Избранное

Дахундара кричал и грозился до тех пор, пока Меки Вашакидзе силой не уволок его домой. К вечеру он протрезвился, обошел все село и просил прощения у каждого встречного и поперечного. Ремесло могильщика частенько наводило его на размышления о высоких материях. Он даже готов был согласиться с теми философами, которые ценят человеческую жизнь не дороже горсточки праха. Но позднее Дахундара переменил свое мнение. Однажды он повел Меки на погост, показал рукой на заброшенные могилы и сказал:

— Вот кого надо пожалеть. А обо мне горевать нечего — я ведь пока гуляю по земле. Живой.

И это свое преимущество Дахундара использовал сполна. Печаль не имела доступа к его сердцу, он никогда не предавался отчаянию. Лишь одно огорчало его время от времени — и то только во хмелю:

— Что я за человек! Очень плохой человек! Скоро подохну и не оставлю ни сына, ни дочери — некому будет меня похоронить.

Эта тайная тоска, которая часто незаметно для него самого поселялась у него в душе, и потянула перекати-поле Дахундару к бесприютному, обойденному жизнью Меки. Он полюбил сироту. И Меки, ни от кого никогда не видевший ласки, тоже привязался к нему как к родному.

А на свете творились удивительные дела! Лежа в густой пахучей траве долины Сатуриа, Меки подолгу глядел в чистую синь неба, перебирал день за днем, думал. Меки хорошо запомнил, как с церкви снимали крест — накинули петлю и с большим трудом сорвали его. А вчера он впервые видел похороны без попа. Не было ни уныло гнусящего дьякона, ни приторного запаха ладана, ни поблескивающих на солнце хоругвей. Чинное молчаливое шествие медленно двигалось по улице Земоцихе. Впереди шел человек с красным исполкомовским знаменем. И Меки тогда впервые не почувствовал того смутного, необъяснимого страха, который охватывал его на похоронах.

Похороны без священника! Почему? Кто это разрешил? Кто приказал снять с церкви крест? Непонятно и удивительно! Вокруг творятся какие-то чудные дела. А он, Меки, словно блуждал в темноте. С кем поделиться своими мыслями, с кем поговорить по душам, кто ответит пареньку на тысячи вопросов, от которых все равно никуда не уйти в такие молодые годы? Духан всегда был полон посетителей, но стоило Меки вымолвить слово — хозяин сразу набрасывался на него: «Ступай вон! Не надоедай гостям! Не путайся под ногами!» Так недолго и разучиться говорить! От Эремо он не слышал ничего, кроме ругани. Духанщик ругал все и вся — своих гостей, кто попроще и победней, и кучеров, и большевиков, и даже сверкающие в небе безгрешные звезды, от которых Меки по ночам не в силах был оторвать зачарованных глаз. Откуда они, кто их зажег, на чем они держатся? Только Дахундара говорил с ним ровно и спокойно, и когда у Меки выдавалась свободная минутка, он скорей бежал в хибарку могильщика.

Рабочий день Меки начинался с восходом солнца. До прибытия дилижансов парень работал в поле или на винограднике. Потом прислуживал посетителям в духане. На закате пригонял коров, а потом опять мыл посуду в духане. Лишь поздно вечером уходили последние посетители и духан запирался. Не чувствуя под собой ног, усталый, намотавшийся за день до одурения, даже не постелив себе постели, Меки валился на сырой от проливаемого вина прилавок и мгновенно засыпал.

Но иногда выдавался счастливый вечер — духан запирали раньше обычного, и тогда Меки тотчас же бежал на церковный двор.

— Дурак тот, кто назвал тебя дураком! — говорил ему Дахундара. Он не знал, как насытить жадное любопытство этого доброго трудяги парня, хотя и старался ответить на все его неожиданные вопросы. Дахундара в бога не верил, но когда запас его «научных» знаний истощался, он готов был призвать на помощь и черта, лишь бы не ударить перед Меки лицом в грязь. Ему льстило, что Меки считает его просвещенным человеком. Поэтому часто, ошарашенный неожиданным вопросом своего молодого приятеля, Дахундара немилосердно врал в ответ.

— Человек произошел от обезьяны, дорогой, — говорил Дахундара, смутно припоминая что-то услышанное краем уха от заезжего лектора. Сам он был до того похож на обезьяну, что, глядя на него, Меки мог со спокойным сердцем верить его словам. Однако парень все-таки сомневался:

— От обезьяны?

