Британские интеллектуалы эпохи Просвещения: от маркиза Галифакса до Эдмунта Берка

Несмотря на поток обвинений, обрушившихся на журналиста, Стиль не терял мужества и не сдавался. На страницах его нового журнала «Инглишмен» («Англичанин»), который стал выходить с октября 1713 г., обсуждались самые различные вопросы политики правительства, по – прежнему звучали критические высказывания о министрах – тори. В январе 1714 г. увидел свет знаменитый памфлет «Кризис», 40 тыс. экземпляров которого мгновенно разошлись по стране. В памфлете Стиль обращался к событиям Славной революции, в результате которых была уничтожена «тирания» Якова II. «Наша религия, жизнь, свобода и собственность находились в опасности в правление Якова II, – писал он. – Мы были спасены от деспотической власти католического правителя Славной революцией и незабвенным королем Вильгельмом». Стиль призывал сограждан не забывать имя своего освободителя и само освобождение. Он указывал на те права и привилегии, которые Славная революция принесла англичанам. Теперь протестантские подданные вправе иметь оружие для своей защиты от тирании; выборы в парламент проводятся свободно; свободы слова, дебатов и собраний в парламенте гарантируются. В то же время объявлялось незаконным издание актов без согласия парламента, подача петиций в парламент «с подстрекательскими целями», содержание армии «под ружьем» в мирное время без согласия на то парламента, а также разорительные штрафы и жестокие наказания233.

Поскольку в то время в Англии в партийной борьбе большое место занимал вопрос о судьбе английского трона в случае смерти королевы Анны, не имевшей прямых наследников, Стиль высказал свои суждения и по этому поводу. Как и большинство вигов, он защищал протестантское престолонаследие и потому призывал британцев поддержать дом Ганноверов: «Англичане и шотландцы! Для сохранения своей религии, свободы и собственности вы должны позаботиться о том, чтобы корона была передана наследнику по протестантской линии, а не по крови, представители каковой являются католиками»234. В содержании памфлета Стиля трудно найти какую –либо крамолу против правительства, однако именно это произведение, наряду с рядом других памфлетов, было инкриминировано ему парламентом.

16 февраля 1714 г. открылась первая сессия парламента, среди депутатов которого был и Ричард Стиль. С первых же дней своего пребывания в парламенте журналист чувствовал недоброжелательное отношение к себе со стороны ряда депутатов. Позднее, вспоминая эти дни и последовавшие за ними события, Стиль писал: «Дурное расположение ко мне проявилось с первых же дней сессии, и все, что произошло со мной, явилось завершением того, что готовилось заранее»235. Когда Стиль начал выступать по вопросу об избрании спикера палаты общин, в зале поднялся шум, раздались крики: «Болтун! Болтун!». Журналисту мешали говорить, но он невозмутимо продолжал свою речь. Стиль заявил, что по праву долга депутата считает необходимым поставить в известность королеву о злоупотреблениях в стране, и в особенности о «подкупленном министерстве». При дворе все еще закрывают глаза на поступки премьер – министра и его приближенных, пекущихся о собственном благе. В то же время немногие патриоты, «защитники интересов страны», не решаются смело вскрыть злоупотребления министров из – за «возможных осложнений в будущем», либо потому, что «подкуплены хорошим жалованьем или должностями »236. Стиль заявлял, что высоко ценит «священные доктрины» о свержении правительства, презревшего клятву и нарушившего доверие народа, и призывал незамедлительно устранить злоупотребления министров. Когда журналист закончил свою речь, в палате раздались язвительные выкрики: «Писака! Он думает, так – то просто выступать в парламенте! »

Желая избавиться от неугодного и опасного депутата, тори спешно принялись стряпать против Стиля «дело». Из министерства в парламент была доставлена депеша, которая гласила: «Несмотря на все меры, принятые организаторами выборов, многие убежденные враги министерства оказались избранными в парламент. Среди них самый несносный – мистер Стиль, он в нескольких печатных произведениях обсуждал политику правительства с чрезвычайной смелостью как выразитель интересов всей вигской партии. Поэтому все министры… сошлись в едином мнении: предпринять все возможные меры, чтобы исключить его из парламента»237. Это послание послужило своего рода сигналом к началу прямой атаки против Стиля. 11 марта в палате общин выступили представители партии тори: Т. Хангерфорд, М. Фоли, У. Уандхем. Они упрекали Стиля в написании памфлетов, содержащих «несправедливые измышления против королевы» и «мятежные» по своему духу. Стиль в этот день не присутствовал в палате, что стало известно из его письма к жене. «Дорогая! Я хочу сообщить тебе, что лорд Галифакс посоветовал мне не являться в парламент, чтобы первая атака против меня прошла в мое отсутствие. Но я полагаю, что они начнут против меня весьма неблагородную и бесчестную кампанию, и только Бог не позволит им обидеть безвинного»238.

На следующий день депутат палаты общин брат премьер – министра Харли зачитал обвинение против Стиля. Оно было основано на том, что при написании ряда своих произведений журналист допустил выпады, направленные «к антиправительственной агитации, бросающие тень на Ее Величество и обвиняющие ее администрацию и правительство»239. Стилю надлежало явиться в палату на следующее утро. На утреннем заседании палаты присутствовали не только ее члены, но и многие любопытные зеваки, прознавшие про «дело» журналиста. Зачитали отдельные отрывки из опальных произведений Стиля. Ряд выступивших депутатов от партии тори вновь указали на их «враждебный и мятежный дух». Виг Дж. Краг робко попытался вступиться за Стиля, но его речь тотчас прервали. Наконец, предоставили слово обвиняемому. Стиль поднялся со своего места и обратился к спикеру со следующей речью: «Господин спикер! Я опубликовал несколько книг и памфлетов с искренними чувствами и благими намерениями послужить королеве и стране, церкви и государству и в особенности протестантскому дому Ганноверов. Я заявляю перед палатой, что защищаю каждого подданного королевства». Затем Стиль попросил время для подготовки речи в свою защиту. Палата общин пошла ему навстречу, и дальнейшее слушание его дела было перенесено на неделю. 18 марта в палате общин Стиль вновь занял место на скамье обвиняемых. В течение трех часов он по пунктам отвечал на обвинения, предъявленные ему на основании отдельных выдержек из его произведений, которые заранее были розданы каждому депутату. Журналист выражал недоумение: «Каким образом многие авторы, которые пишут с рвением о вопросах, считающихся изменническими в соответствии с законами парламента, счастливо избегают внимания законодателей? В то же время литераторы, объявляющие себя защитниками министерства и проникающие в тайны правления, а в действительности являющиеся первыми агрессорами, поскольку публикуют фальшивые доклады», не только не наказываются, но напротив поощряются правительством. Стиль заверял присутствующих, что в своих памфлетах «не нарушил ни одного из существующих законов страны». «Случай со мной совершенно экстраординарный, – продолжал он, – поскольку я наказан палатой общин, свобода слова в которой является существенной привилегией, за высказанные убеждения, совершенно не являющиеся криминальными»240. Стиль полагал, что его «дело» является всего лишь «памфлетной войной» между двумя лицами – Стилем и Харли, каждый из которых считает, что за ним стоит его партия.

