Избранное

Меки перевернулся, лег ничком, глубже зарылся в мягкое, остро пахнущее летним солнечным лугом сено. «Спать, спать…»

Зашумел крупный тяжелый дождь. Но Меки уже не слышал его…

Невеселый — хмурый и заплаканный — занялся день. Утро сейчас или вечер — не разобрать: вокруг серо и сумрачно, над холмами нависли тяжелые, как налитые свинцом, облака. Лишь осыпанные алым цветом гранатовые деревья пламенеют в роще на зеленом склоне и радуют глаз… Много красивых мест в Земоцихе! С вершины Катисцверы далеко по обоим берегам реки долина видна как на ладони, вся простроченная живыми изгородями, расцвеченная яркой, сочной зеленью кукурузных полей, с разбросанными там и сям тенистыми ореховыми деревьями. Поблескивают затопленные луга с зарослями карликовой ольхи и густыми, вечно шуршащими камышами. Вдали, где темнеет зубчатая стена Лехемурского леса, река с шумом вырывается из ущелья и потом без конца петляет по долине, словно не решаясь покинуть этот прекрасный, живописный край. Неподалеку от леса, на холме развалины крепости царицы Тамар, заросшие мхом, доверху увитые кудрявым плющом. Каждый вечер, как только стемнеет, в развалинах кричит сова. Отец Талико Барнаба Саганелидзе не раз кружил здесь с ружьем, но ему так и не удалось выследить и убить зловещую ночную птицу. Особенно красива крепость Тамар в лунные ночи. Долина тонет в тени окрестных холмов, и кажется, что высокие белые стены старой крепости, облитые лунным светом, как в сказке, висят между небом и землей. Но Меки больше всего любил Гранатовую рощу. Дети в одних рубашонках кружились тут вокруг деревьев, рвали цветы, перекликались звонкими голосами. Эти веселые голоса, эти яркие цветы наполняли сердце Меки радостью, ему хотелось бегать и веселиться вместе с ребятишками…

В духан Меки вернулся на рассвете. Почистил котлы, принес на кухню две большие корзины кукурузных кочерыжек для растопки и собирался уже подмести пол, когда с улицы послышались ребячьи голоса. Он бросил веник и выбежал под навес, где обычно кололи дрова. Мимо духана прошли школьники из Гранатовой рощи, за ними — ребята с Белого берега, наконец появились парни из Заречья. Но тот, кого Меки ждал, пока не показывался. Школьный звонок возвестил начало уроков. Меки с досадой окинул взглядом грязную, слякотную после ночного дождя дорогу — и вдруг сорвался с места.

По улице неторопливо шел вчерашний победитель — лихо сдвинув набекрень отцовскую коричневую папаху и постреливая из рогатки в птиц, порхавших над изгородями. А стрелял он из рогатки метче, чем иной из охотничьего ружья, — однажды мальчишка даже коршуна подбил в полете, — и, наверное, потому и не расставался с ней, хотя сельский брадобрей уже не однажды зазывал его в свой «салон». Увидев Меки, Хажомия сощурил маленькие злые глазки:

— Ну, как — здорово тебе вчера досталось?

Меки загородил ему дорогу:

— Постой, мне поговорить с тобой надо… Я тебя давно жду.

— Ну? Чего ты хочешь?

— Знаешь что…

Меки запнулся, смущенно огляделся по сторонам. Рядом, под навесом кузницы, валялась тяжелая ржавая наковальня.

— Поднимешь? — кивнув на нее, спросил Меки.

— Эту штуку кузнец вытаскивал во двор — и то чуть не надорвался! Что я — сам себе враг?

— Ну так гляди! — Меки нагнулся, ухватил трехпудовую наковальню и оторвал ее от земли. — Видишь? — Все тело его напряглось, к лицу прилила кровь. До груди он поднял наковальню быстро и, казалось, очень легко, но дальше стало трудней. Меки зашатался, руки у него задрожали. Но он все-таки сумел поднять наковальню над головой и лишь после этого выпустил ее, отскочив в сторону. Наковальня так грохнулась оземь, что затряслись стены кузницы.

