Вестники времён (сборник)

Гунтер закатил глаза, проворчав под нос неразборчивое немецкое ругательство. Дурацкая болтовня нормандца его уже здорово утомила. Пытаясь не слушать сэра Мишеля, пустившегося в малопонятные рассуждения о тонких различиях меж благородным рыцарством и не менее благородными, но всё же стоящими ступенькой ниже оруженосцами, Гунтер с интересом оглядывал пшеничное поле. Здесь, ближе к деревне, хлеб уже стали убирать — среди колосьев виднелись фигуры жнецов в простых холщовых одеждах. Мужчины срезали пучки колосьев и кидали их по левую руку, а шедшие позади женщины и дети выбирали ядовитые стебли пикульника, василька и прочих сорняков и ловко увязывали снопы. Прямо как на картинах фламандских художников…

Слева потянулся лужок, сбегавший к дороге. На нём паслось небольшое стадо бурых коров, часть из них лежала в густой высокой траве, монотонно двигая челюстями, остальные лениво переступали, пощипывая сочные стебли. Между ними резвились два подросших бычка — бегали друг за другом, бодались, взбрыкивая и мотая лобастыми головами со смешными мохнатыми бугорками рогов. Здесь же бродило десятка с два овец, несколько подобрались к самой дороге и разноголосо заблеяли при виде людей. Гунтер разглядел пастуха — он поднялся, снял шапку, такую же, как у проезжавшего недавно крестьянина и отвесил поклон. Сэр Мишель легонько кивнул и прошествовал мимо овец да застывшего со шляпой в руке пастуха, надменно задрав подбородок.

«Ну, петух!» — фыркнул про себя Гунтер и помахал крестьянину рукой. Тот снова поклонился, на этот раз специально ему.

— …так неужто император Фридрих Рыжебородый стал такие странные монеты делать? Эвон, буквы непонятные… не совсем понятные… — вслух рассуждал сэр Мишель. — И зачем это германскому императору нужно? Джонни, а много у вас на эти деньги можно купить?

— На выпивку хватило бы… — признался Гунтер, расстёгивая верхнюю пуговицу на рубашке. По небу плыли лёгкие кучевые облачка, солнце палило нещадно, и германец подумывал уже о привале где-нибудь в тени. До деревни было уже совсем недалеко, и решив, что отдохнёт там, Гунтер прибавил шагу, поторапливая сэра Мишеля. Тот, решив наконец, что рассмотрел серебряные марки во всех подробностях, спрятал их за пазуху и успокоился.

— Слушай, Джонни, ты хотел бы стать когда-нибудь рыцарем? — сэр Мишель живо представил себе Гунтера на коне, при кольчуге и длинном копье.

— Раньше хотел, — ответил Гунтер, вспоминая детские мечты. «Сейчас он предложит посвятить меня в рыцари или в крестовый поход, чего доброго, позовёт», — усмехаясь про себя думал германец.

— Я мог бы посвятить тебя в рыцари, — гнул своё сэр Мишель, — но для этого ты должен доказать мне, что достоин такой великой чести…

«Не пойму, чего он добивается?» — промелькнуло в голове Гунтера, тем временем нормандец продолжал:

— Ты должен будешь носить моё оружие, чистить доспехи, прикрывать меня сзади в бою… А за это, если окажешься достоин, станешь однажды рыцарем и сможешь сам завести себе оруженосца! — закончил сэр Мишель, останавливаясь в тени большого дуба, растущего на самой границе деревни. — Ну что, передохнём здесь?

Гунтер молча уселся на траву, прислонившись к мощному стволу дуба. Сэр Мишель пристроился рядом, поглядывая на германца — что скажет он на его заманчивое предложение? Ведь не каждый же день простому солдату встречаются благородные рыцари, предлагающие стать оруженосцем и испытаниям-то особо не подвергая! О драконе, ангелах и демонах он уже успел позабыть. Наконец Гунтер заговорил, правда, совсем не о том:

— Слушай, а кто у вас тут… управляет?

— В деревне-то? — отозвался сэр Мишель.

— Ну, есть здесь какой-нибудь магистрат, управа… — Гунтер уж и слов подобрать не мог, чтобы втолковать глупому нормандцу свою мысль.

— Магис-трат… — задумчиво повторил рыцарь. — Управа… А, понял! В деревне всем управляет приходской священник — споры решает, суды вершит мелкие…

— Так что же, никакой власти нет? — удивился Гунтер, не представляя, как священник может решать дела мирские.