Когда Стиль, закончив свою речь и удалился, в палате начались жаркие дебаты. Депутат от партии тори Фоли заявил, что незачем устраивать длительные прения, поскольку и без того совершенно ясно, что произведения Стиля являются «скандальными, подстрекательскими и оскорбительными» по отношению к правительству, Ее Величеству и церкви. С большой яркой речью в защиту Стиля выступил виг Р. Уолпол (ставший премьер – министром в правление Георга I – Т.Л.). Он расценил «дело» Стиля как «экстраординарное и насильственное разбирательство», нарушающее свободы как всех подданных, так и депутатов палаты. Уолпол оправдывал журналиста и выражал надежду, что палата «не принесет в жертву одного из своих членов, виновного лишь в том, что он как истинный патриот указал на дурное правление министров»241. Уолполя поддержали многие виги, однако партия тори сумела одержать верх и большинством голосов (245 против 152) провела в палате решение об исключении Ричарда Стиля из парламента. На этом «дело» вигского журналиста закончиилось.

Палата общин легко рассталась с одним из своих членов не только за его критические высказывания в адрес торийских министров, но и потому, что тот, как подчеркивал биограф Стиля К. Уинтон, заметно отличался от большинства депутатов, уступая им в знатности, богатстве, связях. Да, Стиль был широко известен как журналист и являлся неординарным членом палаты общин, однако он не был знатным. К тому же у него не было «семейных интересов», а большинство членов обеих партий «черпали свои силы и влияние именно через семейные связи, позволявшие им становиться политическими лидерами»242. Вот, почему Стиль стал в парламенте «своеобразной мишенью» для аристократов. По – видимому, его карьера как депутата парламента была предрешена с самого начала.

Итак, мы познакомились с жизнью и деятельностью еще одного представителя партии вигов – известного английского драматурга, журналиста и политика начала XVIII века Ричарда Стиля. Его общественно – политическая платформа в сущности представляла идеологию вигов, классическим образцом которой являлся идеолог Джон Локк. У Стиля мы также встречаем высказывания о приверженности к «договорной» теории происхождения государственной власти, теориям «разделения властей» и сопротивления тирании, восхищение конституционной монархией и Славной революцией, утвердившей подобную форму правления. Как просветитель Стиль сумел подметить многие негативные стороны буржуазной действительности Англии. Однако, допуская критику отдельных злоупотреблений, имевших место при королеве Анне, Стиль, как и большинство вигов, не желал изменения существующей формы правления в стране и всегда выступал в защиту конституционной монархии. Не случайно в одном из последних номеров «Инглишмена» он заявил: «Я надеюсь, мы никогда не увидим новой революции,.. и я охотно отдам свои собственность и жизнь в борьбе с теми, кто попытается нарушить королевскую власть»243. Совершенно очевидно, что как выразитель интересов буржуазии Стиль не мог стать принципиальным критиком существующего строя в Англии.

Как же сложилась дальнейшая судьба отважного журналиста? Вступивший на престол в 1714 г. король Георг 1 Ганноверский, благоволивший к вигам, предоставил Стилю ряд должностей, которые принесли ему немалый доход. Стиль побывал и смотрителем королевских конюшен, и мировым судьей, и директором королевского театра, и уполномоченным по конфискации имущества шотландских мятежников. Дважды (в 1715 и 1722 гг.) он избирался в парламент. Активная политическая деятельность Стиля не мешала продолжать ему заниматься литературным ремеслом. Он написал еще ряд пьес, одна из которых («Сознательные любовники») имела шумный успех у публики. Возобновил Стиль и свою работу над изданием политических журналов: в 1715 г. вышли в свет 38 номеров второй серии «Инглишмена», появились новые – «Таунток» («Городская молва») и «Плебей». Теперь журналист выступал с ортодоксальных позиций, поскольку защищал правящую партию вигов. Правительство одобряло подобную деятельность: летом 1715 г. Стиль получил от премьер – министра Р. Уолпола солидное денежное вознаграждение в 500 ф. ст.

Удача, сопутствовавшая Стилю в литературных занятиях, изменила ему в коммерческих предприятиях, в которые он время от времени пускался со свойственной ему непрактичностью и легкомыслием. Так он увлекся проектом по доставке живой рыбы из Ирландии на рынки Лондона, но эта затея очень скоро потерпела крах, и Стиль понес серьезные убытки. Ко всему прочему, журналиста стало беспокоить ухудшение состояния здоровья его обожаемой Пру. В письме от 26 марта 1717 г. он писал: «Моя дорогая Пру! Получил твое письмо и ужасно огорчился, узнав, что тебя все время мучают головные боли…Поверь, прошлой ночью, лежа на твоем месте и положив голову на твою подушку (в это время леди Стиль была в отъезде в Уэльсе, где приводила в порядок свое имение. – Т.Л.), я разрыдался при мысли, что моя очаровательная, капризная девочка не спит, терзаемая болью; мне казалось грехом уснуть. Я был бы счастлив, если бы в награду за эти нежные чувства "Ваше Прудентство" пожаловали меня своим расположением»244. Как видно, годы совместной жизни не сказались на пылкости чувства романтичного джентльмена, каковым Стиль оставался на протяжении всей своей жизни. В одном из писем к жене он писал: «У тебя есть один странный недостаток, который почти затмевает для меня все хорошее в тебе; беда в том, что ты не любишь одеваться, выезжать, блистать, даже когда я прошу тебя об этом, и не даешь мне возможности гордиться тобой или хотя бы с гордостью сознавать, что ты моя».