— Конечно! Мы все от обезьяны произошли, и потому-то вся наша жизнь — сплошное шутовство и кривлянье.

— Как это, Даху? Правда от обезьяны?

Чуть приподнявшись и повернувшись к нему спиной, Дахундара тоном мудрого наставника растолковывал:

— А ты потрогай себя вот тут. На этом месте у нас был длиннющий хвост. Что — не доказательство? Все мы были обезьянами! Потом слезли с деревьев и стали людьми. А хвост постепенно сошел на нет. Остался только этот корешок.

— А он опять не отрастет? — испуганно спрашивал Меки.

— Еще чего! Отрастет! Теперь нам хвост не нужен. Закон природы, парень, строгий: что не нужно, то отмирает.

— А откуда ж появились на свете обезьяны?

— Объясняю, слушай. Сначала был только один малюсенький головастик. Он все плодился и расплодился до того — на земле стало тесно. Тогда некоторые головастики из его потомства превратились в птиц и взлетели в небо. Другие стали дикими зверями и разбрелись по лесам. Кто пожелал быть рыбой — нырнул в воду. Ну, а наш предок, братец ты мой, начал лазать по деревьям. Ему, видишь ли, очень понравилось быть обезьяной. Понял?

— А головастик откуда взялся?

— Головастик? Головастик — из материи. Только не из такой материи, — Дахундара смял в руке полу своей рубахи, — а совсем из другой.

— Из какой другой?

Дахундара сам не знал, что представляет собой эта породившая все живое материя.

— Не могу я все рассказать, дружок, — хитрил он, отводя взгляд от нетерпеливо ждущих ответа глаз Меки. — Ты еще ребенок, не твоего ума это дело. Придет время — объясню все до конца.

Коптилка тускло освещала тесную комнатушку. На дощатых с широкими щелями стенах шевелились огромные черные тени. Подперев ладонью щеку и боясь пошевелиться, слушал Меки своего непутевого разговорчивого друга. А Дахундара с наслаждением посасывал трубку и все говорил и говорил, тревожа зарытые где-то на далеком острове кости Чарльза Дарвина.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Паромщик уснул. Черные от загара, похожие на чертенят пастушата облепили паром и гоняли его от берега к берегу. В тени деревьев, пережевывая жвачку, лениво двигали челюстями разомлевшие от жары коровы. Меки нес на мельницу зерно. Взвалив на спину мешок, он шел по заросшей тропинке, с трудом продираясь сквозь цепкие колючие ветки боярышника. За лето Меки возмужал, раздался в плечах. Не хватало только какого-то последнего удара резца, чтобы этот мешковатый увалень превратился в красивого молодца. Но, возмужав телом, Меки стал еще более забитым и приниженным душой. Тяжкое бремя батрацкой жизни совсем пригнуло его к земле и с детства лишило его великого дара, без чего человек почти не человек, — чувства собственного достоинства и чувства равенства с другими людьми. Над ним насмехались, его обижали — он молчал, беззлобно терпел насмешки и обиды, даже заглядывал обидчикам в глаза. Вместо того, чтобы платить им той же монетой, он кому одалживал удочку, кому делал силок, кому оказывал еще какую-нибудь услугу, надеясь смягчить зло добром. Но недаром говорит пословица: «Камень, катящийся под гору, не остановишь самым низким поклоном».

Однажды Чолика и Хажомия сыграли с Меки такую жестокую шутку, что он готов был со стыда наложить на себя руки. Запарившись на работе в духане, Меки пошел искупаться. «Окунусь разок-другой — и сразу обратно», — решил он и, не спросясь Эремо, спустился к парому. Пока он бултыхался в воде, Хажомия и Чолика утянули его старые, латаные и перелатаные штаны, намочили их и завязали на концах штанин тугие, величиной с грецкий орех, узлы. Потом созвали пастушат и вместе с ними спрятались поблизости в кустах, чтобы тайком потешиться веселым зрелищем. Меки вышел на берег, надел рубаху, прыгая на одной ноге, попытался просунуть ногу в штаны — и, потеряв равновесие, шлепнулся в воду.

— Пошло дело! Погрызет он теперь орешки! — негромко хохотнул в кустах Хажомия, когда вымокший до нитки Меки ногтями и зубами впился в тугие узлы.

— Эй, Хрикуна! Куда ты провалился, негодник? — послышался из духана голос Эремо.

