Избранное

Голос Меки оборвался. В темноте послышалось сдавленное рыданье.

Дахундара стал сдержаннее:

— Что ж поделать, брат! Понимаю… В твоем возрасте кровь бродит, как молодое вино. Раз в жизни женщина даже меня ввела в искушение, — попытался он успокоить Меки и вылез из вырытой наполовину могилы, чтобы передохнуть.

Ночь была безмолвна — ни крика ночных птиц, ни таинственных шелестов и шорохов. Даже река притихла, словно заснула или каким-то чудом сразу высохла. Но далеко за вершиной Катисцверы уже появилось чуть заметное бледное сияние. Под внезапно налетевшим ветерком встрепенулись сонные верхушки деревьев, зашелестела трава, ожил заросший церковный двор.

— Эге, светает! — встал с земли Дахундара. — Пошли, а то тебя прохватит сыростью.

Меки поднял голову, вытер глаза.

— Даху, ты помнишь моего отца?

— Так, как будто вчера его видел.

— А я не помню. Все силюсь вспомнить, какой он был, но вижу только его шею. Крепкая такая, темная от загара. Он сажал меня к себе на спину и бегал по двору. А вот лица совсем не помню. Как будто у меня и не было отца…

— Дурачок! А как же тогда мать тебя родила? Ведь не богородица она. Бедный Захарий! Каждый раз, когда он шел в поле, ты бежал за ним и все орал, чтобы он взял тебя с собой. А Захарий оборачивался и целовал тебя.

— С тех пор, как отец умер, меня уже никто не целовал…

У Дахундары запершило в глотке.

— Поцелуи — не наше дело! Пусть целуются старухи, а нам это не помогает.

Но, тронутый горькой тоской Меки, Дахундара все-таки обнял приятеля за плечо и поцеловал в лоб.

— Помогло? Нет, не помогло, — смущенно пробормотал он и в сердцах вонзил в землю заступ.

Эта ночь еще больше сблизила их. На следующий вечер Меки без утайки рассказал другу обо всем, что произошло тогда на гулянье.

Дахундара улыбнулся:

— Ну и пусть Хажомия лижется с дочкой Барнабы! Тебе-то что за дело? Кто тебя назначил в защитники? Чего ты к ее юбке пришпилился?

— Кому же дело, если не мне? — широко раскрыв глаза, воскликнул Меки, и эти слова помогли Дахундаре понять все.

— Эге, я вижу, ты в самом деле не шутишь. Так она, выходит, крепко тебя приворожила. Чего покраснел?

Меки опустил голову — ему стало и хорошо и стыдно. Как он обрадовался! Единственный его друг догадался о том, что переполняло его сердце.

Оба замолчали.

«А тут, оказывается, дело серьезное! — добродушно усмехнулся про себя Дахундара. — Теперь понятно, почему он так просил меня научить его танцевать».

Ему вспомнилась одна недавняя летняя ночь. Он выкорчевывал тогда буйно разросшийся по кладбищу бурьян и кустарник — и вдруг откуда ни возьмись рядом появился Меки. Парень, по всему видать, был в хорошем настроении — он все время чему-то улыбался, а вот чему — Дахундара пока не разгадал.

— Что случилось, приятель? — отбросив в сторону охапку бурьяна, выпрямился Дахундара.

— Ничего не случилось, Даху. Просто соскучился по тебе — вот и пришел поговорить.

— Нашел время для разговоров! Ночью, брат, спать надо.

— Что поделать, если не спится! Вот я и подумал: пойду к тебе, пособлю…

Дахундара не любил работать днем. С самого раннего утра у него была только одна забота — промочить глотку, и он вертелся возле духана Эремо. А когда, случалось, в половодье поднималась в реке вода, то бежал прямо к парому — подработать, помогая аробщикам и кучерам дилижансов. Тут уж у него находились и силы, и сноровка. Он так ловко и прочно подгонял под колеса стоявшего на корме дилижанса колодки, что любо-дорого посмотреть, и уж после его работы никакой волне не по силам было сдвинуть дилижанс с места. Он и за лошадьми присматривал, и пассажиров веселым словом ободрял. А когда паром благополучно причаливал к другому берегу, никто не скупился на чаевые — пусть человек пропустит стаканчик-другой: заслужил! Позванивая в кармане деньгами, Дахундара спешил в духан — и потом весь день, до самого заката, слышался на улицах Земоцихе его довольный, беззаботный голос:

Дрихти-таро! Драхти-таро! По земле хожу, Не в земле лежу — Вот и не тужу!..

