для верности картошечки побольше наварим! – сказала, как всегда, Лидка, осматривая стол и снова боясь, что еды может и не хватить.

***

«Здравствуйте, родные мои мама и папа!

Наконец-то кончился мой вечер и все, что было с ним связано. Проходил он в Театре эстрады. Впервые выступал по платным билетам. Тут уже все можно понять – пойдут люди или не пойдут. А билеты дорогие – от 4 до 10 рублей. И время для „вечера“ какое-то странное – 16.00. И название непонятное – Литературный концерт. В общем, волновались все жутко, а я больше всех! Всю неделю телефон звонил беспрерывно, даже ночью – где достать билеты? И наконец, прямо перед выступлением ко мне подошел директор театра и сказал одно слово – аншлаг! Сказал и сам, наверное, удивился! Но факт остается фактом – все 750 билетов были распроданы. И начался концерт! И прошел здорово! Я читал долго и много. Закончил и только дома почувствовал, что выжат как лимон. Поздравляли на следующий день все. Такие вечера будут, сказали, теперь устраиваться во всех крупных залах Москвы. 8 декабря выступаю по телевизору, тоже творческий вечер. На тридцать пять минут.

А сейчас улетаю в командировку в Якутск! Может быть, на обратном пути заскочу в Новосибирск, там решим.

Очень крепко вас целую,

Роберт».

Народу к Киреевым набежало дай боже – юбилей-то знатный, 80 лет, не каждому и дожить дано. Приехали дети-внуки: старший Котя с женой и дочкой Майкой, бездетный Ароша с нежно-бледной своей Валентиной, Ида со всей большой семьей по маминому примеру – две девочки и два парня, все взрослые уже, полноценные, ну а Лидка со своими всегда рядом, ее и считать не надо. Федор Степаныч подкатил с огромным букетом благоухающего жасмина, который сразу же наполнил ароматом всю квартиру, перебив другие роскошные запахи, доносящиеся с праздничного стола.

– Никак не мог проминовать это выдающееся событие, Полина Исаевна! – И вручил, помимо букета, два аккуратных ящичка для цветов на балкон, а главное – крепкое новенькое кресло с подлокотниками, обитое темно-зеленым плюшем.

– Ох ты ж, мать моя! Вот угодил так угодил! Это ж я как девочка буду вскакивать! А то дома-то у нас все по последней моде, из фанерок да дощечек – тахта колченогая, страшно лечь – рухнет еще, угробит раньше времени, а кресла такие глубокие, что жопой по полу чиркаешь! Однажды села – с тех пор зареклась, меня всей семьей из кресла вытаскивали! Сижу вот на своей старинной табуретке, но вставать с нее стало трудновато… Угодил, Федор Степаныч, вот угодил! Ну и за ящики отдельное спасибо! На балкончике красоту наконец наведу, бархотки или петунию посажу, что достану. И совсем другой вид будет! Засяду, как председатель, буду не только вдаль смотреть, но и вблизи красоту чувствовать!

Из соседей только Ева с Милкой пришли, тоже с подарками, все как положено. Других не звали, уж тогда надо было целый дом за стол усаживать. Ева приперла в двух руках полное собрание сочинений Салтыкова-Щедрина в десяти томах, которое только что получила по талону за сданную макулатуру. Но сначала, конечно, узнала, что Салтыкова в огромной библиотеке Киреевских нет, сплошные поэты в основном, классики и современные – Межиров, Наровчатов, Твардовский и много зарубежной прозы, даже Хемингуэй с Джеком Лондоном, а нашего классика, знаменитого русского сатирика Салтыкова-Щедрина нет! Вот и встала заранее на очередь. А чем еще можно было развлечь и ублажить Полю? Только хорошими книгами! Ну а Милка была в своем репертуаре, духовное ее интересовало куда меньше плотского, а плоть должна благоухать, вот и был преподнесен малахитовый футляр с духами «Каменный цветок». «Цветок» был уже занюхан, запылен и попользован, но главное ведь внимание, правда?