Меки испугался. Обломал себе ногти, окровавил десны — а узелок не поддавался. Вспотев от волнения, он отыскал на берегу камень с острым краем, оттяпал на обеих штанинах узелки и быстро оделся. Одна штанина доставала ему теперь до колен, другая была еще короче. Рваные раздерганные края висели бахромой. Как только Меки натянул на себя штаны, в кустах раздался треск веток — казалось, что там резвились медвежата.

— Пионер! — крикнул Хажомия. — Хрикуна-пионер!..

— Хрикуна — пионер! Хрикуна — пионер! — затараторили пастушата, высыпав из кустов на берег.

«Вот беда! — затравленно оглянулся Меки. — Сейчас сюда все село сбежится…»

Как ни стыдился он своего вида, делать нечего — нужно было бежать, иначе хозяин совсем рассвирепеет. И Меки побежал, преследуемый толпой мальчишек. Сначала он кинулся к духану. Но то ли из страха перед Эремо, то ли боясь показаться в селе, с полдороги повернул к зарослям в долине Сатуриа. Здесь позднее и нашел его Дахундара. Принес ему другие штаны и угрюмо сказал:

— Не убивайся, брат, не принимай все так близко к сердцу, не то люди совсем сведут тебя с ума.

Самый большой камень бросила в Меки Талико — Талико, которую он втайне боготворил.

Однажды парни и девушки играли в мяч на полянке в липняке. Меки сидел под навесом и одним глазом поглядывал на двери духана: как бы Эремо не увидел, что он болтается без дела.

— Хрикуна! Живо! — кричала Талико каждый раз, когда мяч отлетал куда-нибудь далеко. Меки мигом срывался с места. Разыскав мяч, Меки никогда не бросал его на площадку кому-нибудь из игроков, а приносил только Талико, да еще с такой счастливой улыбкой, словно дарил ей весь земной шар.

Игра кончилась. Разгоряченная Талико беспокойно озиралась по сторонам — ей еще хотелось двигаться, бегать, играть.

— А ну — догоняйте! — крикнула она и помчалась к реке.

Парни бросились за ней. Чесучовое платье Талико, развеваясь, прошуршало около лица Меки, и он вскочил, будто был привязан к этому платью веревочкой. «А к лицу ли мне, верзиле, скакать по полю?» — вдруг спохватился он. Но такой привлекательной, такой задорной была Талико в своем вольном полете по усеянному пестрыми цветами лугу, сквозь светлый летний вечер, что у Меки мигом выросли за спиной крылья. Он перемахнул через изгородь и пустился за Талико так быстро, словно в эти минуты решалась судьба всей его жизни. Хажомия задохнулся от хохота:

— Помогите! Сил моих больше нет! Ой, люди добрые, поглядите, как несется этот дылда! У него не ноги, а жерди! — хохотал он, хватаясь за бока и в то же время злясь: от смеха ему было трудно бежать. Меки поравнялся с Чоликой, который опередил всех остальных, и еще прибавил ходу. Талико оглянулась — посмотреть, кто ее догоняет, остановилась и сразу нахмурила брови: к ней с сияющим лицом мчался Хрикуна. Дочка Барнабы Саганелидзе подпустила его поближе и зло усмехнулась:

— Чего лезешь, куда не просят? Нашел себе ровню, Хрикуна несчастный! — и побежала дальше по колени в цветах.

Опустив голову, Меки побрел назад к духану. Лицо его горело от стыда и от обиды. Сколько раз он видел в мечтах, что Талико идет по висячему мосту и под ней обламывается перекладина, а он, Меки, оказывается тут как тут! Сколько раз мечтал он, чтобы в доме Саганелидзе вспыхнул среди ночи пожар, а он, Меки, случайно оказался бы поблизости! Как он хотел, чтобы Талико, собирая каштаны в Лехемурском лесу, встретила волка, а он, Меки, подоспел бы к ней на помощь. Ему уже минуло шестнадцать, а эти детские мечты все не покидали его. Может быть, он и родился с ними, как рождаются с родимым пятном? Меки видел, что между ним, батраком, и дочкой Барнабы Саганелидзе — неодолимая стена. Он ощущал эту преграду и раньше, но тогда они оба были детьми — и стена не казалась такой высокой и несокрушимой. С тех пор многое переменилось. Талико больше не качалась на качелях и позабыла салки и кошки-мышки — она выросла, расцвела, играла теперь в салочки глазами да и то лишь с парнями из самых зажиточных семей. Меки частенько проходил мимо дома Саганелидзе, и всякий раз радостное и в то же время горькое чувство заставляло трепетно и часто колотиться его замирающее сердце. Ему казалось, что вот сейчас, в этот миг, широко распахнется калитка, из сада выпорхнет Талико и упадет в его объятия. Но из калитки с лаем выкатывалась ему под ноги только злая, черная, как уголь, собака Барнабы…

Был полдень. В воздухе стоял запах свежескошенной травы. Задорно, весело посвистывая, камнем упал в виноградник черный дрозд.