— Ну как же! — досадливо воскликнул сэр Мишель. — Власть есть — духовная! А если какое крупное злодеяние свершилось или спор сложный — вон замок сэра Бреаля, — сэр Мишель ткнул большим пальцем в сторону башен. — А у него право низшего и среднего суда.

Гунтер вспомнил троих всадников и спросил:

— А эти трое — бейлиф с помощниками — чего приехали?

— Ну, видать, что-то совсем уж непотребное произошло, — авторитетно заявил сэр Мишель, сорвал тонкий стебелёк мятлика и сунул его между зубов. — Ведьму поймали или разбойника какого. Вешать будут или заберут с собой, в город. Пойдём посмотрим?

Гунтера передёрнуло от такого равнодушия — можно подумать, что тут по пять раз на дню жгут, вешают, рубят головы… Ну, с этим ладно, а вот как он пойдёт к священнику и скажет: мне, мол, нужно срочно связаться со штабом авиационной эскадры StG1 германских ВВС… Ерунда какая-то!..

Гунтер решительно поднялся на ноги, кивнув сэру Мишелю, и направился к церквушке.

— Это приход святого Томаса, — объяснял сэр Мишель, шагая рядом с Гунтером. — А служит здесь отец Дамиан, человек добрейший, но я его мало знаю.

— А с чего ты тогда взял, что добрейший? — спросил Гунтер.

Сэр Мишель неохотно рассказал, что в прошлом году, зимой, пьяный, свалился с лошади неподалёку от деревни да так и замёрз бы в сугробе, не проходи мимо настоятель прихода святого Томаса. Отец Дамиан дотащил его до деревни сам, а там устроил в своём доме, отогрел, привёл в чувство. Потом даже исповедал и грехи отпустил. Вот какой добрый. Правда, тогда рыцарь в пьяном беспамятстве потерял перстень, подаренный некогда его предку самим герцогом Вильгельмом в благодарность за доброе служение в битве при Гастингсе.

— При Гастингсе? — переспросил Гунтер. — А это когда было-то?

Сэр Мишель задумался, подсчитывая, и чётко сказал:

— Сто двадцать три года назад, в тысяча шестьдесят шестом. А ты разве не знаешь, как Вильгельм Нормандский победил короля саксов Гарольда?

— Да, что-то было такое… — пробормотал Гунтер. — Давно очень.

— Я же говорил! — вдруг радостно закричал сэр Мишель. — Вешают! Да ещё, по-моему, сарацина! Вот это да!

Окончательно сбитый с толку Гунтер узрел небольшую толпу крестьян, человек в двадцать, собравшихся перед церковкой. Сложенная из больших тёсаных камней известняка, церковь производила странное впечатление — подобной архитектуры Гунтер никогда не видел. Здание было старым, приземистым, почти без украшений, с двускатной крышей, выложенной крупной серой черепицей. Над алтарным фасадом возвышалась невысокая узкая башенка с колоколом, подвешенным под остроконечной крышей с простым деревянным крестом на коньке. Фундамент был почти полностью скрыт в густых зарослях чистотела. Церковь окружали молодые ясени, один из которых выделялся необычным раздвоенным стволом с толстыми крепкими ветвями. Как раз вокруг этого дерева и происходило действо.

Остановившись неподалёку, так, чтобы хорошо было видно, Гунтер отстранённо наблюдал, как бейлиф сэр Аллейн д’Эмери, высокий темноволосый человек лет сорока — сорока пяти, потрясая желтоватым свитком, толкует на старофранцузском нечто непонятное, но явно гневное и обвинительное. Рядом с бейлифом стояли два помощника, они держали под локти связанного человека, а позади них высился здоровенный бородатый громила в грязной рубахе и кожаном потёртом переднике, похоже, кузнец, выполнявший роль дополнительной охраны.

«Зачем полиции мечи? — напряжённо думал Гунтер, разглядывая сэра Аллейна. — Почему они все так одеты? Кто, в конце концов, этот… которого вешают? Да и за что?»