Хажомия ухмыльнулся:

— Ишак посильней тебя! Не в силе, дорогой мой, дело!

— Ну, а это, по-твоему, дело? — в упор спросил Меки, расстегнув рубаху и показав ему укушенное плечо. Уголком глаза взглянув на потемневший след своих зубов, Хажомия как ни в чем не бывало вытащил из кармана камешек и, отвернувшись, прицелился из рогатки в удода, севшего у края дороги.

— Ты не увиливай! — закричал Меки. — Давай сейчас поборемся… Пойдем на реку и там поборемся.

— Один раз я уже швырнул тебя на землю. Значит, хочешь еще?

— Хочу!

Хажомия молча усмехнулся.

— Прошу тебя: поборись со мной! — несмело попросил Меки. — На реке нас никто не увидит, пойдем, не бойся.

— Получил один раз — и хватит с тебя!

— Памятью отца заклинаю: поборись со мной! Хочешь, сделаю тебе капкан для шакалов? Или сеть сплету… Давай поборемся!

Хажомии не понравились такие настойчивые уговоры. «С ума, что ль, этот Хрикуна спятил? Как бешеный…» Он спрятал рогатку в карман и отошел от Меки подальше.

— А если я не желаю? Силой заставишь?

— Подожди, я сейчас приду! — Меки помчался в духан и через минуту вернулся, держа за уши живого зайца: — Бери, только поборись со мной!..

Этот странный поступок еще больше испугал Хажомию.

«Точно — он полоумный! С таким недалеко и до беды!»

Ничего не ответив, он быстро зашагал прочь, дошел до перекрестка и вдруг, свернув к дому, кинулся со всех ног.

— Н-нет, мы поборемся! — заревел Меки, бросившись за ним вдогонку. Слезы ручьями катились по его лицу. Но Хажомия успел забежать во двор и спустил с цепи собаку.

— Не бойся, я тебе ничего не сделаю! — крикнул Меки, прижимая к груди бившегося у него в руках зайца. — Мы только поборемся…

Хажомия усмехнулся, погладил льнувшую к нему лохматую овчарку.

— Заходи во двор! Здесь и поборемся.

— Правда? — Меки шагнул к калитке. — Ты не врешь? Правда?

Будь сейчас во дворе не овчарка, а бешеный волк, Меки все равно вошел бы и схватился с Хажомией. Тот понял это по его засверкавшим обрадованным глазам — и испугался. Перестав гладить собаку, Хажомия попятился в глубь двора и юркнул в марани.

— Куда же ты? Давай поборемся!..

Стоя у калитки, Меки звал его, умолял, давал самые невероятные обещания — все было напрасно: тот не высовывал из марани носа. Дедушка Хажомии, сидевший в доме у окна, увидел вдруг, как кухонный мальчишка духанщика Эремо, выпустив зайца из рук, вцепился в калитку, словно хотел сорвать с петель. Калитка устояла, и Меки заплакал в голос, навзрыд. Заметалась, зарычала и хрипло залаяла овчарка. Старик покачал головой и позвал своих домашних. Женщины выбежали из кухни, посадили собаку обратно на цепь и с трудом оторвали разъяренного Меки от калитки. Он трижды вырывался из рук, извиваясь, что-то кричал, плакал. Его слегка побили, скрутили ремнем и связанного отвели к Эремо.

— Хорош у тебя работничек, батоно! — недовольно сказал дед Хажомии. — Ворвался к нам в дом, чуть моего внука не убил. Может, он у тебя припадочный! Тогда присматривай за ним!

— А что я могу сделать! — огрызнулся духанщик. — Мальчишка — круглый сирота. Сами знаете, держу я его только из милости, чтоб с голоду не подох.

— Как бы он наших детей не покалечил. По глазам видно — головорез!..

Эремо вздохнул:

— Народ правду говорит: покупая жеребенка, справься о его матери…

Потолковали о матери Меки, потом вспомнили его отца и в конце концов согласились: у таких родителей только и мог родиться такой непутевый сын.