Стиль по – прежнему оставался также любящим отцом. В письме к супруге он сообщал: «Дорогая Пру! Твой сын в настоящую минуту крайне занят, он кувыркается на полу и сметает перышком песок. Он растет очень милым ребенком, живым и веселым. Кроме того, он весьма образован; умеет читать букварь, и я дал ему своего Вергилия. Он делает весьма проницательные замечания по поводу картинок. Мы с ним большие друзья и часто играем вместе. Его вещи изорвались, и, надеюсь, ты не рассердишься, если я куплю ему кое –что из одежды»245. Семейное счастье Стиля рухнуло со смертью леди Стиль в декабре 1718 г.

Потеряв жену, Стиль заметно сдал. Его здоровье резко ухудшилось. В 1723 г. он отправился подлечиться на воды в знаменитое курортное местечко Бат. И здесь его настигло новое трагическое известие: оборвалась жизнь его единственного сына. В Лондон Стиль решил не возвращаться. Вскоре он совсем отошел от политической, а затем и литературной деятельности. Спустя два года его разбил паралич. Однако даже тяжелая болезнь и утрата близких и дорогих людей не изменили характера Стиля. До последних дней он сумел сохранить добродушный, веселый и открытый нрав. В летние вечера, сидя под раскидистыми ветвями платана, он любил наблюдать за развлечениями деревенской молодежи. 1 сентября 1729 года в небольшом местечке Кармартен в возрасте пятидесяти семи лет Ричард Стиль тихо скончался.

Глава четвертая

Мораль и политика Джозефа Аддисона

Блестящий поэт, драматург, журналист, политик и просветитель Англии Джозеф Аддисон был назван британским писателем У. Теккереем «великим писателем и моралистом XVIII века»246. И вряд ли подобная оценка была преувеличенной. Во всяком случае историк XIX в. Т. Маколей также утверждал, что в литературе Аддисон не имел себе равных, в мастерстве изображения портретов вымышленных героев его можно было сравнить разве что с Шекспиром или Сервантесом, а в искусстве сатиры – со Свифтом и Вольтером247. Аддисон являлся также важной фигурой в административной и политической жизни Англии, принимал активное участие в борьбе партий. И именно политическая позиция журналиста повлияла на формирование его просветительских убеждений, способствовала становлению «великого моралиста».

Об Аддисоне за рубежом написано немало книг, очерков и статей248, однако просветительские и политические взгляды известного журналиста продолжают оставаться слабо изученными249. В этой связи нам хотелось не только познакомить отечественного читателя с одним из первых журналистов Англии, являвшегося выдающимся деятелем раннего Просвещения, но и осветить его политические и просветительские взгляды, благодаря которым Аддисон приобрел мировую известность.

Родился Джозеф Аддисон 1 мая 1672 г. в семье небогатого священника в небольшой деревушке графства Уилтшир. Его отец за свои роялистские пристрастия, проявленные во время гражданской войны, был изгнан из Оксфордского университета. Чтобы хоть как – то прокормить свою семью, он занялся чтением проповедей в сельских церквушках, а также тех домах, хозяева которых, как и он, втайне молились о здоровье короля и проклинали «нечестивого Оливера» (Кромвеля). После реставрации легитимной монархии в Англии в 1660 г. преданность роялистам Аддисона – старшего была вознаграждена: его назначили королевским капелланом вначале в крепости Дюнкерк, а затем в Солсбери. Однако эта должность приносила небольшой доход, и многочисленное семейство Аддисонов, в котором было шестеро детей, жило в бедности. Как отмечал биограф Аддисона Питер Смайтерс, постоянная борьба с нуждой его отца, доктора богословия, человека одаренного и имевшего заслуги перед церковью и государством, явилась для юного Джозефа своеобразным уроком, и на протяжении всей своей жизни он учился бережливости в финансовых вопросах250.

Свое образование Джозеф начал в сельской школе, находившейся в десяти милях от дома, а затем был отправлен в Чартхауз, в частную школу, куда принимали в качестве стипендиатов детей из обедневших семей средних классов со всего королевства. Здесь Джозеф познакомился и близко сдружился с Ричардом Стилем. Учился Аддисон старательно и успешно и уже за год сумел овладеть всеми науками, курс которых предлагала школа. В пятнадцать лет он поступил в Оксфордский университет, где вновь встретился со Стилем. Дружба молодых людей крепла день ото дня. В стенах университета Аддисон познакомился с произведениями древних философов и начал заниматься переводами работ Овидия, Вергилия, Лукреция, Геродота. Как отмечали современники, эти переводы поражали своими достоинствами и совершенством умудренных житейским опытом и знаниями профессоров.

Способный юноша не остался незамеченным и вскоре его пригласили на преподавательскую работу в колледж св. Магдалины. Спустя некоторое время об Аддисоне заговорили как о поэте. Он написал две поэмы, одну из которых посвятил королю Вильгельму Оранскому, а вторую – знаменитому поэту Драйдену. Комплиментарные вирши начинающего поэта привели в восхищение маститого литератора, который изъявил желание познакомиться с Аддисоном поближе, а затем представил его известному драматургу Конгриву. Знакомство же с двумя литературными знаменитостями, в свою очередь, открыло перед Аддисоном дорогу к министрам правящего вигского кабинета – лордам Сомерсу и Монтэгю. Они приблизили Джозефа к себе, но прежде чем «задействовать» талантливое перо поэта у себя на службе, отправили его в путешествие на континент за казенный счет с тем, чтобы он смог усовершенствовать свое образование и познания в языках.

Осенью 1699 г. Аддисон отправился в путешествие. Щедрое денежное содержание, назначенное министрами, избавило путешественника от многих неудобств, и вояж удался на славу. Четыре года провел он в Европе, из них почти год – во Франции, где в совершенстве овладел языком. Здесь же состоялось его знакомство с известным философом Мальбраншом и поэтом Бойло. Преисполненный благодарности к лорду Сомерсу за полученную возможность посетить Францию Аддисон послал ему из Парижа письмо, в котором заверял видного вига, что никогда не забудет его покровительства и постарается в будущем своей службой отблагодарить министра. В Париже Аддисон был тепло встречен родственником Монтэгю – графом Манчестером и его супругой. Графиня произвела неизгладимое впечатление на молодого человека, надолго сохранившего приятные воспоминания о ее красоте и шарме.

В конце 1700 г. Аддисон из Марселя отплыл в Италию. Генуя, Милан, Венеция, Рим, Флоренция поразили Аддисона своим великолепием. В Италии поэт начал писать трагедию «Катон» и собирать материал для книги «Заметки о различных частях Италии». Из Италии Аддисон перебрался в Швейцарию, затем посетил Австрию, Германию, Голландию. Прекрасное путешествие прервали два печальных события: смерть отца в 1703 г. и падение вигского кабинета министров. Выплата содержания прекратилась, и Аддисон возвратился на родину.