С Плющихи прикатили Марта с Кешей, притащили бочонок соленых огурцов для стола, моченые яблоки с помидорами и зачем-то связку жирненькой воблы, которую прислали, как сказали, из самой Астрахани. А еще шерстяной плед, перевязанный, как новорожденный, голубой атласной лентой. Ну вот архитектор Ревзин еще приехал, Поля особенно выделяла его среди друзей Аллы и Роберта, явился, привез в подарок три керамические тарелки, собственноручно вылепленные, яркие, с большим вкусом сделанные. Трени-Брени пришли, все трое пропитанные чем-то одинаково сладким и душным, словно вышедшие из одного шкафа, где просидели всю зиму, отгоняя своим нафталиновым запахом моль и всякую нечисть. К старости они стали почему-то друг на друга чем-то похожи – Камилка, Сева и Жорж. То ли повадками, то ли приклеенными улыбками, то ли какими-то вчерашними потертыми лицами.

– Как жизнь молодая, Севочка? – спросила Поля, провожая их к накрытому столу, за которым уже рассаживались, двигая стульями, гости.

– Молодая жизнь, Полина Исаевна, это у вас пока, а мы живем тихонько, по-стариковски. Тошнит, а плыть надо, барахтаемся помаленьку.

– Ты что это, мать моя, совсем с мозгами поссорился? По-стариковски он! В твоем-то юном возрасте! Ишь! Ты мне это рассказываешь на полном серьезе? Это твое такое отношение к жизни? Нет, ты мне просто перестаешь нравиться! – запыхтела Поля и с силой ткнула его локтем в бок, словно приводя в сознание. – Прекращай гундеть! Садись и начинай есть! И радуйся! Я не каждый день тебя фаршированной рыбой угощаю!

Сева перехватил Полину ручку и галантно ее поцеловал, привстав. Он вынул из кармана сверток, где лежала иностранная колода игральных карт, блестящая, яркая, необычная, и на каждой карте были изображены вполне одетые, но игривые и улыбающиеся девушки. Все знали, что Поля обожает карточные игры, особенно фрап, а пасьянсы разложить – милое дело и прекрасный досуг.

– Полина Исаевна! Поздравляю от души! Будьте нам здоровой и счастливой! И пусть вам будет удача в игре! Вот, прислали из Америки, а я сразу про вас подумал! С картинками ведь играется веселее! И выигрывается! Это вам! И еще должен отметить, что вы сегодня прекрасно выглядите! – И он снова приложился к ручке.

– Ха! Это я себя еще неважно чувствую! – игриво и немного закатив глаза, произнесла Поля, предоставляя Севе возможность для дальнейших фантазий, и отошла, чтобы не мешать ему впечатляться не то тем, как она выглядит, не то фаршированной рыбой.

Гости дружно стучали вилками, склонившись над едой, все жевали и жевали, как гусеницы, дорвавшиеся наконец до свеженьких, только что распустившихся листочков. Раскрасневшаяся Лидка внесла дымящиеся и истекающие маслом лепешки, блюдо пошло по рукам и через минуту вернулось осиротевшим. И вот наконец раздался долгожданный звон вилки о бутылку – встала Марта, самая старая, грузная, несколько лет назад перешедшая этот внушительный восьмидесятилетний рубеж. Она пару секунд постояла, собираясь с мыслями и молча призывая собравшихся к порядку, а потом заговорила:

