Вестники времён (сборник)

— А где у него рот? — тут же спросил нормандец, подозрительно оглядывая «Юнкерс».

— Закрыт, потому и не видно, — не вдаваясь в подробности сказал Гунтер. — И без моего приказа он его не откроет.

Немец, в который раз вздохнув и отчётливо представляя себе всю абсурдность ситуации, вылез из кабины, взял сэра Мишеля за плечо, подвёл к месту бортстрелка, затем, выудив откуда-то грязную промасленную тряпку для протирки пулемёта, привёл немного в порядок сидение Курта («Бывшее…» — скользнула мысль) и указал на него рукой.

— Полезай туда, покатаю.

— Может, не надо? — мигом скис сэр Мишель, озираясь в надежде отыскать пути к бегству. Рыцарь решил, что кровожадный Люфтваффе сделает с ним то же, что и с погребённым человеком. И будут две могилки рядом… Если вообще найдётся что хоронить!

— Я сейчас разбужу… дракона, чтобы он перешёл на другое место и спрятался, — Гунтер давился со смеху, представляя себя, уговаривающего помешанного, со стороны. — А если ты будешь стоять рядом, Люфтваффе тебя покусает. Может и до смерти.

«Нет, не жить мне на свете! Внутрь залезу — съест. Снаружи останусь — покусает. Бежать бы надо отсюда. Да разве убежишь от дракона?» — думал сэр Мишель, слушая Гунтера. Тот невозмутимо продолжал:

— Единственное безопасное место — внутри, — гнул своё германец, — Того, кто под защитой этого… — он указал взглядом на откинутый фонарь кабины, — этого прозрачного колпака, дракон не тронет. Понял?

Сэр Мишель, вспомнив наконец, что благородному рыцарю трусить не пристало, решился и обречено полез через борт в залитую присохшей кровью драконью глазницу. Усевшись в кресло и терпеливо дождавшись, пока Джонни застегнёт какие-то ремни, перетягивающие грудь и прижимающие к сиденью, а также щёлкнет непонятной штучкой на странного вида длинном железном инструменте, торчащем из глазницы в сторону хвоста дракона (Гунтер ставил оружие на предохранитель, чтобы «благородный сэр» в цыплячьей панике не схватился за пулемёт и не принялся палить в белый свет как в пфенниг), сэр Мишель обдумывал, как покуртуазнее задать следующий вопрос, но так ничего не надумав, брякнул прямо:

— Послушай, а того… погребённого, чем его убило?

— Другой дракон напал, — хмыкнул Гунтер.

«Неужели драконов настолько много, что они запросто встречаются в небесах и устраивают там драки? Но почему тогда я никогда не видел ни одного? Может, они летают очень высоко и их не видно?»

Сэр Мишель некоторое время смотрел на пулемёт, теряясь в догадках, что бы это могло быть, и вдруг его осенило.

— Слушай, Джонни, а вот те штуки, которыми убило твоего… оруженосца, это зубы другого дракона?

— Ну? — Гунтеру даже интересно стало: что новый знакомый ещё придумает?

— А эта палка, — рыцарь покосился на пулемёт и продолжил восхищённым шёпотом, сам удивляясь своей догадке, — она мечет зубы дракона?..

После этой фразы сэр Мишель затих, зачарованно глядя на оружие, которое казалось ему божественным чудом, дарованным небесами христианам. У сарацинов такого точно нет! Мозг, избавившись от тяжкого груза похмелья, усиленно заработал: «Так, Джонни сказал, что не собирается меня покидать. А что, если мне удастся уговорить его пойти со мной в Святую землю? Там мы вдвоём, точнее втроём, с Люфтваффе, присоединимся к воинству Христову и поможем христианским королям очистить Святую землю от проклятых сарацинов! Вот это да!» Он зажмурился, погрузившись в мечты.

Гунтер, перестав обращать внимания на бредни нормандца, убедился, что его новый приятель привязан накрепко и ведёт себя тихо, закрыл фонарь задней кабины, а потом забрался на своё место.