В Англии друзья –литераторы ввели Джозефа в известный вигскими традициями клуб Кит – Кэт. Названный по имени владельца кондитерской, где собирались виги, он вскоре превратился в их политический салон. Среди его посетителей можно было встретить герцога Сомерсета, графа Монтэгю, издателя и книготорговца Д. Тонсона, а также поэтов и писателей, симпатизировавших в ту пору вигам, – Свифта, Конгрива, Гэя, Стиля и других. У членов клуба установилось правило: открывая собрания, поднимать бокал вина и провозглашать стихотворные здравницы в честь дамы сердца. Аддисон чаще всего посвящал свои эпиграммы графине Манчестерской.

Вскоре Аддисон сделал первые шаги в своей политической карьере. В то время у власти находился смешанный торийско – вигский кабинет, во главе которого стоял тори лорд – казначей Годольфин. Нельзя сказать, чтобы он был страстным почитателем поэзии. Свободное время лорд предпочитал проводить за карточным столом или на скачках в Нью – Маркете. Однако, будучи человеком умным и дальновидным, Годольфин, подобно своим предшественникам, лордам Сомерсу и Монтэгю, хорошо сознавал, что усилить позиции своей партии в правительстве он сможет, оказывая покровительство литераторам. Годольфин обратился к Аддисону с предложениям написать поэму, восхвалявшую победу английских войск под командованием герцога Мальборо, одержанную над французами в Баварии при Бленхейме в 1704 г Поэт охотно согласился и очень быстро выполнил заказ. Его поэма «Поход» встретила одобрение не только министров, но и широкой публики. Заключительные строки поэмы гласили:

«Какие строфы, Муза, мне нужны,Чтобы воспеть безумие войны,Смятенье войск, тревожный барабанИ стоны тех, кто изнемог от ран,Подавленные яростным «ура»,И в чистой синеве полет ядра,И битвы надвигающийся шквал,Где Мальборо великий доказал,Что можно в бегство обратить народ,Но полководец с места не сойдет!Среди волненья, стонов и молитвОн свысока взирал на ужас битв,И взор его был светел, примирен.Он выручал разбитый эскадрон,На подкрепленье высылал отрядИ отступивших возвращал назад.Так, помня Вседержателя указ,Верховный ангел наказует нас(Так было в дни, когда гроза и мглаНа бледную Британию сошла).Объятый вихрем, он летит вперед,И молниям сродни его полет»251.

Подобное сравнение главнокомандующего армии герцога Мальборо с ангелом, по признанию Теккерея, было объявлено «величайшим из всех, какие когда – либо создавала поэзия». Годольфина поэма привела в полный восторг, и он незамедлительно отблагодарил ее автора. Аддисон получил хорошо оплачиваемую должность уполномоченного парламентской комиссии по рассмотрению апелляций, которую до него занимал Джон Локк. Спустя год он становится помощником государственного секретаря вначале у сэра К. Хиджеса, а затем у графа Сандерленда. А когда на парламентских выборах 1708 г. виги усилили свои позиции в палате общин, лорд Сомерс стал во главе Тайного Совета, а лорд Уортон – наместником Ирландии, то Аддисона назначили к последнему главным секретарем. Одновременно он был избран в парламент от графства Мэллосбери.

Надо признать, что парламентская деятельность Аддисона вряд ли была удачной. Маколей отмечал: природная стеснительность и застенчивость Аддисона «делала бесполезными его ум и красноречие во время дебатов. Однажды он взял слово, но так и не смог преодолеть свое смущение и после этого никогда не выступал». Однако неудачная карьера парламентария не помешала Аддисону занять ряд высоких постов в государственном управлении, поскольку в политике, подчеркивал Маколей, «перо было в те времена более значительным двигателем, чем язык»252.

Политическая и административная деятельность Аддисона не препятствовала его литературным занятиям. В 1705 г. он опубликовал «Заметки о различных частях Италии», помог своему преданному другу Ричарду Стилю в редактировании его комедии «Нежный муж», написал либретто к опере «Розамунда», которую посвятил супруге главнокомандующего герцогине Мальборо. Опера была поставлена 4 марта 1707 г., однако успеха не имела, была прохладно встречена публикой и после двух – трех представлений снята с репертуара. Маколей считал, что либретто «Розамунды» было «великолепным», а неуспех оперы объяснялся скорее плохой музыкой, нежели стихами. Ученый оказался прав: спустя несколько лет, уже после смерти Аддисона пьеса вновь была поставлена, но теперь уже на музыку доктора Арна, и приобрела шумный успех у публики, надолго заняв в репертуаре театра прочное место.

Назначенный на должность главного секретаря наместника Ирландии, Аддисон вместе со своим патроном отбыл в Дублин. Эта должность приносила поэту значительный годовой доход, что заметно поправило его материальное положение. Вместе с тем работа у Уортона не приносила Аддисону морального удовлетворения. Уортон и Аддисон были людьми совершенно разными по характеру. По словам Маколея, их «не связывало ничего, кроме приверженности к вигизму». В противоположность грубому и развязному Уортону, который был не прочь поживиться за счет ирландской казны, Аддисон сумел заслужить достойное уважение и дружбу многих видных жителей Дублина, которые летом 1709 г. пожелали избрать его депутатом от бурга Кевен в свой парламент.

В Ирландии упрочились дружеские отношения Аддисона с проживавшим там в то время Свифтом. Знакомство двух литераторов состоялось вскоре после того, как поэма «Поход» выдвинула Аддисона в ряды вигских поэтов. Свифт восхищался Аддисоном, утверждал, что не знал более честного человека в мире, чем он. В письме ирландскому архиепископу Кингу Свифт писал: «Мистер Аддисон, который назначен нашим первым секретарем, является прекраснейшим из людей и моим близким другом, к замечаниям которого о людях и различных предметах я отношусь с особым доверием». Когда же Аддисон возвратился в Англию, то Свифт написал ему: «Я уверен, какое бы правительство ни пришло к власти, любой парламент охотно примет вас в свои ряды; тори согласны с вигами, которые прекрасно отзываются о вас. Короче говоря, если вы возвратитесь к нам опять, оставшись не у дел в Англии, – с долей иронии заканчивал письмо Свифт, – то мы соберем армию и сделаем вас королем Ирландии»253.