Германец всмотрелся в смуглое, замызганное лицо несчастного, с распухшей подбитой губой и заплывшим глазом. Он был одет в до невозможности драный халат, едва прикрывавший тёмное костлявое тело, видневшееся сквозь рваные дыры, верёвки глубоко врезались ему в грудь. Очевидно, человек отчаянно сопротивлялся, прежде чем его удалось схватить и связать, да и теперь всё ещё не смирился с уготованной ему участью. Здоровый глаз, угольно-чёрный, в обрамлении длинных ресниц злобно сверлил собравшихся крестьян, при этом женщины отталкивали детей за свои спины, оберегая их от страшного взгляда неверного; губы его кривились, ноздри широко раздувались, время от времени он дёргался, приседая и выворачивая острые плечи, но сержанты бейлифа крепко держали его, а стоявший позади кузнец лениво тыкал увесистым кулаком неспокойного пленника в спину. Тот только тряс спутанными чёрными, как смоль, волосами и скалил окровавленные зубы.

Сэр Мишель, с интересом вслушивавшийся в речи бейлифа, начал шёпотом пояснять:

— Проклятого сарацина наконец-то поймали вчера. Крестьяне нашли его спящим на сеновале, у самого леса. Почти десяток дней, нехристь, округе житья не давал.

— Сарацин? — так же тихо переспросил Гунтер. — А откуда он здесь? И что плохого сделал? Сарацины ведь живут далеко.

— Его привёз из Святой земли какой-то рыцарь, а этот подлюга сбежал и разбойничал. Девок, которые в лес ходили, до полусмерти пугал. И не только пугал.

— Это как? — не понял германец.

Сэр Мишель фыркнул.

— По всякому. Они, сарацины, такие… Умеют. Вот мой папенька в Святую землю ходил, всякого порассказывал…

Гунтер, оторвав взгляд от королевского сержанта, перебрасывающего через сук дерева толстую верёвку с петлёй, развернулся на каблуках к сэру Мишелю и попытался сгрести его за ворот. Пальцы лишь больно царапнули по кольчуге.

— Так какой, значит, сейчас год? — прошипел он прямо в лицо рыцарю.

— Я же говорил, тысяча сто восемьдесят девятый, — помедлив, ответил сэр Мишель. — Почему ты так пугаешься всякий раз, когда я упоминаю об этом? Что с тобой, Джонни?

— Ничего, — едва слышно выдохнул германец, — Просто в такое невозможно поверить.

Он ещё помолчал и добавил почти жалобно:

— Где здесь можно исповедаться?

Тем временем бейлиф закончил читать приговор, скрутил свиток и махнул перчаткой. Двое его помощников подвели сарацина к импровизированной виселице, кузнец подтолкнул вновь начавшего бешено сопротивляться пленника, заставив его влезть на деревянный чурбак, поставленный под деревом. Когда разбойник, привезённый из Святой земли, просунул голову в петлю, кузнец, как стало теперь ясно, выполнявший роль палача, хотел было выбить чурку у него из под ног, но сарацин, ругнувшись коротко на незнакомом языке, оттолкнул крестьянина ногой, выкрикнул что-то сорвавшимся голосом (Гунтер разобрал слово, похожее на «алла»), а затем, подпрыгнув, оттолкнул пятками деревяшку, повис в петле и задёргался, раскачиваясь.

— Ещё и ругается! — возмутился сэр Мишель. — Поделом! Наконец-то в графстве порядок будет. Э, Джонни, ты исповедаться хочешь? Дело доброе! Вон отец Дамиан стоит, пойди к нему и скажи.

Гунтер глянул в сторону священника — дородный, молодой ещё — лет тридцать пять на вид, приятное лицо, располагающее к себе с первого взгляда — такому и исповедаться можно, и поболтать просто так, ни о чём. Видно, сказывался возраст — не успел нажить ещё замкнутую надменность, показную приближённость к высшим силам, подчёркнутое всепрощение… Но сейчас, когда в двух шагах качался в петле только что повешенный на глазах германца человек, довольное лицо священнослужителя показалось Гунтеру неуместным, странным, даже циничным.

— Да лучше потом… — пробормотал германец. — Слушай, есть здесь трактир какой-нибудь? Выпить хочется. Очень.

— В деревне самой — нет, — ответил сэр Мишель. — Но если пойти дальше, то по дороге к Фармеру будет небольшой постоялый двор. Там поесть можно, попить, и не только молоко. Ну что, идём? Или всё же к отцу Дамиану?

