Избранное

— Не хочу.

На самом деле ей очень хотелось, но разве могла она взять ворованную кукурузу!

— Тогда я удочку тебе подарю.

Дофина наконец согласилась.

— Ладно, — буркнула она. — Так и быть. Надоели вы мне!

Брюки одного из мальчишек со связанными вместе концами штанин она надела себе на шею — наподобие епитрахили. А затем, выпятив живот, встала на бугорок, закатила глаза и слегка кивнула головой, чтобы пастушата подходили целовать ей руку.

…Как-то накануне пасхи Меки подарил Дофине крашеное яйцо, залитое для крепости известкой. Девочка была вне себя от восторга. Она с нетерпением ждала конца заутрени, чтобы потом этим битком перебить пасхальные яйца у всех своих сверстников. В церкви мать исщипала ее до синяков, чтобы она не вертелась и не глазела по сторонам во время службы.

— Запомни: пока не поцелуешь крест у батюшки, ты отсюда не выйдешь. Когда он похристосуется с тобой, не забудь ответить: «Воистину воскресе!» — шепотом наказывала она Дофине, когда прихожане двинулись к алтарю.

У священника было правило — благословляя молящихся, обмениваться с ними крашеными яйцами. Дофина не знала об этом и отколола такую штуку, что в селе помнили о ней и по сей день. Подойдя к алтарю, Дофина вытянула губы и приготовилась целовать крест. Священник быстрым движением заменил в ее руке яйцо — прекрасный Мекин биток исчез безвозвратно. А что взамен! Самая обыкновенная крашенка…

— Отдай мой биток! — завопила она и зубами вцепилась в пухлую руку священника. Он еле вырвал руку и тотчас же вернул разъяренной девочке биток, добавив к нему кусок кулича. Но Дофина схватила только «колотушку».

— Обмануть меня захотел? Понравился тебе мой непобедимый биток? Так я и отдам его! Не дождешься! — крикнула она со злорадством. И весело, как луговой кузнечик, подпрыгивая, выбежала из церкви.

Дофина удивительно смешно изображала этот случай. Голосом, движениями, даже лицом она так удачно передразнивала попа Тирипо, что зрители, охая, хватались за бока и покатывались со смеху.

— Дофина! — позвал ее Меки, когда она кончила свою комедию и хохочущие пастушата умолкли.

Девочка подбежала к нему.

— Где сегодня будет представление?

— Во дворе у моего дяди, — ответила Дофина. — Ты придешь?

— Если буду свободен…

— Вот возьми билет.

Дофина порылась у себя за пазухой, достала вышитый бисером кошелек. Меки спохватился: а что, если Эремо не пустит его и билет пропадет?

— Ну и пусть пропадет! Денег-то я с тебя не беру! — важно, совсем как взрослая, сказала Дофина.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

За долиной Сатуриа, в жаркой сизой дымке, синели невысокие лесистые холмы. В стороне от них крутым горбом поднималась в небо Катисцвера — лысая, изрытая дождевыми потоками красноватая гора. На вершине ее стояла церковь Успения божьей матери. Ежегодно в конце августа здесь устраивался большой престольный праздник. Отовсюду тянулись на Катисцверу для ночного бдения конные и пешие богомольцы. Только из одного Земоцихе поднимались на храмовую гору не менее двадцати крытых паласами арб. А пешему люду вообще счету не было. По крутым старым тропам карабкались и хромые и слепые, шли на поклон божьей матери и верующие и неверующие, и давшие обет и отлученные от церкви, бесшабашные кутилы и охотники поглазеть на чужую пирушку, торговцы и покупатели. Сюда привозили скрюченных неведомой хворью детей и жертвенных ягнят во имя исцеления этих несчастных, набитые снедью хурджины и толстые свечи в рост самого богомольца. Но в последнее время на праздник Успения пресвятыя владычицы и приснодевы Марии съезжались больше для того, чтобы покутить, чем для поклонения святыне, и поэтому на Катисцвере собиралось к ночи великое множество народу. Трусили сюда на своих клячах мелкие кутаисские торговцы. Из Сакулии и из Опшквиты брели шарманщики. Наконец, наняв лошадей у еврея Шабаты, на полном скаку влетали в ворота знаменитые на всю округу кутилы. Начинался пир — и на следующее утро церковный двор напоминал поле сражения: как убитые, где попало спали после ночного гульбища люди.