Наконец он где-нибудь засыпал и лишь поздно ночью вспоминал о заступе и топоре…

— Ты, приятель, не хитри. Прямо скажи, в чем дело. Что тебе не дает покоя?

Дахундара чувствовал: Меки очень хочет чем-то с ним поделиться, но никак не наберется храбрости все рассказать. Не ответив, Меки взял у него из рук топор, начал яростно вырубать между могилами засохшие кусты. Потом устало присел рядом с Дахундарой.

— А если я скажу, смеяться не будешь?

— Когда это я над тобой смеялся?

— Сказать?

— Говори — со мной умрет! Клянусь тобой, мне ведь больше некем клясться! Неужели ты не веришь моему слову?

— Верю… и знаешь что? Научи меня танцевать. Очень прошу!

— Танцевать! — Дахундара присвистнул и осенил Меки крестным знамением, словно сгоняя с его плеча лукавого.

— Тебе что, карету прислали из дворца кутаисского губернатора? Пожжальте отсюда, прямо с кладбища, на танцы-манцы!

— А говорил, что не будешь смеяться! — с грустным упреком сказал Меки.

— Очень ты меня удивил, парень, — признался Дахундара, — но я, грешным делом, подумал, что тебе сперва чему-то другому научиться нужно. Ты ведь ни читать, ни писать не умеешь. И считать, между прочим, тоже. А танцевать — пожалуйста.

— Я должен научиться танцевать! — упрямо сказал Меки. — Больше мне сейчас ничего не нужно. Научи. Ты же сам говорил, что как-то на празднике получил за танцы первый приз.

— Верно, получил… Танцевать я, брат, умею неплохо, это верно. А где мы возьмем барабан и гармошку — без них танца не получится.

Меки вскочил:

— Барабан? Сейчас!

Он бегом кинулся к дощатой лачуге Дахундары и, вернувшись, положил перед ним старое жестяное ведро:

— Вот тебе барабан и гармошка!

Дахундара добродушно ухмыльнулся:

— Сообразил, а! Ну, ладно, попробуем. — Зажав ведро меж колен, он заколотил по нему обеими руками, словно по барабану — да так, что с верхушек ближних кустов взвились и исчезли в ночной тьме перепуганные птицы. — Сойдет! Только надо местечко подходящее найти.

Они обошли все кладбище и устроились на небольшой травянистой полянке возле ограды.

— Ты сядь вот тут и гляди, — сказал Дахундара. — Я покажу тебе, как должны двигаться ноги. Но вот что, брат, сбегай надень мои старые сапоги, а-то ноги поранишь, ты босой, а тут и колючки, и битое стекло, и всякая гадость!

Так начал Дахундара свой первый урок танцевального искусства. После той ночи, если выдавался на неделе один-другой счастливый вечер, когда Эремо раньше закрывал свой духан, Меки тут же оказывался в хибарке могильщика. Натянет его видавшие виды сапоги — и пошло-поехало! Ночную кладбищенскую тишину в лохмотья раздирали дребезжащий грохот пустого ведра и выкрики Дахундары.

Дрихти-тарам, драхти-тарам! Дрихти-тарам, драхти-тарам! —

барабаня, горланил могильщик и то и дело наставлял своего терпеливого ученика:

— А теперь повернись и обведи взглядом девушек. Вообрази, что эти гордые замухрышки стоят вот тут, под деревом. Да смелей! Подходи, пританцовывая, к той, которая тебе приглянулась, и приглашай кивком головы, поклоном… Ах ты, чучело! Разве так приглашают? Что — у тебя шея одеревенела? Ну, ладно, годится и так, потом будет лучше… А теперь повернись и иди в танце за девушкой. Только не очень-то прилипай к ней, ну и не отставай, конечно… Да куда же ты прешься, Меки! Куда ты свои оглобли завернул! Ослеп, что ль, не видишь, где она? О, горе мое! Погоди…

Дахундара бережно прислонил ведро к могильной плите и выплыл на поляну.

— Гляди. Я буду, значит, вроде девушки, этак ты быстрей поймешь, как надо сопровождать девушку в танце. Драхти-тарам! Дрихти-тарам! Драхти-тарам!.. О боже! Да ты как медведь! Все ноги мне отдавил! Ты что — танцуешь или мяч гоняешь? Легко надо идти, легко, порхать, а не утаптывать землю!