— В трактир, — твёрдо сказал Гунтер и решительно направился обратно к дороге, стараясь не смотреть в сторону ясеня, на котором висело неподвижное тело. Крестьяне почтительно снимали шляпы и гнули спины при виде сэра Мишеля, а на Гунтера смотрели нерешительно — вроде благородный, но одежда вовсе странная; ткань не богатая, вроде сукна, на шее железяка непонятная. И смотрит не так, как господину положено — всё по сторонам глазами шныряет да бормочет что-то. Некоторые вилланы кланялись Гунтеру, кое-кто принял его за оруженосца, а дети с визгом и улюлюканьем скакали на почтительном расстоянии.

Когда вышли из деревни, Гунтер облегчённо вздохнул — пристальные взгляды селян и дразнилки детей порядком надоели ему. А сэр Мишель был рад-радёшенек, что его спутник (в мыслях рыцарь уже сделал Джонни своим оруженосцем) произвёл в Сен-Рикье впечатление большее, чем повешение сарацина.

Бейлиф же с сержантами проводили странную парочку подозрительными взглядами, но связываться не стали — известный в округе беспутный сын барона де Фармера вёл себя смирно, порядка и законов не нарушал, а спутник его и вовсе был тише воды, ниже травы. Правда, сэр Мишель слегка побаивался, что бейлиф д’Эмери проведал о его недавних безобразиях в монастыре Святой Троицы, но и единого слова на сей счёт от представителя королевской власти сейчас не последовало.

На самом деле бейлиф уже был осведомлён об очередных приключениях молодого Фармера — приор обители, оскорблённый до глубины души, прислал в город одного из монахов, с жалобой. Описано в ней было всё: и неумеренное потребление вина, и поединок с наваррским рыцарем да к тому ещё пьяное непотребство, закончившееся варварским избиением святых братьев, а в заключение — покалеченным лицом отца приора, едва не лишившегося глаза после знакомства с тяжёлым кулаком благородного рыцаря. Сэр Аллейн лишь повздыхал, зная, что вразумлять бестолкового юнца напрочь бесполезно, а если попытаться, то дело снова непременно закончится дракой. Мишель де Фармер прославился на всё графство своей задиристостью, полным отсутствием воспитания, а также привычкой сначала работать кулаками да мечом, а уж после головой (и это при том, что барон Александр де Фармер, папа сэра Мишеля, воин Христов, побывавший в Святой земле, служил образцом рыцарственности и благочестия). Наконец, бейлиф считал, что сэр Мишель сам себя наказал за беспутство, оставшись без денег, оружия и коня.

А вдобавок связался с субъектом, разряженным будто ярмарочный шут.

Сэр Аллейн зыркнул на сержантов, раскланялся со святым отцом, оставшимся недовольным тем, что разбойника-сарацина вешали едва ли не на церковной земле, вскочил на лошадь и направился к городу. Сейчас у бейлифа и прочих забот хватало.

Крестьяне разошлись по своим делам, священник вернулся в церковь, повешенный остался болтаться на суку, а сэр Мишель с Джонни покинули деревню и шли по направлению к постоялому двору.

* * *

Хозяин трактира «Серебряный щит» выигрывал больше, нежели его собратья по ремеслу в городах. Там подобных заведений имелось множество, и их содержателям приходилось из кожи вон лезть, лишь бы угодить постояльцам да обойти конкурентов. А здесь, на Алансонской дороге, в пределах баронства Фармер, было не в пример спокойнее и прибыльнее. Лет шесть назад бывший арендатор Уилл Боул, или просто Рыжий Уилли, как звали его завсегдатаи трактира, покинул Англию, где жил с рождения, и перебрался в Нормандию искать удачи. Семейством обзавестись он не успел, разводя овец в графстве Шрусбери, подкопил деньжат да и явился однажды к его светлости барону де Фармеру с просьбой разрешить построить трактир для проезжающих через земли баронства.