Со своей стороны, Аддисон также с большой теплотой относился к Свифту. На титульном листе книги «Заметки о различных частях Италии», подаренной Свифту, Аддисон написал: «Самому приятному собеседнику, верному другу и величайшему гению своего времени». В письмах к Свифту Аддисон утверждал, что получает громадное удовольствие от бесед с писателем. «Уверяю Вас, – писал он Свифту 3 июня 1710 г., – что люблю Ваше общество и ценю Ваш разговор более других людей». «Умоляю дорогого доктора Свифта, – читаем в другом письме, – продолжить свою дружбу с тем, кто так любит и уважает Вас»254. Казалось, ничто не могло нарушить теплых и сердечных отношений двух известных литераторов Англии, однако их дружба вскоре расстроилась. Виной тому оказались их политические разногласия.

Аддисон все теснее сближался с вигами. Высокие, хорошо оплачиваемые должности, прекрасный вояж по Европе, субсидированный вигскими министрами, требовали ответных услуг. Настала пора от обещаний, данных в свое время лордам Сомерсу и Сомерсету, перейти к делу. И Аддисон принялся за работу. Один из друзей Аддисона известный поэт Александр Поп свидетельствовал: «Аддисон писал очень быстро, но иногда он долго и скрупулезно вносил поправки. Он показывал свои стихи нескольким друзьям и изменял почти все, что кто –либо из них находил неудачным. Мне кажется, он был очень неуверен в себе и слишком заботился о своей поэтической репутации; или, как он выражался, слишком чувствителен к похвалам такого рода, какие видит Бог, весьма мало значат…Обычно он работал все утро, потом встречался с членами своей партии у Баттона; обедал с ними и проводил там часов пять – шесть, а иногда оставался до поздней ночи. Я бывал в их обществе около года, но для меня все это было слишком, это вредило моему здоровью (вероятно, поэт имел ввиду обильные возлияния, которыми сопровождались подобные встречи членов партии – Т.Л.), и я прекратил свои посещения»255.

Помимо нескольких поэм, восхвалявших лидеров вигов, Аддисон написал памфлет «Рассмотрение современного состояния войны и необходимости ее усиления», который был издан в 1707 г. В нем автор задавался целью доказать согражданам необходимость мобилизации всех сил в войне с Францией. Он доказывал, что французы являются непримиримыми и опасными врагами англичан. Их форма правления, их религия, их зависть к британской мощи, а также стремление к всемирному господству делают Францию вечным врагом Англии. Аддисон указывал на агрессивный характер французского монарха, который стремится разрушить конституцию Англии, ее торговлю, религию, а также уменьшить ее вес и влияние в Европе. Аддисона глубоко возмущало, что Франция готова вмешаться во внутренние дела Англии, «навязав правителя (Претендента – Якова III), правление которого может оказаться фатальным для страны».

Литератор обращал внимание на то, что французы обладают сильной армией и если они возьмут верх над англичанами на море, то Англия все потеряет. Между тем Англия по своему богатству превосходит многие страны Европы. Главные статьи доходов Британии – это шерстяные мануфактуры и внешняя торговля. Поэтому, если торговля пострадает в результате вмешательства французов, продолжал памфлетист, то благополучию англичан придет конец. Чтобы не допустить подобного, Аддисон предлагал объединить усилия британцев и их союзников и сообща «сломить врага». Он соглашался с тем, что Англия и так принимает «большое участие» в войне за испанское наследство в сравнении с другими участниками коалиции, и вынуждена держать под ружьем больше войск, чем прежде. Тем не менее литератор призывал еще увеличить численность вооруженных сил Британии, чтобы «образумить врага и обезопасить свою страну от тех несчастий, в которую ее могут вовлечь»256. На первый взгляд, казалось, что автор данного памфлета руководствовался исключительно патриотическими чувствами и был обеспокоен судьбой своей страны, которой угрожала опасность со стороны могущественной и ненасытной Франции. Но при внимательном чтении памфлета становилось ясно, что он заботился не о своем народе, проливавшем кровь на полях сражений за чуждые ему интересы, а о тех «денежных людях», которых представляла партия вигов. Ведь защищая политику продолжения войны, Аддисон как ее сторонник отстаивал интересы именно этой партии.

Находясь в Ирландии, Аддисон узнал, что его друг Ричард Стиль начал выпускать журнал «Тэтлер». Джозеф выразил желание принять в этом участие, чем несказанно обрадовал своего друга. Вспоминая позднее события тех дней, Стиль писал: «Однажды пригласив его (Аддисона), я не мог уже обойтись без его помощи». И действительно, около трети номеров «Тэтлера» было написано Аддисоном, который мастерски изображал различные жанровые сценки из жизни англичан, высмеивая их манеры и нравы. Как признавал Теккерей, «именно в "Тэтлере" Аддисон нашел себя, и заговорил самый восхитительный болтун в мире»257 (здесь игра слов: «Тэтлер» в переводе с английского означает «болтун» – Т.Л.). Журнал, как известно, просуществовал мене двух лет, и принес его авторам огромный успех не только в стране, но и за рубежом. Спустя несколько месяцев после прекращения издания начинающий писатель и баснописец Джон Гэй в небольшом памфлете «Современное состояние остроумия» сетовал: «В кофейнях почувствовали, что размышления эсквайра Бикерстафа (от его лица велось повествование – Т.Л.) привлекали больше читателей, чем все другие газеты и журналы, вместе взятые… Невозможно представить, какое впечатление его сочинения производили на горожан, сколько безрассудств они уничтожили, или по крайней мере ослабили, какую поддержку оказали религии и добродетели, скольких людей сделали счастливыми, показав, что их участие зависит от них самих, наконец, как убедительно они продемонстрировали нашим щеголям и молодежи силу и преимущества образования»258. Так «Тэтлер» стал для Аддисона своеобразной школой в формировании его просветительских взглядов.

В 1710 г. в министерстве произошли перестановки: к власти пришли тори, и Аддисон лишился должности главного секретаря наместника Ирландии. Однако журналист не потерял бодрости духа и в кругу друзей посмеивался над своими бедами, в результате которых он «одновременно лишился должности, денег, положения в обществе и расположения одной знатной дамы, для которой мистер Аддисон – писатель и мистер Аддисон – секретарь были совершенно разными лицами »259. Вместе с тем он легко вновь прошел на выборах в парламент, где большинство мест на этот раз заняли тори. «Выборы мистера Аддисона прошли, что называется, без сучка и задоринки, – свидетельствовал Свифт, – и я полагаю, что если бы он задумал пройти в короли, то ему не решились бы отказать и в этом»260.