То, что произошло потом, сэр Мишель не любил вспоминать, так как перетрусил самым непотребным образом. Люфтваффе несколько раз чихнул, просыпаясь, потом мелко задрожал, и в уши рыцаря ворвался драконий громоподобный рык.

«Неужели меня возьмут живым на небо? — пронеслась шальная мысль в гудевшей голове сэра Мишеля. — Ой, а вдруг архангел Михаил меня в рай не пустит, ибо грешник я великий?.. Как же я тогда на землю вернусь, если Джонни с Люфтваффе на согласятся отвезти меня обратно?»

Однако сэр Мишель видел что лететь дракон пока не собирается, а просто медленно ползёт по полю в направлении перелеска, явно намереваясь спрятаться там. Небольшой участок поля, с трёх сторон окружённый деревьями, по мнению Гунтера, был идеальным укрытием. Конечно, загнать «Юнкерс» в эдакую лощинку так, чтобы ветви деревьев не попали под винт и стволы не задели плоскости, было почти ювелирной работой, но, как ни странно, Гунтер справился с этим без особого труда, остановив машину почти в полуметре от густых зарослей крушины. Ветви низко пригнулись к земле под воздушным вихрем, созданным вращающимся винтом, поднялся маленький смерч сухих листьев, травинок, каких-то лепестков. Наконец лопасти остановились, двигатель заглох, точно задохнулся, и машина замерла.

— Напугался? — улыбнувшись, спросил Гунтер сэра Мишеля, когда помогал ему выбраться на крыло. У бедняги не гнулись ноги от пережитого ужаса, а лицо было мертвенно-бледным.

— Вовсе и нет, — зябко лязгая зубами, ответил нормандец. Какой же рыцарь признается, что ему было страшно? — А я мыслил, полетит дракон…

— Он передумал. Решил не мозолить глаза лишний раз, — лицо Гунтера снова омрачилось. Две проблемы решены: самолёт худо-бедно спрятан, и Курт обрёл вечное успокоение. Теперь оставалось отыскать людей («сэр рыцарь» — не в счёт). А на часах уже два пополудни. Будет удачей, если к вечеру получится связаться с французскими (ну или германскими) властями, а лучше — со штабом дивизии. Там наверняка зачислили 77-ю машину в пропавшие без вести или в погибшие. Вот интересно: сколько англичане успели сбить наших самолётов за прошедшее утро?

Вопрос не менее насущный — что следует взять с собой? Безусловно, оружие, консервов немножко. Хотя зачем брать консервы? Всяко неподалёку есть посёлок или, на худой конец, чей-нибудь дом. В Северной Франции сохранилось великое множество старых дворянских гнёзд. Правда, неизвестно, как их обитатели отнесутся к офицеру германской армии; остаётся надеяться, что посадка всё-таки состоялась на оккупированной территории и французы примут «завоевателя» не в распростёртые объятия, конечно, но выгнать не посмеют и позволят поесть, отдохнуть да связаться со своими. Больше-то от них ничего и не требуется.

«Какая, к дьяволу, „оккупированная территория?“ — настойчиво всплыла из самых дальних глубин сознания насильно отогнанная мысль. — Ты же чётко видел, что вокруг нет никаких городов, дорог, да и, пролетая над Ла-Маншем, не заметил ни единого корабля. И теперь ты надеешься отыскать телефон? А вдруг действительно ближайший телефон в семистах пятидесяти годах отсюда, и не этот рыцарь сошёл с ума, а ты сам? В общем, будь, что будет…»

Пока Гунтер размышлял, очухавшийся сэр Мишель с глуповатым видом, полураскрыв рот, разглядывал самолёт, обходя его со всех сторон. Рыцарь дёргал за лопасти винта, похлопывал ладонью по обтекателям шасси и приговаривал себе под нос:

— Хороший, Люфтваффе, умный. Спрятался — и не шелохнётся.

Потом сэр Мишель залез под брюхо «Юнкерса», некоторое время ползал там, и вдруг оттуда послышалось удивлённое присвистывание.