Господин Александр подумал, посмотрел на Уилла серьёзно да и позволил. А что — дело доброе, из южных графств Нормандии или Французского королевства путешественники и паломники к святыням, расположенным за проливом, на острове, ходят часто. Не всё же в замке им приют давать…

Поначалу новенький трактир прозвали «Домом Рыжего Уилли», однако хозяину такое наименование напрочь не нравилось. Получить своё нынешнее имя постоялому двору довелось после зимы 1185 года, когда английский странствующий рыцарь, возвращавшийся из Иерусалима, остановился в доме Уилла. Бедняга сильно болел, привезя из Святой земли кровавый кашель, разрывавший его лёгкие. Пролежав несколько дней, рыцарь, почувствовав, что умирает, позвал Уилла и попросил привести священника. Хозяин немедля сбегал за отцом Дамианом, тот провёл обряд исповеди и последнего причастия, а к утру рыцарь отдал Богу душу. Всё, что было при почившем крестоносце, досталось Рыжему Уилли. Денег рыцарь оставил немного, но щит, обитый серебряными пластинами, да меч с кольчугой и шлемом Уилл не стал продавать, пускай и мог выручить за них недурные деньги у оружейников в Руане. Щит теперь прибили над входом, а прочие предметы рыцарского облачения красовались развешенными по стенам трактира.

Много кого повидал за эти годы Уилл Боул. Приходили в «Серебряный щит» и монахи, и рыцари, и торговцы, бывали нищие да блаженные, один раз постоялый двор почтил визитом сам король Английский Генрих II, Плантагенет, проезжавший на юг с небольшой свитой. Вот и сегодня гости любопытные появились. Ну сэра Мишеля-то Уилл знал неплохо, ещё дитём неразумным его помнил. Да впрочем, вырос сынок барона Александра, а ума так и не набрался. Восемнадцатый год пошёл, другие благородные господа достойным делом в таком возрасте занимаются — кто на войне с неверными, кто своими манорами уже управляет, а этот… этот всё пьянствует да по северным графствам ошивается, странствующего рыцаря из себя корча. Ох, не зря батюшка из дому его выставил. Ну как с эдаким оболтусом сладишь?

Сегодня сэр Мишель поразил Рыжего Уилли до глубины души. Мало что заявился без оружия, без лошади, так ещё и приволок с собой такого хмыря, что жуть берёт! Рожа иноземная, по-людски говорит с трудом, будто в рот каши набравши, глаза бешеные, так ещё и волосы едва не налысо обрезаны. А на одёжку вовсе смотреть страшно, штаны незнамо какой ширины, камзол невиданный, в серебристых штуковинах, шитье парчовом, надо полагать. За эль и сыр заплатили конечно, даже серебром, но каким!.. Да похожих денег Уилл сроду не видывал! Взять, однако, пришлось. Не ровён час от младшего Фармера и по морде схлопочешь, он может. А тем же благородному, пускай и придурочному, не ответишь…

Дом был сложен из крупных брёвен. Внутри не было ни перегородок, разделяющих его на отдельные комнаты, ни этажей — вверху были видны стропила и солома крыши. Один угол был отгорожен и скрыт драной засаленной занавеской, в двух противоположных стенах прорублены по два окна, через которые в зал четырьмя мутными, пыльными полосами проникал солнечный свет.

Гунтер, тщетно пытаясь не обращать внимания на оценивающий взгляд трактирщика и перешёптывания людей за соседними столами, молча пил из большой деревянной кружки кислый хмельной напиток, по вкусу отдалённо напоминающий пиво, и закусывал жёлтым овечьим сыром.

Германец напивался целеустремлённо и со знанием дела, накачивая себя элем до состояния совершеннейшего беспамятства. Кружек шесть, наверное, уже выдул, а кружки здесь не чета даже баварским. В мюнхенском «Бюргербройкеллере»[4] и то меньше, а там стараются подражать старине. Вот бы сюда пивоваров из Мюнхена заслать, пускай посмотрят…

Итак, всё оказалось правдой. Король Ричард вместе с принцем, чёрт бы его побрал, Джоном; англичане, ушедшие в крестовый поход, битва при Гастингсе, случившаяся чуть больше сотни лет назад… Бейлифы, рыцари, Нормандия, королевство Английское… «Семьсот пятьдесят один год, семьсот пятьдесят один год, — колоколом билось в голове Гунтера, — но почему?!. Какие силы вмешались? Ведь если судить по хроникам, сохранившимся с того, простите, с этого времени, если смотреть показания историков, которые сейчас ещё не родились, а их предки носят либо кольчуги, либо холщовые крестьянские рубахи, то можно ли обнаружить единое упоминание о свалившемся с неба драконе по имени Люфтваффе и хозяине его Джонни? Из этого следует лишь одно: жить мне здесь ой как недолго… Нет сомнений — завтра, а то и этой ночью меня схватят как посланника сатаны, и вперёд, на костёр. Хорошо, если быстро. Могут и помучить. Инквизиторы. Проклятые…»

Вспомнилось, что инквизиции в конце двенадцатого века ещё не существовало, но радости сей факт доставил немного. Не инквизиторы, так кто-нибудь другой, всё равно прикончат.