— Хрикуна, он и есть Хрикуна!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Говорят, бедняки просыпаются раньше всех. В Земоцихе едва ли один из десяти крестьян имел упряжку быков. Но село еще томилось в тяжких сновидениях, когда самый зажиточный из крестьян — Эремо Пиртахия выходил в одном белье во двор и своим громким бесконечным кашлем разгонял утренний сон всей округи. Плеснув себе на красное обрюзглое лицо родниковой воды и постояв с минуту в задумчивости, он начинал день с обхода своих владений. Зоркий хозяйский глаз его замечал малейший непорядок; здесь на влажной от росы земле валялось неприбранное ярмо, там в изгороди зиял пролом — бродяга бык повадился ходить по ночам в хлебные поля. Пиртахия закидывал ярмо на арбу, заделывал пролом. Потом, надев на босу ногу калоши и накинув бурку, семенил на своих коротких толстых ножках к духану.

Слышался грохот открываемых ставен. Эремо вытаскивал из духана корзину и миски для молодого сыра, а минуту спустя, развалившись на лавке под навесом, отдавался думам — только в этот предрассветный час, на грани ночи и дня, находил он время для размышлений. Проходило полчаса или чуть больше, становилось светлей, и тихую, пустынную в утренних сумерках дорогу оглашали наконец визг поросят, кудахтанье кур, кряканье уток. По узкому висячему мосту, перекинутому через Ухидо, шли на базар в Кутаиси увешанные плетенками и хурджинами крестьяне. Долго скрипел и раскачивался под их тяжелыми шагами старый мост. «Раннюю пташку не настигнет коршун» — говорит пословица. Но от такого коршуна, как Эремо, не могла ускользнуть никакая добыча — он вставал раньше самой ранней пташки. Эремо убежал бы со свадебного пира, покинул бы изголовье умирающего сына, лишь бы не пропустить тот час, когда крестьяне, спешащие на базар, будут проходить мимо его духана. Жадная пухлая рука его залезала в каждое лукошко, ощупывала все, до чего могла дотянуться. Он так долго тискал и мял кур и уток, что они закатывали глаза и разевали клювы. И только выторговав по дешевке то, за чем охотился, он возвращался домой, чтобы еще немного поспать. За духаном и кухней могли приглядеть и Меки с поваром. Эремо Пиртахия недаром поставил свой духан возле переправы через Ухидо: как ни крути, а по пути на базар и с базара его не минуешь — здесь сходились дороги из ближних и дальних деревень.

— Мой духан, братец, — говаривал он Меки, — стоит на таком месте, что у нас никакая бурда на полках не застоится!

И действительно — все скисшее вино, какое было в этих краях, выпивалось за стойкой его духана. А если какой-нибудь завсегдатай воротил от поданной ему кислятины нос, Эремо, грозно сдвинув брови, набрасывался на Меки:

— Что случилось с этим чудесным цоликаури, бездельник? Опять ты, растяпа, оставил бутыль открытой?

Меки знал, что затычка здесь ни при чем: даже сургучная печать не спасла бы это хваленое цоликаури — оно было кислое, как уксус, еще когда его разливали. Но у Эремо кулаки будь здоров, и это тоже было хорошо известно Меки. Поэтому он всегда безропотно принимал вину на себя.

С утра до полуночи по дороге мимо духана тянулись дилижансы, арбы и фаэтоны, пешие и конные путники. Здесь, у переправы через Ухидо, кучера дилижансов обычно поили своих лошадей. Никто не мог миновать духана Эремо. Одни просто желали духанщику доброго здоровья, другие, те, у кого в кармане звенели деньжата, — ожидая отправления дилижанса, располагались в тени, чтобы распить бутылку-другую вина. Эремо и поставил свой духан у самой реки, в тени вековых лип, чтобы проезжий человек, выйдя из экипажа, сразу настраивался провести тут часок за стаканчиком. Многие завтракали в духане, и ранний этот завтрак частенько затягивался до обеда. Все привлекало здесь путника — и осыпанные цветами живые изгороди, и сонное журчание реки, поблескивавшей под густыми, нависшими над водой ивами, и тихий шелест кукурузных полей, доносившийся из долины. Даже плохое вино казалось здесь превосходным. И завороженные пассажиры фаэтонов и дилижансов надолго забывали о времени.