Как-то мимо кладбища поздно вечером проходил Барнаба Саганелидзе. Услышав барабанный грохот ведра и выкрики, он подошел к ограде, присмотрелся. «Ах, богохульники проклятые! До того нализались, что танцы на кладбище устроили, чтоб им пусто было!» Эй, Даху! — сердито позвал он могильщика.

Дахундара, бросив ведро, подскочил к ограде:

— Слушаю, батоно.

Нашел место, где выпивать, богохульник!

— Да я ж ни в одном глазу! Как стеклышко…

— Так с какой же радости вы тут устроили этот ведьмин шабаш?

— Честно сказать, за живых людей нас никто и не считает — так вот среди покойничков иногда и повеселишься.

Многое, очень многое повидали земоцихские лунные ночи с тех пор, как поселился в этих местах первый земледелец. Только Дахундариного ведра да Мекиного танца им не хватало. Но теперь и это довелось им увидеть.

Дело подвигалось. Непутевый могильщик никак не ожидал, что этот угрюмый застенчивый увалень Меки так быстро научится танцевать…

Вспомнил Дахундара те веселые светлые лунные ночи — и догадался: не тайны рождения миров и не происхождение человека интересовали сейчас его молодого друга, а любовь. Простая земная любовь. Он раза два кашлянул, не торопясь разлегся на тахте, заложил руки за голову.

— Когда меня взяли в солдаты, — медленно начал он, пытаясь с ходу придумать историю позаковыристей, — я, значит…

Меки уже знал: раз Дахундара начинает вспоминать свои солдатские похождения, то жди от него самого бессовестного вранья. В таких случаях он обычно говорил могильщику: «Кончай сказку, друг!» Но сейчас Меки не проронил ни слова. Правда или выдумка — для него было безразлично, лишь бы Дахундара говорил о любви.

— Ну так вот, когда я ушел в солдаты, — продолжал Дахундара, — в деревне у меня оставалась девушка. И я, понимаешь, сразу потерял сон. Улягусь вечером в казарме, посплю полчасика и посыпаюсь. И все прислушиваюсь. Кажется мне, что вот-вот откроется дверь и впорхнет моя зазнобушка… Ущипну себя за руку — больно. Значит, не сплю. А шаги ее все-таки слышу так ясно, что не нахожу себе места… Совсем покой потерял. Бывает с тобою так? Если бывает, значит, действительно любишь…

Негромкие доверительные слова Дахундары настроили Меки на мечтательный лад, и он стыдливо признался приятелю:

— Шагов по ночам не слышу. Но стоит мне увидеть Талико — тогда хоть запрягай меня в ярмо — буду работать, как вол. — Он трогательно улыбнулся какой-то своей мысли, но вдруг, нахмурившись, спросил: — А это обязательно — просыпаться по ночам?

— У меня, брат, бессонница была от сильной любви. А это никуда не годится, плохо — такая любовь скоро остывает, — успокоил его Дахундара.

С той ночи Дахундара дал полную отставку Чарльзу Дарвину, не философствовал больше по поводу происхождения человека и тайн материи — он начал посвящать своего друга во все тонкости амурного искусства, обучать нелегкой науке любви. Меки ожил, теперь все чаще и чаще появлялась на его лице еще не очень смелая, мечтательная улыбка. Он перестал обращать внимание на насмешки. Было время, когда один вид волосатого кулачища Эремо приводил его в трепет. Теперь и побои ему были нипочем. Он относился к ним как к неизбежной неприятности, которую — хочешь не хочешь — а надо перетерпеть. Он больше никогда не плакал и перестал ходить по селу с хмурым видом, которым прежде хоть иногда выражал свой глухой протест против несправедливости и жестокого обращения.

«Я люблю Талико — это самое главное. А там я уж все выдержу. Все остальное — пустяки», — говорил себе Меки, как будто эта любовь вознаграждала его за все страдания.

— Подумай о будущем, парень! — рассердился однажды Дахундара, не одобрявший его увлечения. — Или ты хочешь до самой смерти служить у чужих людей? Пошевелись, погляди вокруг! Не замочив ног, брода не перейдешь. Что ты заладил — Талико да Талико! Ну, любишь ее, ладно, слыхали, ну и что из этого?