«Ну и голосит, разбойник!» — улыбнулся Меки, встряхивая на согнутой спине тяжелый мешок с зерном.

Кустарник начал редеть. В просветах между ветками уже виднелась галька речного берега, издали доносился шум мельницы. Меки прибавил шагу и вдруг услышал в кустах голос Хажомии.

— Ты меня плохо знаешь! — хвастливо говорил Хажомия подмастерью земоцихского цирюльника Вене, который стоял перед ним, выпучив глаза от восторга. Меки остановился, прислушался, потом медленно опустил мешок на землю.

В е н е: В самом деле поцелуешь?

Х а ж о м и я: А то постесняюсь! Для того я и выбрал эту маленькую роль, чтобы во втором действии влепить Талико поцелуй!

В е н е: Смотри! Узнает ее отец…

Х а ж о м и я: Ха! Испугался я этого кулака! Только ты не проговорись кому-нибудь, а то Талико откажется играть. На репетиции она и дотронуться до себя не позволила. Но уж в спектакле я ей покажу! Как откину назад ей голову да как прилипну к губам — не оторвусь, пока не станут красными, как земляника… Пусть потом попляшет! Маленькая у меня в этом спектакле роль, да золотая!

Парни разделись и нырнули в воду. А Меки все еще стоял — ошеломленный, не веря своим ушам. Наконец он сообразил, что надо сделать, рывком взвалил свою ношу на спину и быстро зашагал по тропинке. На мельнице Меки не стал дожидаться помола, скинул мешок и помчался к дому Барнабы Саганелидзе. «Этот нахал Хажомия хочет осрамить Талико. Нужно предупредить ее, чтобы она не играла в пьесе сегодня вечером. Нужно обязательно предупредить!» — подумал он и поспешил к знакомому двору. За изгородью шумели дети. Младшая дочка Барнабы — Кетино сидела на сливовом дереве, раскачивая ветви, и дразнила своих подружек:

— Кому слив? Кому слив?

— Мне! Мне! Мне! — визжали девчонки.

— Нате вам! Нате! — хохотала Кетино, кидая в них сливовыми косточками. — Ловите!

— Кетино! — позвал Меки. — Талико дома?

— Мама и Талико пошли на похороны, — нараспев протянула Кетино.

Меки обвел двор безнадежным взглядом и повернул обратно к мельнице.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На мельнице ему пришлось подождать. Он прилег около воды в тени прибрежных ив. На другом берегу, разлегшись на гальке, голые пастушата варили кукурузу. Меки видел, как мальчишки таскали крупные сочные початки с поля Эремо, но он ни разу даже не прикрикнул на них: ему было сейчас не до того, чтобы стеречь хозяйское добро и гоняться за мальчишками. Бесстыдный, наглый смех Хажомии все еще стоял у Меки в ушах. Вдруг он увидел Дофину. Босая, худенькая девочка с бледным красивым лицом и длинными черными косами шла по узенькому мосту, подвешенному на канатах над рекой. Она путалась в материнском, по самые щиколотки, платье, которое болталось на ней, как поповская ряса. Канаты были плохо натянуты, мост ходил ходуном, а эта озорная девчонка то и дело приплясывала на нем вприсядку, чтобы раскачаться еще сильнее. «Она-то наверняка знает, у кого во дворе будет сегодня спектакль», — подумал Меки.

Пастушата бросили початки, повскакали с земли и окружили девочку.

— Чего вам нужно, негодники? — прикрикнула на них Дофина. Она лукаво улыбнулась своими ясными живыми глазами, словно только что придумала какую-то очень забавную шутку.

— Хочешь узнать новость? — выступил вперед младший сын Аслана Маргвеладзе — Бичи-Бичи и подмигнул товарищам, чтобы те не смеялись.

— Какую такую новость?

— Сначала покажи нам попа Тирипо!

— Нет, сначала скажи, какая новость?

— Новая бумага пришла: в комсомол будут принимать с тринадцати лет!

— Ври больше! — усмехнулась Дофина. — Пойди подурачь кого-нибудь другого!