– Полина, дорогая моя!! Роднее тебя не было у меня никого на этом свете! Пока не появился уже взрослый и седой сын. – Она любовно потрепала по волосам Иннокентия, который сидел рядом и глядел на мать – он не мог на нее насмотреться с тех пор, как нашел ее лет пять назад после долгой жизни в разлуке и неведении, есть ли у него мать вообще. – Ты, Поль, – роднее любой родственницы, роднее сестры. Вот вы только на нее посмотрите, – Марта картинно взмахнула рукой в сторону Поли, широко, во весь размах, ну прямо как Царевна-лягушка, из рукава которой должны были вывалиться косточки, ставшие лебедями, – в этом хрупком и нежном теле заключен мощнейший человек, и к нему безумно тянет! Ты, сестричка, успокаиваешь своей мудростью, причем она появилась у тебя не с годами, я тебя помню и тридцать, и сорок лет назад – к тебе все и всегда шли за советом! Ты для нас как светлячок! Свети нам, мать моя! Свети, не останавливайся! Я поняла, что главное в этой жизни – найти своих и успокоиться, так вот, объявляю, я давно уже совершенно спокойна, с тех самых пор, как увидела Полю. Я среди своих, мы среди своих! Поэтому пьем за Полю и за всю нашу большую семью! И чтоб нас морщило не больше, чем от этого!

Марта демонстративно выпила ледяное содержимое стопки, крякнула, громко выдохнула и осела на место, подхватив вилкой кусок шпротины. Гости согласно закивали, загудели, зашевелились, зазвенели рюмками и снова радостно застучали вилками.

Тостов было много, а Поля сидела взволнованная, слушая вполуха и поглядывая на тарелки – хватит ли еды, накормятся ли гости досыта. Но всего было в достатке, не зря так долго к приему готовились.

Трени-Брени как всегда перессорились – никак не могли договориться, кто из них первым будет поздравлять Полю. Они со временем превратились в подобие трехглавых сиамских близнецов – совершенно неспособные друг без друга существовать, но и вместе им тоже было уже совсем невмоготу. Сидели и тихо друг на друга шипели – хорошо, что слышала их лишь одна Лидка, которая нависла над ними сзади и напряженно следила одновременно за ними и за всем столом.

– Я сам скажу за всех, и все тут! Первый! Вы меня совсем скомкали и зашикали! Я уже не узнаю самого себя! – со свистом прошептал Сева, обращаясь почему-то к Камилке, словно испрашивая у него разрешения. – Ты когда последний раз здесь был? Я вчера! И бываю чаще всех! У меня право первого слова! А тебе главное побыстрей выпить!

– Я не пью, я дезинфицирую душевные раны! И зачем переходить на личности, гаденыш! – с писклявым надрывом зашипел Камилка.

– Да убери ты свой раздвоенный язык, вон, жало во рту уже не помещается! И остановись, а то как всегда твое тело выносить придется, позору не оберешься! – покачал головой Сева.

– Тоже мне, учитель Мао! Помолчи лучше! Эх, мал клоп, да вонюч, никакой радости от тебя уже не поимеешь, отработанный ты материал! – презрительно произнес Камил.

– Можно ведь сказать то же самое, но приличнее, тем более, дружок, что ты за праздничным столом! – попытался утихомирить родню Жорж, но у него это всегда своеобразно получалось, вовремя остановиться он не мог и всегда сомнительно заканчивал попытку перемирия. – Поэтому втяни когти! Как можно с такими ангельскими глазами иметь настолько поганый рот! Передай-ка лучше мне селедочку! – Жорка подмигнул Камилке, распаляя его еще больше.

– Ну, все ясно, я должен загадывать желание… – вздохнул Сева.

– Я селедку просил, при чем тут твое желание? – удивился Жорка.

– Просто я сижу между двумя мудаками… И если я кого обидел, то никаких вам извинений! Хорошо молчать труднее, чем хорошо говорить!