В этом году на Успение, вечером, комсомольская ячейка устраивала во дворе у Илико Гордадзе спектакль — для того, чтобы отвлечь крестьян от храмового праздника. Большой, затененный платанами двор Илико был ярко разукрашен. На деревьях висели разноцветные бумажные фонарики. Беседки, в которых стояли столы для ужина, были увешаны красными флажками и увиты гирляндами полевых цветов. Из Хони пригласили две группы зурначей: одна играла под деревом, где были зарыты винные кувшины, другая — у ворот, чтобы никто не прошел мимо. Как только стемнело, поднялась пальба. Одна за другой взлетали и взрывались ракеты. С неба сыпался пестрый звездный дождь. Крестьяне были довольны: весело провести время, оказывается, можно и здесь!..

В полном народу дворе быстро образовался круг, ударили в бубен, разогрев его над огнем. По кругу пронесся щеголеватый Хажомия в своих мягких сапожках. Он лихо проплясал около Талико и внезапно остановился перед ней на носках, словно кинжал, с размаху вонзенный в землю. Талико повела плечом, раскинула руки и, вольно, легко неся свое стройное, затянутое в темный шелк тело, поплыла рядом с Хажомией. Восхищенные парни дружно ударили в ладоши. От звонкой, обжигающей плясовой музыки заструился, затрепетал в крови танцующих жаркий огонь. Задорно, с улыбкой танцует Талико. Как крылья, плывут в воздухе ее раскинутые руки, земля не чувствует ее легкого порхающего шага…

Барышни Микеладзе гуляют особняком, поодаль, щеголяя туфлями на высоких каблуках. Им все не нравится здесь, все высмеивают эти густо набеленные старые девы. Они тянут друг дружку домой, но никак не могут покинуть это шумное, веселое место. Во дворе яблоку негде упасть. Бачуа Вардосанидзе на седьмом небе от радости. Он собирает «актеров» и жженой пробкой подрисовывает им усы.

Кончился полуторачасовой доклад Вардена на антирелигиозную тему. Слушатели нетерпеливыми хлопками стали требовать начала спектакля. Пока «артисты» готовились, молодежь гуляла по дорожкам среди лавровых и тутовых деревьев, играла в «почту». Бессменный почтальон всех праздничных гуляний, Дофина с корзиной из кукурузных стеблей на руке и с огромной надписью «Почта» на груди вихрем летала по саду.

— Смотрите не пишите девчонкам никаких глупостей, а то разорву письмо! — предупреждала она заигрывающих с девушками парней, потихоньку читала все письма и лишь потом отдавала их по назначению. В селе нет такого парня, сердечные тайны которого не были бы известны Дофине.

А спектакль пока не удавалось начать. Как назло, все, что нужно было иметь под рукой, куда-то исчезло. Первое действие пьесы изображало пир в княжеском доме. Сцену разукрасили, поставили стол, принесли бутылки, блюда с кушаньями, фрукты, но нигде не могли найти скатерти.

— Она только что тут была, кто ее унес? — кричал разъяренный Бачуа.

Сначала репетиция, потом хождение по соседям, выпрашивание стульев. Беготня и треволнения по всякому пустячному поводу. Бачуа сбился с ног. Скольких трудов стоило ему все наладить, привести в порядок. И вот теперь изволь бегать и искать скатерть. Да еще ходи по пятам за Хажомией, чтобы этот бездельник не напился и не сорвал спектакль.

— Подумаешь — беда! — весело сказал Варден. — Поужинают и без скатерти. Нынче князьям не до скатертей — было бы что на стол поставить.

Бачуа согласился было с ним, но потом вспомнил, что первое действие происходит при меньшевиках.

— В то время они еще богато жили, — отозвался он, и все снова принялись за поиски.

Наконец скатерть нашли — оказалось, что на нее положили сверху ковер. Прозвонили в последний — восьмой или девятый — раз, и занавес раздвинулся. Зрители бросились рассаживаться. Когда толкотня и шум стихли, Бачуа кивнул «артистам»: начинайте. Прошла минута, потом вторая, третья. А на сцене царило гробовое молчание. Бачуа выглянул из-за кулис и обомлел: «князья» нелепо ухмылялись, еле сдерживая смех. Наконец они один за другим поднялись из-за стола и ушли за кулисы. Зрители хохотали. Мальчишки, облепившие ветви деревьев, начали свистеть.