Она подняла плоский камешек, запустила его в речку — камешек весело запрыгал по воде. Пастушата уже не раз сообщали Дофине эту «новость». Неделю назад она им поверила, прибежала взбудораженная к секретарю комсомольской ячейки и потребовала, чтобы он немедленно принял ее в комсомол.

— Разыгрывают тебя, а ты уши развесила, — сказал ей секретарь ячейки Бачуа Вардосанидзе. — Потерпи еще годик. Как будет тебе четырнадцать — сразу примем.

— Жизнью матери клянусь, — чуть не плача, уверяла его Дофина, — меня поздно крестили! По-настоящему мне уже четырнадцать!

— А по метрике тебе тринадцать. Что я могу поделать? Прикажешь менять для тебя устав комсомола?

Накануне Дофина удила рыбу в Ухидо, и усач утащил у нее удочку, подарок Меки. Потом теленок, запутавшись в веревке, чуть не задушил сам себя. Сколько неприятностей выпадает порой на долю Дофины — не счесть! Но как только она вспомнит, что ей скоро исполнится четырнадцать и ее примут в комсомол, сердце ее до краев переполняется радостью и она сразу забывает обо всех своих неприятностях. В селе каждый — от мала до велика — знал о заветной мечте Дофины и каждый по-своему пользовался этой ее слабостью. Поручит, бывало, Бачуа Вардосанидзе кому-нибудь собрать комсомольцев, а тот, не очень-то настроенный бегать в жару по пыльным улицам, разыщет Дофину и скажет ей — вроде бы по просьбе Бачуа:

— А ну-ка покажи, на что ты годишься, раз в комсомол хочешь! Живо собери членов ячейки!

Обрадованная девочка сломя голову летела выполнять поручение, и по всему селу разносился ее звонкий голос:

— Онисим! Эй, Датиэла! Эй, Датиэла! Живей, еле ползешь. Небось вчера на гулянье не шел, а летел! — возмущалась она, когда кто-нибудь медлил выйти из дома на ее зов.

Как-то Кирилл Микадзе, поработав лесорубом в Чаладиди, принес оттуда несколько червонцев и мегрельскую песенку. Пока у него водились деньги, он каждый день был навеселе, разгуливал по деревне и напевал:

Оу, чела, сичерчела, Ова, ова, ова, ва! Есть и пить — вот это дело! Ова, ова, ова, ва!

Кончились деньги — и Кирилл забыл свою песенку. Зато теперь эту самую «оучелу» с утра до вечера распевала Дофина, придумывая всякий раз новые слова.

— Эй, Дофина! Помоги мне сегодня мотать шелк! — просила девочку соседка. И Дофина пела ей в ответ:

Оу, чела, я сегодня У Фотинэ, ова, ва! Завтра буду я свободна, Ова, ова, ова, ва!

— Дофина, детка! Сбегай к Илико, принеси мне садовый нож!

— Ну-ка, Дофина, слетай ко мне домой! Посмотри, не проснулся ли малыш…

Девочка была у всех на побегушках. Иной день она совсем сбивалась с ног, но никогда не ленилась и никому не отказывала в услуге. Лишь однажды, когда Аслан Маргвеладзе хотел послать ее в лавку за табаком, она отказалась — ей нужно было смолоть кукурузу для оперившихся цыплят.

— Что — лень тебе? — спросил Аслан. — Н-нет, — махнул он рукой, — плохая из тебя будет комсомолка!

У Дофины вспыхнули уши. Она вскочила, вырвала у Аслана деньги и помчалась в лавку. Но больше всех надоели Дофине пастушата — они всюду подстерегали ее и требовали, чтобы она передразнила попа Тирипо.

— Ей-богу — правда, с тринадцати лет будут принимать! — убеждал ее Бичи-Бичи. — Бачуа сам нам сказал.

— Поклянитесь!

Бичи-Бичи тотчас же поклялся. Но Дофина не поверила его клятве. Она сказала, что поверит только Гутуне. Это был самый маленький и самый смирный из пастушат.

— Клянусь жизнью матери… — начал тот, но Дофина схватила его за пояс:

— Пряжку выпусти, ты, врунишка!

Чтобы сделать клятву недействительной и не стать клятвопреступником, он, по мальчишескому поверью, потихоньку схватился за медную пряжку на поясе.

— Подними руки и клянись так, — потребовала непреклонная Дофина.

При таком условии Гутуна поклясться не осмелился.

— Хочешь молодой кукурузы? — спросил Бичи-Бичи, раскрыв початок и показывая Дофине белые, крупные, как лошадиные зубы, налитые соком зерна.