Пьяненький уже Камил резко встал, громко отодвинув стул. Он сильно отличался в пьяном виде от себя трезвого, словно это было два разных человека, которые и знакомы-то друг с другом не были. После трех-четырех рюмок спиртного интеллигентная оболочка с шелестом и поскрипыванием сбрасывалась, как змеиная кожа, обнажая примитивную и хамскую сущность варвара-завоевателя, эдакий собирательный образ дикого представителя всего татаро-монгольского ига, о котором читали в свое время в школьных учебниках. Но в питие водки главным для него было, во-первых, соблюсти зачем-то придуманный им ритуал, а во-вторых, быстро и беспробудно напиться. И пока он был еще в полусознании, то ритуал этот соблюдал свято. Он всегда торжественно вставал, словно выходя на сцену, отодвигал со скрежетом стул, высоко над головой поднимал до краев наполненную рюмку и начинал с терапевтического: «Друзья! Давайте-ка по 15 капель на больное сердце!» Вливал водку в себя стремительно, словно боялся замочить ею язык и зубы, а норовя попасть в самое нутро, прямо на больное сердце. Потом делал страшную и нарочито зверскую морду, активно скривившись и сильно зажмурившись. Он проглатывал горючее одним махом, резко выдыхал с характерным звуком «хо» и занюхивал рукавом залоснившегося пиджака или закусывал соленым огурцом, если таковой находился. После первой рюмки он не садился, а сразу приступал ко второй. Обязательны для него были боевые слова-заклинания и слова, сопровождающие водку по организму: «Хорошо пошла! Между первой и второй перерывчик небольшой». Вспоминал также часто врачебные рецепты: «Между первой и второй доктор даже дышать запрещает», – и советы строителей: «Фундамент положили? Теперь будем этажи строить!» Но сегодня благодаря Полиному юбилею настроен Камилка был вполне романтично и выдал:

– Первая коло`м, вторая соколо`м, а все остальные мелкими пташечками…

Сева с Жоржем опасливо на него посмотрели, понимая, что может произойти. Но тот продолжил тост, закончив, наконец, свои пошлые и всем давно надоевшие поговорки:

– Всю жизнь я завидовал тем, у кого есть семья – родители, дети, родня. Я о своих предках и сказать ничего хорошего не могу – матери вообще не помню, а отец был самой настоящей чайкой – орал и срал где попало… Вот такую подлянку мне жизнь подложила.

– Камил, дружочек, ты о чем это сейчас? Вошло вино – вышла тайна. Я понимаю, что у тебя темперамент лезет изо всех щелей, ну ты ж на событии сейчас, на семейном празднике, а не просто мимо проходил. Каким-то ты тревожным становишься, как выпьешь. Неловко с тобой и суетно. Следи-ка давай за собой, тут приличные люди собрались, – сказала Марта с металлом в голосе, отложив вилку и даже отодвинув тарелку. Но поймать затуманенный взгляд Камила ей не удалось.

– Тостующий пьет, товарищи, остальные ждут алавердующего, – витиевато намекнул Камил, чтоб его не перебивали, и продолжил: – Это не дискуссия, а тост, уважаемая наша Марта. – Вопрос он все-таки услышал, но ответил куда-то в воображаемое небо и продолжил: – А я о том, хочу всем пояснить, что не дала мне судьба такого богатства, как мать, иначе был бы я, очень даже возможно, лучше и добрее. Но я нашел выход, признаюсь, я примазался к Киреевским много лет назад и с тех пор отогреваюсь у них от своей пресной и никчемной жизни. – И он с вызовом взглянул на Севу с Жорой. – А тетя Поля – тот самый луч света в моем подземелье! Правильно ты сказала, Марта! Ее лучше и не назовешь! Светите, тетя Поля, еще долгие годы нам всем на радость! Желаю вам здоровья и много прочих плезиров! За вас! – И он одним махом выпил полстакана прозрачной студеной жидкости и радостно икнул.

Тотчас вскочил Жорж и, как истинный джигит, но с некоторой долей лукавства, сказал:

– Сейчас я предложу тост, подкупающий своей новизной! За присутствующих здесь дам и девушек, кому не повезло! – и тоже в секунду впустил горячительное в свой организм, жадно ища взглядом, чем бы закусить.

– Не закусывай, чтобы не потолстеть, – слабым и чуть поехавшим голосом посоветовал Сева.

Лидка прыснула, приобняла всех троих:

– Мальчики, не ссорьтесь, сегодня праздник! Ну что вы опять? Сделайте перерыв, не лайтесь хоть сегодня! А ты, Камилка, сбавь темпы! Почему ты за собой не следишь?