Гунтер стекленеющими глазами оглядывал прочих гостей «Серебряного щита», не стесняясь изучал хозяина, наконец его взгляд кратковременно остановился на сэре Мишеле. Рыцарь тихо сидел напротив, поглощая кислый эль, и, видя, что с Джонни творится неладное, не беспокоил его. Лишь когда кружка германца показывала дно, заботливо подливал из кувшина.

…И всё же сомнения оставались. Разум постепенно начинал затуманиваться пьяным маревом, но даже сквозь его пелену виделись странные, малообъяснимые несоответствия меж тем, что Гунтер знал из курса истории, и живой реальностью. В книжках эпоха крестовых походов смотрелась неприглядно: болезни, которые не умели ещё толком лечить, а то и вовсе до смерти залечивали; истощённые, забитые крестьяне с выпавшими зубами из-за крайне скудного питания, опустошённые бесконечными войнами деревни; тощие, заморенные непосильной работой на барских полях лошадёнки, от которых остались одни кости с натянутой на них кожей; толпы нищих, прокажённых и жутковатых калек на дорогах…

Это не двенадцатый век! Здесь всё наоборот! Где гордые рыцари в посеребрённых доспехах на могучих конях, где прикрытые гнилой соломой развалюхи и меченые оспой грязные дети, скрюченные, роющиеся в помойной яме в поисках более-менее съедобных отбросов? Первый же встреченный рыцарь — в ржавой продранной кольчуге да лохмотьях, без меча, лошади и без шлема. Нет, шлем есть — пехотная каска германской армии образца 1935 года. С государственным гербом Третьей Германской Империи и партийным знаком НСДАП, вошедшим в этот герб.

Бред. Господи, ну почему в Нормандии двенадцатого века эти вот «забитые крестьяне» своими довольными сытыми физиономиями да телосложением, какое не у всякого спортсмена увидишь, напоминают бравых инструкторов «Гитлерюгенда», что мелькают (мелькали…) едва не в каждом выпуске «Вохеншау»?.. Отчего те два красавца, вон, через стол, одетые в крашеную луком холстину, ничуть не напоминают о «мрачном Средневековье» и прочих инквизициях с крестоносцами, но смотрятся обыкновенными, нормальными людьми, зашедшими в придорожный трактир пива выпить (а пиво тут поганое, кстати. Не умеют в двенадцатом веке пиво варить…) да о делах своих средневековых побеседовать? А у сэра, как его?.. Мишеля?.. все зубы на месте, кроме нижнего клыка, но и тот не от плохой пищи выпал, а явно в драке потерян. Какой же это рыцарь, коли не мечом, а кулаками дерётся?..

Гунтер, дотянувшись, пихнул сэра Мишеля кулаком в плечо, отвлекая, надо полагать, от мыслей о вечном.

— Эй, Мишель, сэр… — язык у германца уже заметно заплетался, — Слушай, ты ж ещё… ну, молодой, да?

— Взрослый я! — повысил голос нормандец, по привычке шаря там, где должна находится рукоять меча. Изрядно поднабравшись, сэр Мишель снова приобрёл свою обычную воинственность. — Между прочим, сэр Клайв Кип… Кимптон, из Англии, один мой знакомый, в первый поход в одиннадцать лет пошёл. А я его почти на семь лет сейчас старше!

«Верно, — скользнула у Гунтера мысль, — во всех книжках было написано, будто в начале второго тысячелетия умирали молодыми по нашим меркам, но и взрослели тоже не как в двадцатом веке, а значительно раньше…»

— Я не о том, — помотал головой Гунтер. — Ты, по моим понятиям, на самом деле молодой. И уже рыцарь. Как успел?

— Посвятили, опоясали… — неожиданно смешавшись, буркнул сэр Мишель, — старая история, неинтересная вовсе…

— Расскажи, — пьяно потребовал германец, сгибая шею.

— Потом, — ещё более хмуро отрезал рыцарь. — Слушай, у тебя деньги остались?

Гунтер порылся в карманах, выгреб на стол всё, что было, включая ордена Курта Мюллера. Сэр Мишель нагнулся, почти лёг на стол животом и принялся выбирать пальцем из кучи немногие серебряные монеты. Набралось десять марок. Пять монеток по две.