В это время тори начали издавать журнал «Экзаминер», содержащий критику вигов, в котором сотрудничал Свифт. Аддисон, в свою очередь, решил издавать журнал «Вигский экзаминер». «Два лучших литератора того времени, бывшие не так давно друзьями, стали наносить друг другу удары»261. Цель своего издания Аддисон, судя по его комментариям в первом номере журнала, видел в том, чтобы дать возможность высказаться всякому, пострадавшему от несправедливых нападок «Экзаминера», которому следовало бы, на его взгляд, называться «Палачом», так как его статьи были похожи на пытки. Журнал Аддисона просуществовал недолго, чуть больше месяца, вышло всего пять номеров. Наибольший интерес среди них представлял последний номер от 12 октября 1710 г., в котором автор обсуждал вопрос о пассивном подчинении и «непротивлении» деспотической власти правителя. Подробнее на этом мы остановимся ниже.

Партийные разногласия Свифта и Аддисона, начавшие проявляться в полемике, которую каждый из литераторов вел на страницах своего журнала, привели к резкому охлаждения их отношений. О том, как это происходило, мы узнаем от самого Свифта, читая его дневник. Пока Свифт был на стороне вигов, приятели часто встречались, вместе обедали, переписывались. Но стоило Свифту перейти в стан политических противников, как дружбе пришел конец. «Мистер Аддисон и я разнимся теперь друг от друга, как черное от белого, – писал Свифт, – и я думаю, что из – за проклятых партийных свар наша дружба сойдет в конце концов на нет. Он не может вынести моего сближения с нынешним кабинетом министров».

Свифт высоко ценил талант Аддисона и получал истинное удовольствие от общения с журналистом. «Не знаю никого, кто бы мне хоть наполовину так приятен как он», – свидетельствовал Свифт. Не желая примириться с потерей расположения к себе Аддисона, он первым предпринял некоторые шаги для сближения. Свифт представил своего друга торийским министрам «в таком выгодном свете, что они весьма благосклонно теперь о нем отзываются, хотя прежде его терпеть не могли». Затем он уговорил государственного секретаря лорда Болингброка пригласить мистера Аддисона с ним отобедать, надеясь, что они будут друг с другом «подчеркнуто учтивы». Однако все было напрасно. Аддисон продолжал держаться «чрезвычайно натянуто и сухо», избегая встреч со Свифтом, тяжело переживавшим разрыв. «А все из – за этих проклятых партий», – отмечал он в письме к своей приятельнице Стелле. И далее с горечью продолжал: «Известно ли вам, что я больше, чем кто бы то ни было приложил стараний, чтобы снискать острословам из вигов расположение и милость министров… Мне удалось на первых порах представить мистера Аддисона в таком благоприятном свете, что его услугами не прочь были воспользоваться, и я же отчасти содействовал сохранению за ним его должности. И при все том эта братия обходится со мной хуже, чем с кем бы то ни было». Но ни заступничество Свифта перед торийскими министрами за некоторых вигских журналистов, в том числе Стиля и Аддисона, ни его протекции не могли повлиять на отношение Аддисона к недавнему другу, в лице которого он теперь видел только политического противника.

В конце концов Свифт вынужден был смириться с тем, что от их «былой дружбы и сердечности не осталось и следа», и хотя они с Аддисоном еще иногда виделись, но это были совсем иные встречи: «Мы с ним теперь просто вежливые знакомые; обмениваемся, конечно, какими –то словами, уговариваемся снова увидеться, и не более того». В письме к Стелле Свифт признавался, что любит Аддисона «по – прежнему», но с искренним сожалением вынужден констатировать, что всей их дружбе пришел конец262.

Совершенно иначе сложились у Аддисона отношения с Ричардом Стилем. Их детская и юношеская дружба с годами еще более укрепилась. Стиль с обожанием относился к Аддисону, а тот, в свою очередь, благоволил к нему, хотя порой дружески и подтрунивал над приятелем. Аддисон близко к сердцу принимал все беды и неудачи друга, всячески пытался ему помочь, нередко вызволял из скандалов, в которые Ричард как заядлый дуэлянт порой попадал, добивался для него хорошей должности, корректировал и редактировал пьесы Стиля, наконец, не раз ссужал деньгами, в которых тот постоянно испытывал нужду. Неизменная приверженность обоих журналистов к вигским принципам еще более укрепила их отношения, сделав Стиля и Аддисона единомышленниками. Близкие по духу, по взглядам на политику, религию, мораль, Стиль и Аддисон составили прекрасный творческий дуэт в издании журналов «Тэтлер», «Спектейтор», «Гардиан».

В начале марта 1711г. Стиль и Аддисон начали выпускать журнал «Спектейтор», который очень быстро завоевал популярность у публики. В десятом номере Аддисон с удовлетворением признавал, что успех журнала, имевшего тираж 3 тысячи экземпляров, обеспечен. Он полагал, что если каждый экземпляр прочитают двадцать человек, то и тогда у него будет уже около 60 тысяч читателей. «Собрав такую большую аудиторию, я не пожалею труда, чтобы сделать для нее наставления приятными и развлечения полезными, – писал журналист. – Для этой цели я попытаюсь оживить мораль остроумием и смягчить остроумие моралью, чтобы мои читатели по возможности извлекали пользу для ежедневных размышлений… Я решил освежать их память каждый день до тех пор, пока не извлеку их из ужасного состояния порока и безрассудства, в которые пал этот век… О Сократе говорили, что он свел философию с небес, чтобы поселить ее среди людей, а мое честолюбие было бы удовлетворено, если бы обо мне сказали, что я вывел философию из кабинетов и библиотек, школ и колледжей, чтобы водворить ее в клубах и собраниях, за чайным столом и в кофейнях»263.

В журнале «Спектейтор» Аддисон начал выступать с позиции просветителя. Он высмеивал различные пороки представителей буржуазного общества Англии. Поскольку в то время среди англичан были широко распространены различного рода суеверия, религиозные предрассудки, вера в астрологию, ведьм, привидения, приметы, вещие сны и т.д., Аддисон с присущим ему тонким юмором повел борьбу против подобных негативных явлений в сознании англичан. Так, в седьмом номере журнала он рассказывал о суевериях, особенно распространенных в обществе, и размышлял о зле, которое они приносят. «Я знаю, что падающая звезда иногда лишает покоя и сна на целую ночь, и видел, как внезапно побледнел и потерял аппетит человек, отломивший конец грудной птичьей кости, – писал журналист. – Крик совы в полночь пугает иную семью больше, чем толпа разбойников, иногда голос сверчка наводит больше ужаса, чем рыканье льва. Для воображения, наполненного предзнаменованиями и приметами, нет такой незначительной вещи, которая не показалась бы угрожающей»264.