— Я… женюсь на ней! — еле выдавил из себя Меки и отвел глаза, избегая взгляда Дахундары.

Тут уж Дахундара не пожалел своего друга и расхохотался во всю глотку.

— На ком ты женишься? На ком? — покатывался со смеху могильщик. — Да за тебя не то что Талико — сопливую девчонку Агаты не отдадут! На что ты рассчитываешь, на кого надеешься? Ни кола ни двора у тебя нет, нужник — и тот негде поставить. Хоть бы какой-нибудь ободранный петух пел у тебя на плетне! А ты вздумал обзавестись семьей! Забыл, что ты батрак, чужим людям в руки смотришь? Нет, брат, сначала заведи себе крышу над головой, а уж потом думай о женитьбе! Пусть ты будешь жить в бедности, пусть даже будешь иной раз мечтать о куске холодной лепешки и луковице, но когда поднимется над твоей крышей дым очага, люди увидят и скажут: «Обосновался!» Соседям ты будешь сосед, родственникам — родня, и всякий станет с тобой считаться. Вот когда ты человеком станешь! А так, брат, какой дурак примет тебя в зятья? Перед тобой все двери закрыты.

С тяжелым сердцем, словно побитый, ушел Меки от приятеля. Он и сам видел теперь безнадежность своего положения. Но существовал ли когда-нибудь на свете юноша, который умел бы взвешивать каждый свой шаг и ни разу в жизни не строил воздушных замков?.. Меки как раз был в том возрасте, когда сердце отказывается подчиняться разуму. А вот стоило Дахундаре дунуть — и воздушные замки рухнули, рассыпались в прах.

«Когда поднимется над твоей крышей дым очага, люди увидят и скажут: «Обосновался!» — повторял Меки слова Дахундары, поглядывая во дворы, мимо которых бежала дорога. Вот перед черной от дыма хижиной маленький мальчик толчет в деревянной ступке приправу к фасоли.

— Сегодня я отнесу папе в поле обед, — пристает он к матери, которая печет кукурузные лепешки, а сам потихоньку отправляет толченые орехи в рот.

— Все съел, противный мальчишка! — сердится мать, замахиваясь на него сковородкой. Эта мирная простая картина тронула Меки до слез. Перед глазами его встал отец этого мальчугана, который сейчас работает в поле и ждет из дому обед.

И вдруг Меки вообразил себя на месте этого человека. Вот он опирается на мотыгу, чтобы перевести дух, обводит взглядом долину. Вдали показалась Талико. В руке у нее корзинка (интересно, что она сегодня приготовила? Сварила зеленое лобио или расщедрилась на цыпленка?). Впереди бежит маленький мальчуган в одной рубашонке и тащит кувшин, заткнутый кукурузной кочерыжкой. «Тише, сынок, не споткнись, а то разольешь! Не сумела я достать вина для твоего отца, так принесем ему хотя бы холодной водички!» — говорит Талико.

«Для твоего отца…» Боже мой, сколько счастья, сколько спокойной и гордой радости в этих словах!

«Хоть бы какой-нибудь ободранный петух пел у тебя на плетне!» — вспомнил Меки. Сердце в нем оборвалось, он обессиленно и безнадежно прислонился к чьей-то изгороди.

— Ты что глаза выпучил, парень? Околдовали тебя, что ли?

Меки повернул голову и увидел Кирилла Микадзе.

— Куда идешь? В село?

— В село, — кивнул Меки.

На дороге была слякоть, в мутных лужах плавали соломенная труха и клочки сена, и Микадзе, как воробей, перепрыгивал с кочки на кочку, с камушка на камушек. А Меки шагал не глядя, как попало — прямо по жидкой грязи.

— Землю теперь всем дают? — спросил он.

— Всем. Было бы чем обработать. Долю мне хоть сегодня отмерят в Сатуриа. А почему ты спросил?

— Так просто, — сказал Меки.

— Нет, не просто, — сказал Микадзе. — Эх, земля-землица! Ждет она наших рук и никак не дождется!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Духан закрылся только после полуночи. Меки едва держался на ногах от усталости и, когда хозяин ушел, лег на прилавок и некоторое время лежал не двигаясь. Все тело у него ныло. Потом, придя немного в себя, Меки зажег коптилку, разыскал иголку с нитками и сшил из какой-то старой тряпки мешочек.

Утром, чуть свет, он был уже в хибарке Дахундары.