«С ума все посходили! Что там случилось?» — недоумевал Бачуа.

— Суфлера нет, — шепнул ему Варден. — Пропал.

Бачуа потерял дар речи. На глазах у него от досады навернулись слезы. Занавес пришлось задернуть. Варден стер с лица нарисованные пробкой усы, созвал мальчишек и заставил их обыскать весь двор.

— Чолику ищете? — спросила Дофина. — Только что он гулял здесь с Нинуцей. Я сейчас погляжу. — Она сунула в руки Вардена почтовую корзинку и помчалась по дорожке к перелазу. Пока искали волокиту-суфлера, «княгиня» Талико вертелась перед зеркалом, продолжая наводить красоту. В комнату заглянул Бачуа.

— Талико, ты здесь? Меки тебя зовет.

— Что ему надо?

— Не знаю. Говорит — твои прислали из дому.

— Минуты без меня прожить не могут! — сказала Талико и пошла к двери.

Зная, что все село ушло смотреть спектакль, Эремо раньше обычного запер духан и отпустил Меки на гулянье. Тот, не переменив рубахи и даже не умывшись после работы, побежал в сад Илико Гордадзе. Он должен был увидеть Талико до начала спектакля, чего бы это ему ни стоило. На его счастье (или на беду), пропал суфлер, и представление запоздало. Мальчишки шныряли по рядам, насмехались над «артистами», шумно и нетерпеливо хлопали. Задняя дверь дома Гордадзе открылась, оттуда выглянула Талико:

— Меки, где ты?

Тот стоял в тени, прижавшись к стене.

— Здесь я, — негромко сказал он пересохшим от волнения голосом.

— Ну, что тебе велели передать?

— Да я ваших… не видел…

— Зачем же ты меня звал?

— Так… Я хотел тебя видеть…

Талико засмеялась, кокетливо повернулась в дверях:

— Ну, смотри. Нравится?

— Выйди на минутку… Мне тебе надо сказать…

— Убирайся-ка ты отсюда, Хрикуна неумытый!

— Послушай меня, Талико… Умоляю, не выходи сегодня на сцену. Не играй в спектакле!..

Он так и не успел договорить. Талико хлопнула дверью у него перед носом и ушла.

— Погоди! — крикнул Меки, кидаясь к двери. — Послушай…

Кто-то навалился на него сзади и оттолкнул в сторону. Он оглянулся — мимо торопливо прошли в дом Варден и Хажомия, как бревно, неся на плечах Чолику. Дофина вовремя разыскала его, не то черные глаза Нинуцы, пожалуй, завлекли бы парня бог знает как далеко!.. Среди этого переполоха Меки все-таки удалось снова увидеть Талико.

— Послушай, я же добра тебе хочу…

— Отстань, говорю!

— Постой, дай хоть слово сказать! — взмолился Меки, схватив ее за локоть.

— Уберите этого дурака! — закричала дочка Барнабы Саганелидзе. — Чего он пристал!

— Что ты привязался к девушке, скотина! — заорал Хажомия.

Сбежались парни. Меки затолкали, задергали, дали несколько оплеух и наконец спустили с лестницы взашей. Не прошло и получаса, как народ в саду уже шептался и пересмеивался:

— Слыхали? Работник духанщика пристал к дочке Барнабы Саганелидзе. Еле вырвали бедняжку у него из рук.

Спектакль кончился далеко за полночь. Барнаба Саганелидзе встретил дочь в воротах своего дома:

— Что случилось, девочка? Чего этот олух к тебе привязался?

— Не знаю, — всхлипнула Талико.

Она так и не могла понять, чему больше огорчаться — приставаниям Меки или поцелую, который насильно влепил ей Хажомия. Все догадались, что он поцеловал ее по-настоящему. А проказники-мальчишки на весь сад дружно изобразили звук поцелуя.

— А почему же ты плачешь?

— Испугалась. Вызвал во двор, как будто хотел что-то сказать… Еле оторвали от меня.

— Так вот какие штучки выделывает этот Хрикуна! Ладно, я ему покажу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Посрамленный при всем народе, Меки не остался на спектакль и убежал домой. Но здесь, в одиночестве, ему стало до того тошно, что, помыв кое-как посуду и подметя духан, он пошел ночевать к Дахундаре.