Аддисон осуждал религиозные предрассудки англичан, пытался заставить их взглянуть на вещи трезво, отказаться от суеверий. Он считал, что всем несчастьям в мире, равно как и различным природным явлениям, можно найти объяснения с помощью «доводов философии» с тем, чтобы противостоять возможным катаклизмам. Те же, кто поддается суевериям, только усложняют свою жизнь, пасуя перед любыми сложностями, встающими на их пути, плывут по течению, уповая на свою судьбу. Осуждая приверженность к суевериям, просветитель призывал сограждан оставаться хозяевами своей жизни, бороться со всеми невзгодами, а не укрываться от них в паутине религиозных предрассудков и суеверий.

Аддисону было особенно неприятно ханжество в религии. Убежденный сторонник англиканской церкви, воспитанный в семье священнослужителя, он, тем не менее, осуждал людей, чрезмерно проявлявших свою религиозность, особенно тех, которые при этом не верили в Бога. «В прошлом веке в Англии было модным напускать на себя как можно больше святости, старательно избегая всякого веселья и шуток, чтобы прослыть человеком религиозным, – писал он о приверженцах пуританизма в одном из номеров журнала.– Эти "святые" ведут затворнический образ жизни, подвержены печали и меланхолии… Подобный "сын скорби" считает своим долгом выглядеть унылым и безутешным. Если ему придется неожиданно засмеяться, то он увидит в этом нарушение обета, данного при крещении. Невинная шутка пугает его, как богохульство…Все маленькие радости жизни для него – пышность и суета. Веселье представляется распущенностью, а остроумие – бесчестием. Ему не нравится, когда молодежь оживлена, а дети увлечены игрой. На крестинах или на свадьбе он ведет себя как на похоронах. Он вздыхает к концу забавной истории и молится Богу, когда все в обществе веселятся»265. Аддисон высмеивал также фарисеев. «Умеренный ханжа пытается казаться более порочным, чем есть на самом деле, другой тип ханжи более добродетелен. Первый боится всего, что хотя бы намекало на его религиозность, предпочитая быть обвиненным во многих любовных интригах и прелюбодеянии, в которых не был замешан. Второй с лицом святоши совершает множество порочных дел под маской религиозной личины»266. В подобных высказываниях Аддисона отразилось рационалистическое отношение к религии. Аддисон осуждал религиозное ханжество, полагая, что истинно верующий не нуждается в саморекламе, и ему совсем не обязательно извещать о том весь белый свет.

Среди пороков представителей английского общества, которые подверглись осуждению и резкой критике со стороны Аддисона, было распространенное в Англии чрезмерное пристрастие к спиртному. В одном из номеров журнала «Спектейтор» он сатирически изобразил одного почтенного джентльмена, который хвастался, сколько напитков удалось ему отведать за последние двадцать лет жизни: 23 бочки октябрьского пива, 4 бочки портвейна, 19 бочонков сидра, 3 стакана шампанского, 400 чаш пунша, и бесчисленное количество рюмок. «Я не сомневаюсь, – писал журналист, – что каждый читатель припомнит многих честолюбивых людей,.. которые смогут похвастаться подобными подвигами». И далее просветитель обличал тех, кто был подвержен подобному пороку. «Как бы высоко ни думали о себе эти люди, пьяница есть чудовище презренное и безобразное в глазах всех разумных людей». Аддисон убеждал читателей в том, что пьянство оказывает фатальные последствия на рассудок, организм и имущество каждого, кто ему предается и нередко «хорошего человека превращает в идиота, а раздражительного – в убийцу! »267.

Аддисон осуждал также ярых приверженцев карточной игры, широко распространенной в ту пору в высших и средних слоях английского общества. У него вызвало удивление, почему умные люди проводят по двенадцати часов, тасуя и сдавая карты, обмениваясь при этом лишь немногими фразами, относящимися к игре, размышляя только о различных фигурах из черных и красных пятнышек.

Вращаясь в высших кругах общества, Аддисон хорошо знал нравы, царившие в среде аристократов и буржуа. Многое в их образе жизни он также подвергал осуждению и высмеивал на страницах «Спектейтора». Журналиста коробила пошлость и безвкусица, вздорные и нелепые обычаи. Он критиковал приверженность англичан ко всему иностранному. «Мы склонны прийти в восторг от всего, что не является английским, если оно иностранного происхождения, будь то итальянское, французское, верхненемецкое – все одно»268.

Не обошел просветитель и такие пороки, как зависть и злословие, особенно распространенные, на его взгляд, среди плохих поэтов. Поскольку никто так не честолюбив и не стремится к известности, как те, кто занимается поэзией, писал о своих собратьях по перу Аддисон, то неудачники, вполне естественно, чернят творения тех, кто добился успеха. Ибо если они не в состоянии возвысить себя до репутации своих коллег – сочинителей, то хотя бы попытаются низвести их до своего уровня.

Аддисон обращал внимание на то, что люди нередко притворяются, подобно актерам на сцене, ради мелких страстей, честолюбия, сиюминутной выгоды. «Если мы посмотрим вокруг себя и понаблюдаем людей самых разнообразных занятий и профессий, то несомненно, вряд ли найдем хотя бы одного, кто подобно актеру, не выбрал себе какую – то личину», – писал он в одном из номеров журнала. Адвокат, яростно и шумно отстаивавший дело в суде, в котором, как ему хорошо известно, правда не на его стороне, – это, по мнению Аддисона, тот же актер, хотя несравненно низменнее актера, играющего на сцене, поскольку он тоже торгует собой за плату, но его ложь защитника ведет к несправедливости. Не лучше выглядит и священник, готовый проповедовать что угодно и с какой угодно целью, кроме той, которую он должен преследовать: «содействовать интересам истинного благочестия и религии»269. Аддисон клеймил лицемерие и обман, считая их недостойными для честного человека.