Прямо на зеленой траве расстилали большой пестрый ковер. Меки приносил охапку подушек, разомлевшие путники не торопясь рассаживались вокруг холодных, запотевших кувшинов с вином. После первой же чарки появлялся рябой Сулико со своей шарманкой. Горе было тому вознице, который пробовал запрячь лошадей раньше времени!

— А ну-ка погляди, Хрикуна, кто это там хочет зарезать меня без ножа? — гремел тогда Эремо.

Но чаще, не вытерпев, он сам выбегал на улицу и затаскивал кучера обратно в духан:

— Куда спешишь, дурная твоя башка! У тебя что — дом горит? Или ты дружек везешь на свадьбу царицы Тамар? Придержи своих одров, не то… Слыхал пословицу: не ходи, бык, на буйвола — останешься без рогов? Понял?

— Как же мне быть, Эремо? Одни расселись тут и кутят, а другие ругаются, меня торопят…

— Делай, как знаешь, — отвечал Эремо, выдвигая из прилавка ящик.

Кучер, хоть раз испытавший на себе силу хранившейся в этом ящике долговой книги Эремо, сразу пугался и хватал жадного духанщика за полы чохи:

— Побойся бога, Эремо! Что ты за человек! Сразу с ножом к горлу…

— А как же ты думал, братец? Люди только что настроились посидеть, повеселиться, а ты взгромоздился на козлы и размахиваешь кнутом! Нужно тебе сена — даю в кредит, кукурузы попросишь — тоже не отказываю… Уважь и ты меня, братец! А нет — так вот список твоих долгов. Расплатись — и до свиданьица! Вольному — воля.

— Да ведь люди-то спешат! Кому в суд надо, кому — на похороны… Нельзя же задерживать дилижанс из-за двух человек!

— Ах, какой ты умный! Только напрасно просишь — не выйдет. Я вон сколько упрашивал Тарасия Хазарадзе, чтоб он не душил меня налогами! Думаешь, упросил? Тарасий и ухом не повел.

Долго еще приходилось кучеру уговаривать рассерженного Эремо. Наконец, когда от заискивающих улыбок у злополучного просителя перекашивалось лицо, духанщик милостиво захлопывал свою книгу:

— Ладно, пожалею тебя. Но запомни: в последний раз!

Вся дорога от Кутаиси до Хони была во власти Эремо Пиртахия. Неделю назад, когда за рекой открылась «красная» столовая, Эремо только посмеивался в усы:

— Через два дня прогорят! Какой кучер остановит там свой дилижанс? Как он потом покажется мне на глаза?

На всякий случай он еще раз показал долговую книгу кучерам дилижансов и взял с них слово, что они не изменят его духану. Но те сразу смекнули, что открытие столовой сулит им немалые выгоды. Они то останавливались у духана Эремо, то высаживали пассажиров перед красной столовой. Эремо скрежетал зубами, но долговая книга, видно, уже потеряла прежнюю силу.

В это утро наиболее преданный Эремо возница — Галакто опять осадил лошадей на том берегу, уже в третий раз.

— Эх, друг-приятель, что это с тобой приключилось? Лошадь захромала или колесо сломалось? Трудно тебе было перебраться на этот берег? — позднее упрекнул кучера духанщик, ставя перед ним бутылку вина.

— Пусть это вино не пойдет мне впрок, если я виноват. — Галакто посмотрел вино на свет, отпил из стакана, опять посмотрел и опять отпил. — В дилижансе ехали родственники заведующего столовой, вот и пришлось там остановиться.

— Годы у тебя почтенные, Галакто, а врешь ты — не краснеешь! Родственники! А вчера? А позавчера? Выходит, что все кругом родня этому заведующему?

Раздосадованный Эремо убрал бутылку и умолк. Нет, крепость нужно взрывать изнутри. Надо подослать своего человека к заведующему столовой. Деньги без рук, а сделать все могут!..