Гунтер, встрепенувшись, нагнулся и увидел, что сэр Мишель, скорчившись, разглядывает штангу бомбосбрасывателя, удерживавшую так и не использованную бомбу SC-500. Заговорщицки посмотрев на германца, рыцарь подмигнул и поманил его к себе пальцем. Гунтер обречённо полез под самолёт, поняв, что сейчас предстоят очередные объяснения, и подумал: «Господи, вот счастливый человек — не знает, что такое бомба!»

— Джонни, а я понял, что это такое! — с хитрой улыбочкой сказал сэр Мишель, кивая в сторону чёрного вытянутого снаряда. — Я правильно подумал, а?

Гунтер некоторое время соображал, на лице его попеременно отразились недоумение, потом изумление, и наконец он, хлопнув себя ладонями по коленям, опустился на траву, затрясшись от хохота. Сэр рыцарь тихонько фыркал под нос.

— Да, ты совершенно прав… — выдавил наконец из себя германец, когда приступ смеха понемногу прошёл. — И ты не сумасшедший — у помешанных нет чувства юмора… Ну, хорошо, вылезай отсюда, сэр, пойдём поищем какую-нибудь деревню или город.

— А чего искать-то? — сэр Мишель выбрался из-под самолёта, огляделся и протянул руку к югу. Вон там дорога, она ведёт от Руана к Анжу…

«Ну наконец-то! Появились знакомые названия, — возликовал Гунтер. — Всё же мы приземлились недалеко от своих!»

Сэр Мишель тем временем продолжал:

— Тут рядом деревня Сен-Рикье, а неподалёку замок сэра Бреаля, нашего вассала. А если хочешь, можем пойти к моему папеньке, в Фармер, завтра к утру доберёмся.

— Пошли сначала в деревню, — рассудил Гунтер. Достав из кабины автомат и несколько полных магазинов он направился к своей одежде, валявшейся комком в том месте, где её бросил рыцарь. Несмотря на очевидный идиотизм ситуации, германцу стало интересно узнать, что же этот человек называет «замком» и кого считает бароном. Не исключено, что новоявленный Дон Кихот притащит его к какому-нибудь хлеву, вытащит оттуда самого толстого борова, поцелует ему копытце или ухо и представит — вот мой папа. А если выведет свиноматку, то не будет удивительным, если она окажется Дульцинеей Тобосской. Всё это, конечно детские забавы, но, в конце концов, вдосталь насмотревшись на самую настоящую войну, хочется иногда забыться. Хоть так… Пусть парень напридумывал кучу несуразностей, не относящихся к реальности, начитавшись Вальтера Скотта или Стивенсона, но почему бы и не подыграть ему? Разве он сам до войны не зачитывался в отцовской библиотеке рыцарскими романами, не сражался с приятелями на деревянных мечах и, надев самодельные жестяные шлемы, изображал то Зигфрида, то Беовульфа? Эх, жаль, отец не разрешал играть с теми умопомрачительными доспехами, что стояли в парадном зале Райхерта…

Одеваясь, Гунтер с неудовольствием отметил, что сэр Мишель, стаскивая с бессознательного «ангела» рубашку, не удосужился расстегнуть пуговицы, а просто стянул её через голову — и вот результат: на форменной белой рубашке недосчитывается нескольких пуговиц. Счастье, что китель в порядке.

Погода была тёплая, и брать с собой тяжёлую лётную куртку не хотелось. Гунтер, ещё раз решив прибегнуть к помощи нормандца, отдал ему куртку, сказав бросить в кабину, то есть в глаз дракона (ему будет не больно, и кроме того, Люфтваффе спит). Рыцарь посмотрел удивлённо — с какой это, мол, стати мне, благородному сэру, бегать по поручениям ровно оруженосцу, — но ничего не ответил, решив лишний раз посмотреть на дракона вблизи.