Камил взглянул на нее мутными глазами, снова икнул и произнес, растягивая слова:

– Зачем следить? Я себя ни в чем не подозреваю… Вино, оно в утешение…

– Вот сказанет так сказанет! Ешь давай, а то ты как уже не с нами! – Лидка пододвинула к нему тарелку с картошкой, наколола вилкой ту, что покрупней, и сунула ему в руку. Сама между делом выпила рюмашку, скрылась на кухне и через несколько минут внесла красивого загорелого гуся с выпирающим из жопки большим распаренным антоновским яблоком.

– Мама, место освободи, чтоб блюдо поставить!

Поля привстала, засуетилась, запричитала:

– Вот ты с этим гусем сделала мне беременную голову! Что там есть? Одни мослы! – Но место для блюда разгребла и торжественно встала. – Дети мои дорогие! Я все-таки скажу! Все вы тут мои дети, даже те, кто ими не является на законных основаниях! Ну вот только Марта сестра, а остальные точно дети, – Поля взяла рюмку и внимательно оглядела всех за столом. – Знали бы вы, как вы скрашиваете мою жизнь! Все без исключения, каждый по-своему, может, даже и не отдавая себе отчет. Ну, собственно, все вы и есть моя жизнь! И не даете мне скиснуть, ведь стар не тот, кто сморщился, а тот, кто скис! А это совсем не про меня, если кто-то из вас рядом! Чего-то я слишком торжественно зазвучала, правда? Ну, не важно, сбилась немного. В общем, каждый из вас понемножку делает меня долгожителем. Потому что 80 – это уже цифра! Но чую, один из ключей к счастливой старости – это плохая память! Это я вам обеспечу, память действительно ни к черту! – Поля хохотнула, резко подняла рюмку чуть повыше, выплеснув немного водки прямо в оливье. – А может, это и к лучшему! Зачем помнить все? Надо стараться подзабывать плохое! Хотя, наверное, бесполезно – все, что пытаешься стереть из памяти, остается на совести… За вас, милые мои, за тех, кто всегда рядом!

Лидка снова взглянула на мать одновременно с озаботой и восхищением. Умела же Поля говорить умно и без натуги, словно дышала. Ну, а память… да, никуда от этого не денешься, уходит. Она проследила, как мать, слегка наморщившись, выпила – водку, а не кагор – до дна и тяжело опустилась на место. Потом и Лида встала, подняла рюмку и сказала:

– За такую мать нужно молиться, а не пить! – Но выпила, не помолившись, свои пятьдесят грамм целиком, даже не крякнув.

Худо-бедно юбилей, наконец, отпраздновали, тосты отговорили, гуся обглодали, посуду кое-какую побили, не без этого. Гости раздухарились не на шутку, разошлась даже Марта, пила, как не в себя, Иннокентий с Робочкой еле дотащили ее потом до такси. Отличился и Тимка, который сожрал под шумок из вазочки штук двадцать конфет «Мишка на Севере» и в результате целых два послеюбилейных дня вытуживал из себя красивые какашки, завернутые в фольгу.

Разъехались гости далеко за полночь – пока убрали со стола, расставили по привычным местам мебель, выставили к лифту одолженные по соседям стулья и табуретки, намыли посуду, разделили остатки еды по детям-родственникам, рассмотрели подарки, хорошенько всласть на кухне наговорились, всех обсудив, уже чуть ли не светать начало. А Поля все еще категорически отказывалась идти спать, ворча на Лиду с Аленой:

– Вы что-то попутали, мне ж не 8 лет исполнилось, а 80! Еще не хватало, чтоб меня силком спать загоняли! Не пойду, и все тут! Отстаньте! Вон сколько еще убираться надо!

О юбилейном застолье долго еще вспоминали, ну а Поля быстренько вжилась в свой гордый возраст, хотя неприличную цифру предпочитала не оглашать и всякий раз кокетливо закатывала глаза, когда об этом шла речь.

***