В духан вошел старый знакомый Эремо — Дахундара. Он принес ярко размалеванный лист жести.

— Вот нарисовал так уж нарисовал! — самодовольно сказал Дахундара, прислонив свое изделие к стене. — Сиди, любуйся — и ничего тебе больше не надо, ни есть, ни пить!..

Старая вывеска на духане выцвела от дождей, погнулась от ветра. Не раз уже собирался Эремо подправить, освежить ее, да все не доходили руки. Видно, так и осталась бы она висеть над дверью, если бы в прошлое воскресенье Эремо не получил от сына из Кутаиси письмо. «Дорогой отец! — писал Коция. — Вот проучился я почти целое лето — и все впустую. Ты думаешь, я не выдержал экзаменов? Нет, я их все выдержал, но здешние кляузники донесли, что я, мол, сын духанщика и лишенца — вот и угодил я под чистку. Видишь, как я пострадал из-за тебя? Прими меры, достань поскорее бумагу о том, что я от тебя отделился. И вот еще что: у тебя на вывеске написано огромными буквами: «Духан Пиртахия». Да ведь ты же собственными руками точишь кинжал, чтобы зарезать меня! Придумай что-нибудь. Любящий тебя сын Коция». Эремо без больших хлопот достал нужную справку и послал сыну. В тот же вечер он позвал Дахундару и заказал ему новую вывеску.

— Столовая «Красный рай»! Как тебе нравится? Здорово придумано, а? Как раз то, что нужно по теперешним временам! — заливался Дахундара, расхваливая свою работу и стараясь выжать из скупого духанщика слово одобрения.

— Кое-что у тебя, конечно, получилось… Только очень уж ты набиваешь себе цену, — сдержанно сказал Эремо.

Он сначала издали поглядел на вывеску, потом подошел поближе, чтобы рассмотреть ее хорошенько, и вдруг расхохотался. Коренастый, неуклюжий, как буйвол, Эремо весь нелепо изогнулся и, не удержавшись на ногах, привалился к стене. «Что это с ним?» — удивился Меки.

Дахундара изменился в лице. Река и сидящие на траве люди получились на вывеске недурно, но с главной фигурой — человеком в черной черкеске Дахундара ничего не смог поделать. Сколько он ни мучился, сколько ни корпел над ним, приладить ноги к туловищу ему так и не удалось. Эремо еще раз попытался принять позу этого перекошенного человека в черкеске, снова изогнулся всем телом и опять потерял равновесие.

— Что это такое, приятель? На смех, что ль, захотел меня поднять? Нарисовал какого-то циркача.

— Да ведь он пьян, Эремо! Пьян вдребезги! Видишь, ноги его не держат, — быстро нашелся Дахундара.

«И этот паршивец норовит меня надуть!» — разозлился Эремо.

— Ах, он пьян? Так пускай сперва протрезвится, а потом я тебе заплачу! — бросил он и вышел под навес.

Из-за реки донесся звон колокольчика — приближался второй утренний дилижанс. Дахундара вздохнул, свирепо поглядел на человека в черкеске и сказал ему, словно живому, с укором:

— Погубил ты меня, пьянчуга!

— Говорил я: не нарисовать тебе трезвого человека, — сказал Меки.

— Говорил, говорил!.. Ну и что? Мне от этого легче?