На Алансонскую дорогу из лесу вышли двое. Один, ростом пониже, со светлыми вьющимися волосами до плеч, облачённый в видавшую виды кольчугу, из под которой торчала грязной бахромой изношенная одежда, в потёртые заплатанные кожаные штаны, заправленных в мягкие замшевые сапоги; на широком поясе красовались пустые простенькие ножны от короткого меча и привязанная за ремешок полевая пехотная каска. Второй — повыше, рыжий, коротко стриженый, в серо-сизой лётной форме офицера германских ВВС, с автоматом, висящем спереди; руки его, полусогнутые в локтях, покоились на оружии. Позолоченные часы на левом запястье поблёскивали в солнечных лучах.

Стрелки показывали три с четвертью по меридиану Парижа. Тринадцатый день августа тысяча сто восемьдесят девятого года от Воплощения Христова клонился к закату.

Глава третья

Неправильное Средневековье

По обе стороны пыльной дороги, уходящей вперёд плавными петлями, тянулись сочные луга, их сменяли небольшие прозрачные рощицы; вокруг, насколько мог видеть глаз, тянулись цепи холмов, поросшие лесами, а на самом горизонте чуть виднелись голубоватые вершины невысоких гор — их призрачные силуэты были словно набросаны акварелью. Казалось бы, привычный деревенский пейзаж, но Гунтер сразу же заметил в нём нечто необычное, противоестественное. Поначалу он никак не мог поймать это ощущение, разгадать, что же странного в тёмной зелени лесов, блеклой знойной дымке над травой, ровным густым ковром расходящейся от дороги. И наконец понял. Не было асфальтовых дорог, серебристых нитей железнодорожного полотна, исчезли куда-то аккуратные каменные и деревянные домики хуторков, привычных для нормандского пейзажа, вместо них кое-где толпились кучками, точно грибы, небольшие глинобитные избушки, по самые окна вросшие в землю, крепкие и неказистые, крытые соломой. Далеко, километрах в трёх-четырёх, на одном из лесистых холмов Гунтер углядел замок. Ему не раз доводилось видеть подобные строения — заботливо отреставрированные, со свежевыкрашенными башенками, — но вид этого строения чем-то подсказал ему, что стен не касались руки современных каменщиков и реставраторов. Замок выглядел старым, грубые нетёсаные камни потемнели, обветрились; над одной из башен развевалось знамя с неразличимым из-за расстояния гербом.

Позади послышался конский топот и поскрипывание колёс. Гунтер обернулся и увидел, что их нагоняет повозка, высоко нагруженная сеном. Крупная гнедая лошадь, плавно поводя лоснящимися округлыми боками, упруго печатала шаг, высоко поднимая сильные ноги, грызла удила, трясла гривой — будто бы рисовалась, без труда влача за собой телегу. Под стогом сена, высившимся точно небольшой дом, сидел крестьянин — рослый мужик лет тридцати — тридцати пяти, эдакий здоровяк с льняными космами, подстриженными вкривь и вкось, как ножом отхваченными, такой же бородой, в которой вдобавок запутались стружки, травинки, какой-то лесной мусор. На голову была нахлобучена бесформенная войлочная шляпа, а вся одежда селянина состояла из широкой грязно-серой полотняной рубахи и таких же штанов, засученных до середины голени. Расслабленно покачиваясь в такт тряской повозке, он небрежно придерживал в руках поводья, предоставив лошади самой выбирать дорогу.

Поравнявшись с путниками и распознав в одном из них благородного рыцаря, возница натянул повод, после чего лошадь, недовольно встряхивая гривой, побрела вровень с людьми. Ленивым движением крестьянин стащил с головы шапку и чуть наклонился вперёд, после чего вперил небесно голубые глаза в Гунтера, с простецким нахальством оглядывая его с ног до головы. Тот же, почувствовав лёгкое раздражение от столь бессовестного любопытства, нагло выговорил на простом немецком языке:

— Ну, что смотришь, детина? Никогда не видел германских солдат?

Крестьянин выпрямился, пожевал губами и сдвинул брови — ни единого слова он не понял, но догадался, что господин в странной одежде сердиться изволит. На всякий случай возчик спросил густым басом:

— А? Что вы сказали, ваша милость?