Друга его дома не было. Меки прилег на жесткую тахту, закрыл глаза и, слушая доносящиеся издалека звуки зурны и бубна, задремал. Он не понял, что разбудило его — жуткий, тяжелый сон или вой шакалов. От пережитого во сне страха он дрожал всем телом. Ему приснилось, что какие-то люди в бурках гнались за ним, чтобы убить. Он кричал: «Помогите!», силился позвать Дахундару, но не мог произнести ни слова. Он и сейчас еще чувствовал боль в челюстях от этого беззвучного крика.

На кладбище голосили шакалы. Один из них скулил и визжал, словно разревевшийся упрямый ребенок. Вдруг шакалы разом стихли, и Меки услышал громкий голос своего друга — Дахундара возвращался домой и напевал:

По земле хожу, Не в земле лежу — Вот и не тужу!..

После спектакля Дахундара одну за другой выпил три бутылки вина и, шатаясь, поплелся к себе. Но на кладбище среди кустов и бурьяна потерял тропинку и полез напролом, то натыкаясь на крест, то спотыкаясь о могильную плиту. Он падал, кое-как поднимался, ощупывал надгробный камень, и, если плита казалась ему знакомой, Дахундара молча и почтительно обходил ее, а если же он не угадывал, чья это могила, то, смачно выругавшись, перешагивал через нее…

Увидев у себя в хибаре Меки, Дахундара обрадовался:

— Привет, дорогой! Давно ждешь? А я немного выпил… Кувшин опорожнил — и карман опорожнил… Кругом облегчение.

Он поставил перед тахтой маленький треногий столик, достал с полки горшок с фасолью и, накрошив туда кукурузной лепешки, помешал ложкой:

— Сначала вино, потом ужин… Вот она, брат, бедняцкая доля! Закуси со мной.

Меки отстранил протянутую ему ложку.

— Не хочу.

— А у меня после вина аппетит волчий! Целого кабана сейчас бы съел.

Он торопливо доел похлебку, поднялся:

— Спать будешь?

— Нет.

— Молодец! — похвалил Дахундара. — Раз спать не хочешь, пойдем, помоги мне докончить хоромы для бедного Симона.

Он взял из угла лопату и заступ и первым вышел из своей лачуги.

Из-за темных облаков выглянула полная луна, церковный двор залило белым молочным светом, узорной серебряной насечкой засверкала мокрая от ночной росы трава. Посветлевшей листвой тихо зашелестели высокие ясени. На реке лязгнула паромная цепь. Где-то далеко-далеко уныло играла шарманка. Потом вдруг возле ближних к церкви дворов Земоцихе заскулила, залаяла собака (поди узнай, что это на нее накатило в светлой ночной тиши!), ей ответила другая, третья — и вот уж вся лающая братия заметалась по безлюдным дворам.

— Кто там? — встревоженный этим переполохом, уже выскакивал кто-нибудь на балкон своего дома…

А вино продолжало свое дело — Дахундару поминутно разбирал беспричинный смех. Орудуя заступом, он вдруг так начинал хохотать, что невеселый, удрученный своими неудачами и бедами Меки не мог сдержать улыбки. «Только добрый человек может так смеяться… Эх, какой хорошей была бы, наверно, жизнь, если бы все люди походили на Даху!»

— Я первый раз бабу поцеловал, когда уже из солдатчины вернулся. А ты, брат, раненько начинаешь! Да, да — рано начинаешь. Рано, рано! — весело загоготал Дахундара и, поплевав на ладони, снова взялся за лопату.

— Что я начинаю? — удивился Меки.

— Но девку, брат, ты выбрал на славу! Пальцем до нее дотронешься — лопнет. Такая она крепкая и налитая. Если Барнаба узнает, то, конечно, даст тебе хорошую трепку… Но ничего! Можно и трепку стерпеть, лишь бы такую девку разок обнять.

Меки вскочил, как ужаленный. Сначала он принял намеки приятеля за пьяную болтовню, но когда тот упомянул Барнабу, догадался, что балагурство Дахундары имеет какую-то связь с его историей в саду Илико Гордадзе.

— Даху, о чем ты? Что ты мелешь?

— Ха! Это я мелю? Да нынче вечером все село только и разговаривало о тебе. А ты плюнь — и жми до победного конца.

— Даху! Зачем ты повторяешь сплетни? Неужели ты веришь, что я…