Дахундара Турабелидзе был, что называется, тертый калач. Где только не побывал он, сколько занятий переменил, но нигде так и не сумел прижиться. Поговаривали, что в молодости Дахундара был дьячком в Моцаметском монастыре, но его изгнали оттуда за чрезмерное пристрастие к церковному вину. Однажды во время службы он осушил за спиной у священника даже чашу с вином, приготовленную для причастия. Долго работать на одном месте ему было невмоготу. Сегодня он ворочал и дробил камни в Гелати, через две недели сплавлял лес по реке Цхенис-Цхали или обжигал кирпич в Банодже, а то подсоблял лечхумским купцам на кутаисском базаре и сам торговал помаленьку. Зимой он обычно нанимался в сторожа при церкви святого Георгия. Так всю жизнь и мотался с места на место в поисках легкого хлеба. Все, что случалось Дахундаре заработать, он в тот же день пускал по ветру под звуки шарманки и пьяных песен. Полвека легло ему на плечи, а он все еще не имел ни кола ни двора, не сумел войти зятем к кому-нибудь в дом и был гол как сокол. Наконец надоело ему таскаться по белу свету, и он вернулся в родное село. Года два проработал аробщиком у Барнабы Саганелидзе — возил на базар в Кутаиси дрова. Но это ему тоже наскучило, и он упросил протодьякона церкви святого Георгия пристроить его могильщиком.. И ему не отказали — прежний могильщик состарился и был уже не в силах долбить каменистую землю земоцихского кладбища. Работы у Дахундары было немного, и все свободное время он вертелся возле духана Эремо, подстерегая проезжающие дилижансы. Он знал повадки Эремо: для почетных и щедрых посетителей в духане всегда имелись превосходная хванчкара, прозрачное, как слеза, персати, свежий сыр с мятой и тархуном, курочка с острой ягодной подливкой, рыба усач из Ухидо и, уж конечно, не было недостатка в любезном обхождении хозяина. Любителей покутить и хорошо поесть всегда было полно в духане, и Дахундара день-деньской торчал на пороге: авось и ему что-нибудь перепадет… Подвыпившие люди всегда добрые!

— Проваливай отсюда! Не заслоняй свет! — сердился на него Эремо. Но Дахундара скоро сумел задобрить его.

На свою беду, Эремо как-то рассердил сотского Кинцурашвили — и тот затаил на него злобу.

— Кредит делу вредит, братец, — сказал духанщик сотскому и потребовал уплаты давнишних долгов. Сотский взбеленился, достал в исполкоме плакаты и развесил их на стене цирюльни — как раз напротив духана. Из-за этих плакатов Эремо стало тошно выглядывать на улицу. Стоило ему выйти под навес, как в глаза бросались аршинные буквы: «Духанщик и виноторговец сосут кровь из народа», «Уничтожим духаны! Откроем красные столовые!»

Однажды вечером Дахундара потихоньку содрал эти плакаты, аккуратно сложил их и принес Эремо.

— Что это? — лениво спросил тот.

— А ты погляди — может, на салфетки пригодится, — угодливо улыбнулся Дахундара. Довольный Эремо тут же поставил ему целую бутылку вина и с того дня уже не запрещал торчать в духане.

Подвыпившие путники частенько подносили Дахундаре стаканчик-другой. Дахундара почтительно и в то же время с достоинством принимал угощение, но никогда не опорожнял стакан сразу — отпивал из него мелкими глотками и продолжал пить так до тех пор, пока гости, которым становилось неловко, не приглашали его к своему столу. А уж тут он умел повеселиться! Это был беспечный человек, крепко сбитый, с густой бородой. При виде плуга или мотыги у него отнимались руки, а запах пота вызывал головокружение. Жил он во дворе заколоченной церкви. Надгробные камни и кресты едва виднелись здесь среди крапивы, бурьяна и кустов бузины. Через этот двор по ночам пробирались в село шакалы. Дахундара пристроил к церковной ограде маленькую дощатую лачугу и, как он сам говорил, создал семью без женщины. Год назад исполком выделил ему земельный участок. Получил Дахундара и семенное зерно. Но он отдал свою землю на половинных началах Барнабе, а семенную кукурузу пропил в духане Эремо. Этой весной Дахундара снова попросил кукурузы на семена. Ему отказали. Обозлившись, он напился и пошел в исполком «бороться за справедливость». На его крики собралось все село.

— Эй, Тарасий-большевик! — орал под окном исполкома могильщик. — Кого обманываешь? Говоришь, настало счастливое время для бедняков? Врешь, не настало!.. Н-нет, не настало! Горсточки кукурузы жалко тебе для меня, горького бедняка! Выйди, Тарасий Хазарадзе, выгляни во двор! Хватит рассиживаться в барском кресле. Тоже мне князь Дадиани! Чем ты лучше меня? Не бедняк я, по-твоему?