«И этот на старофранцузском лопочет… — ошалело подумал Гунтер. — Сговорились они, что ли? Или у них тут эпидемия? Хотя, насколько мне известно, с ума сходят по одиночке, разве только гриппом все вместе болеют».

Неожиданно встрял сэр Мишель. Рыцарь гордо выпятил грудь, задрал подбородок, грозно нахмурившись, метнул гневный взгляд на селянина и рыкнул низким голосом:

— Проезжай! С каких это пор низкорожденные тревожат благородных расспросами? И начинают первыми разговор?

Крестьянин чуть вздрогнул, быстро посмотрел вправо-влево, точно опасаясь увидеть целый отряд дворян, высланных на усмирение невежи, и тихонько пробубнил:

— Я у сэра Бреаля арендатор, сено везу вот…

— Ну и дальше что? — надменно произнёс сэр Мишель, разжигая в себе гнев. Однако крестьянин, вовремя почуяв неладное, стегнул лошадь вожжами, и кобыла резвой рысью припустила вперёд по дороге. Гунтер увидел, как несчастный мужик оглянулся назад из-за стога и подхлестнул лошадь. Сэр Мишель, подняв носком сапога облачко пыли, привычно пошарил по ножнам, отыскивая рукоять меча, но, вспомнив о событиях минувшей ночи, тяжко вздохнул, пробормотав:

— Никакого сладу нет с этими мужланами…

— А что такое? — не понял Гунтер. «Крестьянин как крестьянин, а на мою одежду у всех… э… нормальных французов реакция нехорошая. Вот интересно, а почему мужик разглядывал меня, будто пугало, хотя одёжка моего спутника куда более экстравагантна? Или мой проводник известный в округе деревенский дурачок, и обращаются с ним по правилам его игры — поклонились, испугались, рыцарь как-никак… Ха!»

Сэр Мишель, презрительно глядя вслед удаляющемуся возу, стоял между колеями на упорно пробивавшихся сквозь утоптанный грунт пыльных стебельках спорыша, чуть расставив каблуки и засунув большие пальцы за пояс. Малость помолчав, он серьёзно глянул на Гунтера, сплюнул и объяснил:

— Ладно, если бы холопы все до единого под рукой дворян были, а арендаторы, скоты эдакие, сами свободны и себя едва не вровень с господами ставят! Ну, где это видано, чтобы виллан первым заговорил с рыцарем?

Гунтер улыбнулся углом рта, меря взглядом сэра Мишеля. Выглядел тот при ярком солнечном свете вовсе не как доблестный рыцарь с книжной картинки — те чистенькие, в сверкающих доспехах, а коли нет таковых, в парчовой или шёлковой одежде с иголочки. Как же иначе — золота-то у благородных было завались, куры не клевали! А этот?.. Хорошо, если кольчуга не расползётся, будто шерсть, поеденная молью. А портки, простите, где и в чём можно так вымазать? И вообще, где француз разжился подобным матерьяльчиком? О том, что творится под кольчугой, и думать не хотелось.

— Пойдём дальше, — твёрдо сказал Гунтер. Сейчас они стояли почти на вершине небольшой возвышенности, с которой открывался отличный обзор на все окрестности, километров на десять, а то и больше.

— Вон там деревня, — сэр Мишель кивнул вниз. И правда, чуть правее, примыкая к лесу, виднелось скопище домиков и невысокая колокольня церкви. Полоска дороги проходила как раз мимо, а далее убегала к синевшим вдали цепям пологих гор. Гунтер их опознал сразу — Нормандская возвышенность, за ней, к югу, и расположены Анжу и Майен.

Уже на подходе к деревне германец вновь почуял неладное. Судя по всему, телефона в посёлке не было, более того, отсутствовали даже обязательные что для Германии, что для Франции или любой иной страны цивилизованной Европы столбы электропередач. Потом началось вовсе необыкновенное: позади вновь послышался конский топот, но, обернувшись, Гунтер увидел не сытую крестьянскую лошадь, а трёх коней, похожих на арабских — двух вороных и одного серого в яблоках, нёсшихся во весь опор. Всадники нагнали германца и сэра Мишеля, вихрем пронеслись мимо, подняв облако пыли. Однако Гунтер сумел рассмотреть, что одежда их была более чем странной для середины двадцатого века — кожаные короткие камзолы, широкие пояса, круглые то ли шляпы, то ли береты с золотыми, наверное, пряжками и длинными узкими перьями. И у каждого о правое бедро бились ножны, но не пустые, как у полоумного нормандца — явственно блеснули гарды мечей, богатых, украшенных камнями. Всадники карьером унеслись к деревне.