Пару штук рыцарь вернул Гунтеру, остальные же сгрёб в ладонь и кликнул трактирщика.

— Эй, Уилли! Ещё монета за эль прямо сейчас, а две за ночлег и выпивку с едой завтра утром!

Рыжий англосакс подозрительно принял деньги, едва слышно рыкнул себе под нос неразборчивое, но явно крепкое словечко, и забрав пустой кувшин вскоре вернул его полным.

— Вы, ваша милость, с… другом своим, на сеновале устраивайтесь, ночевать-то, — нахмурившись, сказал Уилл Боул, отирая залитые элем руки о рубаху. — Ночи нынче тёплые, да и на сене спать куда приятнее, чем на лавке, в духоте…

— Пойдёт, — рыгнул сэр Мишель, — прости Уилл, нечаянно вышло.

Англичанин, скрывая в усах улыбку, отошёл. Наплевав на удивлённо-непонимающие взгляды хозяина и гостей «Серебряного щита», рыцарь подхватил задремавшего прямо на столе Гунтера, перебросил его руку себе на плечо и, не слушая протестующих стонов, потащил германца к сараю, в котором Уилли хранил сено для своих коров. Автомат, свалившийся с плеча повелителя дракона, рыцарь надел себе на шею, догадываясь, что вещь это нужная, раз драконий повелитель взял её с собой.

После душного, пропитанного пивным духом, гарью и потом воздуха трактира сэр Мишель с наслаждением, полной грудью вдохнул свежей вечерней прохлады. Из-под двери мелькнула маленькая серая тень, и узкое кошачье тельце, стремительно метнувшись вдоль стены, юркнуло под брёвна.

— Тьфу, нечистая, — прошептал сэр Мишель и, устроив тяжёлую непослушную голову германца у себя на плече, чтобы не падала и не болталась, пошёл через притихший двор к сараю, стараясь не сбиться с пути, не запнуться и не уронить Гунтера, так как был и сам навеселе, с нетвёрдыми ногами и блуждающим взглядом.

Даже по меркам сэра Мишеля Гунтер выпил слишком много…

«Господь и все святые, ну что ж он так убивается-то? — думал нормандец, втаскивая почти бесчувственное тело нового знакомого в низкую дверь сеновала. — Пускай дракон болен, или этого… во, бензьину нет, но коли хочется Джонни в Германию вернуться, так я помогу. Это недалеко вовсе, не в Святую землю идти, рядом… Если папенька денег даст, то и коня ему куплю. А вообще следует к отшельнику, отцу Колумбану, сходить. Вдруг присоветует, где можно у нас вина для дракона достать. Или сделать… Но как же в землях императора Фридриха Рыжебородого столько драконов развелось, а? Хорошо хоть приручённые, не дикие…»

Сэр Мишель свалил Гунтера на сухую, душистую траву исключительно неаккуратно. Германец приложился затылком о толстый столб, поддерживающий крышу, крепко выругался на родном языке и открыл глаза. Через щели в брёвнах пробивался розовый свет закатного солнца, в лучах плясали пылинки, где-то у припотолочных балок слышалось густое жужжание — осы, устроившие в сарае Рыжего Уилли гнездо, возвращались на ночлег. А рядом стоял нормандский рыцарь, Мишель де Фармер, сын барона Александра де Фармера.

И был это двенадцатый век.

Опьянение почему-то исчезло, осталась нехорошая головная боль, усиливавшаяся при любом движении — будто в голове находился тяжёлый свинцовый шар, катавшийся в пустом черепе и ударявший о его стенки. Мерзко.

Исповедь, значит? У бенедиктинцев? Нет рядом никаких бенедиктинцев, далеко они, не дойти. Придётся выговориться ему, полоумному французу, помешанному на религии и доблестных подвигах, рыцарю… Хотя он-то как раз нормален, это меня сочтут за полоумного. Не сэр Мишель чужой в этом мире, но пилот «Люфтваффе» Гунтер фон Райхерт. Чужой. Чужой…

— Хотел знать? кто я? — превозмогая дурноту, проговорил Гунтер.

— Ну?

Сэр Мишель с непривычной для него серьёзностью, исподлобья посмотрел на германца, затем наклонился, взял его за плечи, устраивая поудобнее, и, скрестив ноги сел рядом, подпирая подбородок кулаком.