— Королевский бейлиф поехал, с сержантами, — как бы невзначай бросил сэр Мишель. — Видать, в Сен-Рикье стряслось чего, разбираться будут.

— Кто проехал? — медленно переспросил Гунтер, пристально глядя на сэра Мишеля. Тот опять ощутил смущение от пронзительного взгляда своего попутчика, опустил глаза и тихо повторил:

— Бейлиф. Королевский. Сэр Аллейн д’Эмери, — помолчал, и добавил: — Он папин друг и даже немножко родственник. Его два месяца назад утвердили бейлифом нашего графства господин де Лоншан, канцлер Англии. А ты не знал?

— Не знал, — мрачно кивнул Гунтер.

— Он тебе не понравился? Зря. Сэр Аллейн добрый христианин и настоящий рыцарь.

— Поэтому и не понравился, — буркнул Гунтер. — Давай топай, добрый христианин, до деревни ещё не меньше получасу тащиться. У нас-то лошадей нет. И машины тут не ходят.

— Кто не ходит? — склонил голову на бок рыцарь и приподнял брови.

Гунтер вздохнул и широко зашагал вниз по дороге. Ну не объяснять же болвану про двигатель внутреннего сгорания? Сэр Мишель немного поотстал, озадаченный новым словом, попытался самостоятельно найти ему объяснение и подумал, что «машьина» — это наверно тоже что-то наподобие дракона, может даже самка. Утвердившись в сём заблуждении, он нагнал Гунтера, дёрнул за рукав и выпалил:

— А у Люфтваффе твоего есть Машьина?

— Есть, — кивнул Гунтер. — Внутри.

Сэр Мишель замолк, пытаясь сопоставить свою догадку с ответом Гунтера. Ничего путного не выходило, и он решил, что неправильно понял слово. Ну как же самка может сидеть внутри самца? А в том, что Люфтваффе именно мужского пола, сэр Мишель не сомневался — подтверждение тому видел своими глазами. Так что же такое «машьина»?

Дорога входила в пшеничные поля, тянувшиеся далеко за деревню, к подножию холмов. Спелые колосья слегка покачивали тяжёлыми, налившимися головками, с некоторых уже начало осыпаться золотистое зерно. Сэр Мишель сорвал колос, растёр его между ладонями, сдул шелуху и бросил несколько зёрен в рот.

— Хочешь? — он протянул руку, предлагая Гунтеру крупные спелые семена. Тот взял немного, разжевал. Хорошо знакомый с детства мучнистый вкус, слегка отдающий травой…

— Вкусно? — улыбнулся рыцарь, и Гунтер кивнул:

— Да. Слушай, сэр, может, ты голодный?

У сэра Мишеля и на деле слегка разыгрался аппетит. Тяжкое похмелье наконец отпустило его, и в желудке, разбуженном вкусом пшеницы, негромко заурчало.

— Придём в деревню, как её — Сен-Рикье? — пожуём чего-нибудь, — пообещал Гунтер, перехватив хмурый взгляд сэра Мишеля.

— У меня денег нету, — сказал рыцарь.

— Ну и что? — ответил Гунтер, продолжая делать вид, что верит нормандцу. — Ты же благородный — обязаны накормить, а то велишь всех высечь.

— Нельзя, — серьёзно проговорил сэр Мишель. — Это лен сэра Бреаля, и меня они за хозяина не почтут. Выгнать, конечно, не выгонят, но и кормить задаром не станут.

Гунтер, перебросив автомат на плечо, залез во внутренний карман кителя, потом пошарил в карманах бриджей и извлёк на свет неведомо как завалявшиеся там несколько серебряных монет в две марки. Между прочим, берлинской чеканки, 1938-го года.

— Держи, на пропитание благородному рыцарю, — усмехнулся Гунтер, кидая сэру Мишелю монетки. Тот ловко словил их, мельком глянул, но тут же зажал в кулаке и, сдвинув брови, посмотрел на Гунтера.

— Подачки не беру, не пристало это рыцарю и сыну барона…

— Какие подачки? — поморщился германец. — Ты же мне помогал, вот тебе вознаграждение! — и, недолго подумав, добавил: — Ибо написано: «Просите и дано будет вам». У Матфея, верно?

— Верно, — подтвердил сэр Мишель. — Но я же не просил!

— Да ну тебя! Сам не можешь разобраться в своих рыцарских приличиях-неприличиях, так молчи уж, когда тебе добро делают!

— Ла-адно, — протянул рыцарь, оставшийся, правда, довольным. Денежки не очень увесистые и чеканки неизвестной, но на эль да кусок мяса с кашей вполне хватит. А больше-то ему и не нужно, привык уже. Сэр Мишель раскрыл ладонь и взял двумя пальцами монетку, решив рассмотреть её поподробнее. С одной стороны была выбита цифра сарацинского начертания «два», окружённая лавровыми и дубовыми листьями, под нею виднелись такие же маленькие циферки 1938, а вот оборотная сторона заставила рыцаря призадуматься. Подобного герба сэр Мишель прежде не видел: широко раскинувший крылья геральдический орёл восседал на туго сплетённом венке, внутри которого красовался символ солнца. Однако лучи его были повёрнуты не как положено, а противосолонь, что означало «ночное» Солнце, катящееся по внутренней стороне нижнего неба. Похожие солнечные символы сэр Мишель видел в гербах некоторых рыцарей из Британии, в основном у валлийцев или ирландцев. Но там лучи древнего знака солнца были направлены в правильную сторону…

Вокруг герба по ободу монеты тянулась надпись необычными фигурными буквами, которую нормандец поначалу и не сумел разобрать. Но некоторые знаки стали понятны — это были латинские буквы, пусть и излишне вычурные. Попробовав монету на зуб и поцарапав ногтем, рыцарь окончательно убедился, что она настоящая, из простого и высокопробного серебра. Значит, приобрести на неё еды вполне возможно.

— Слушай, Джонни, — повернулся сэр Мишель к Гунтеру, — а где такие деньги чеканят?

Сэр Мишель посейчас пребывал в убеждении, что Гунтер вместе с Люфтваффе явились в Нормандию из неких горних обителей, приближённых к недостижимым простым смертным царствам — раю, или, на худой конец, чистилищу. Но не могут же, — рассуждал сэр Мишель, — там делать свои деньги? Ну что, скажите, можно купить на серебро в чистилище? Пузырёк с благовониями?..

— Это наши, немецкие монеты, — лениво ответил Гунтер, — В Германии их делают.

Тут сэр Мишель споткнулся от неожиданности о валявшийся возле края дороги булыжник, спрятавшийся в широких листьях мать-и-мачехи. Джонни ему ещё не говорил, откуда он пришёл и что там раньше делал.

— А ты в Германии… кто? — осторожно поинтересовался рыцарь. Это надо же, оказывается, повелитель дракона родом из земель христианских. Да ещё и лежащих не столь далеко. — Я хочу сказать, кто ты у себя в стране? Барон, да? Или, может быть, даже граф или герцог?

— Не герцог, это точно, — отозвался Гунтер, — А вообще-то я военный. Разве ты не понял ещё?

— Так, — сэр Мишель погладил ладонью лохматый затылок, соображая. Больше всего он боялся снова сказать невпопад. — Дворянин, военный… Значит, рыцарь?

— Нет, не рыцарь. Просто солдат.

— Ясно, — с облегчением вздохнул сэр Мишель и улыбнулся, — теперь я понял. Ты — оруженосец, ещё не принявший рыцарского посвящения.