Хотя журналист критиковал пороки и негативные стороны английского общества, тем не менее он призывал сограждан делать различия между осуждением недостатков и попыткой высмеять их носителей. «Способность подвергать людей осмеянию и поднимать на смех тех, с кем беседуешь, – признак мелких, лишенных благородства умов, – писал журналист. – Если бы способность к осмеянию использовалась для того, чтобы смехом избавлять людей от пороков и безумств, тогда она могла бы принести какую – то пользу человечеству, но вместо этого мы обнаруживаем, что она обычно применяется для того, чтобы с помощью смеха лишить людей добродетели и здравого смысла, подвергая нападкам все, что есть …серьезного, приличного и достойного похвалы в жизни человека»270. Отмечая, что каждый человек подвержен слабостям, а нередко серьезные пороки присущи даже выдающимся людям, просветитель, тем не менее, призывал своих сограждан сосредоточивать внимание на достоинствах людей, не замечать несовершенств, но ценить их добродетели.

Большое внимание на страницах «Спектейтора» Аддисон уделял женской тематике. Вообще он отзывался о женщинах с долей иронии и скептицизма, видя в них «безвредных, не очень умных, забавных и прекрасных созданий», и считал, что их главное предназначение – «оставаться всего лишь приятной забавой для мужчин». Аддисон высмеивал пустое времяпрепровождение отдельных представительниц слабого пола, обращая внимание на то, что у женщины из средних слоев нет никаких серьезных занятий. «Ее главная сфера деятельности – это туалет, а первейшей важности занятие держать волосы в порядке, – писал Аддисон в «Спектейторе». – Разобрать ленты считается прекрасной работой для утра, а если она еще сходит в лавку, то устанет настолько, что ни к чему не будет способна на другой день. Более серьезное занятие для нее – шитье и вышиванье, а самая трудная работа – приготовление желе и варенья»271.

Критике со стороны Аддисона подвергся интерес женщин к политике вообще и к партийной борьбе, в частности. Он отмечал, что в период политических кризисов партийная борьба вызывала «сильнейшее брожение» в умах слабого пола. «Во всем городе едва ли найдется особа, которая не почитала бы себя способной судить о сложнейших спорах, церковных и государственных, – свидетельствовал журналист в одном из номеров журнала «Фригольдер». – Торговки устрицами убеждены в незаконности наших епископов, служанки же утверждают незыблемость их прав». Просветитель считал, что «партийное рвение» дам только «разжигает ненависть и партийные распри среди мужчин и в значительной степени лишает женщин того природного очарования, которым они наделены от рождения»272.

В одном из номеров журнала «Спектейтор» Аддисон с иронией изобразил вымышленную сценку посещения театра, где обратил внимание на две группы женщин, разместившихся в ложах с противоположных сторон и готовых, казалось, к сражению друг с другом. Он заметил, что украшавшие лица женщин «мушки » были прикреплены по – разному: у одних на правой стороне лица, у других – на левой. Обращало на себя внимание и то, что дамы обменивались друг с другом «крайне враждебными взглядами». В средних же ложах было немало леди, у которых «мушки» были наклеены с обеих сторон лица и на первый взгляд казалось, что эти дамы пришли в театр с единственной целью: слушать оперу. Между тем стороннему наблюдателю становилось понятным, что сидевшие посредине дамы хранили нейтралитет. Однако с каждым днем число последних заметно сокращалось, что можно было определить по тому, как их мушки перемещались на «торийскую», или «вигскую» сторону, в зависимости от того, к какой из партий они присоединялись. Злые языки утверждали, что в этих «перемещениях» большую роль играли мужчины, расположения которых добивались дамы, и что мушки прикреплялись справа или слева в соответствии с принципами того мужчины, к которому благоволили эти леди. И лишь немногие из них поступали, исходя из собственных принципов или в интересах отечества, заключал Аддисон273. Он осуждал подобную «партийную» активность женщин, полагая, что дамы должны скорее способствовать объединению, нежели раздорам партий.

Просветитель также считал, что представительницам прекрасного пола следует уделять внимание не только нарядам и развлечениям, но и чтению книг. Хотя Аддисон был более скромного мнения об умственных способностях женщин, чем, скажем, Дефо, но и он был вынужден признать, что среди них встречается немало таких, которые «ведут более возвышенный образ жизни и способны на более серьезные разговоры, …вращаются в высоких сферах знания и добродетели, …соединяют все красоты ума с красотой платья и возбуждают своего рода благоговение и уважение, а также любовь в мужчинах, с ними общающихся»274.

Аддисон осуждал пустое времяпрепровождение дам из высшего света. В одном из номеров «Спектейтора» он описывал распорядок дня молодой незамужней и богатой леди по имени Кларинда: «Она просыпается в восемь часов, пьет шоколад в постели, потом опять засыпает; около десяти встает, пьет чай и занимается туалетом, иногда по утрам читает «Зрителя» или трагедию Драйдена; потом ездит по лавкам и визитам; обедает между тремя и четырьмя; весь вечер до двенадцати часов ночи проводит за картами. И так изо дня в день с некоторыми вариантами и дополнениями: вышиванье, церковь, опера, заботы о собачке, любовные мечты»275.

Журналист критиковал женские наряды, пристрастие некоторых дам к порокам «сильного пола»: карточной игре, вину, табаку. Смешным и нелепым ему представлялось следование щеголих французской моде. «Обитательницы острова нашего уже испытали сильнейшее влияние сей занимательной нации, – писал Аддисон в № 45 "Спектейтора". – Помню времена, когда особо изысканные дамы, живущие в поместьях, держали не горничную, а лакея, ибо, без сомнения, считали мужчину много более проворным, чем представительниц их пола. Я видел сам, как один из этих "горничных" порхал по комнате с зеркалом в руке и все утро напролет причесывал свою хозяйку. Не знаю, есть ли правда в сплетнях о том, что некая леди родила от такой "служанки", но полагаю, что теперь эта порода перевелась в нашей стране».

Подражая французским дамам, англичанки ввели моду принимать гостей в постели. «Даму сочли бы невоспитанной, если бы она отказалась видеть гостя, поскольку еще не встала; швейцару отказали бы от места, если бы он не пустил к ней под столь нелепым предлогом», – свидетельствовал Аддисон. Журналист поведал своим читателям, а прежде всего читательницам о визите к одной из таких модниц. «Хотя хозяйка наша стремилась казаться неодетой и неприбранной, она прихорошилась, как только могла к нашему визиту. Волосы ее пребывали в очаровательном беспорядке, легкий пеньюар с превеликим тщанием небрежно накинут на плечи… я поневоле отводил взгляд, когда хозяйка наша двигалась под одеялом, и впадал в полное смятение, когда она шевелила рукой или ногой». Еще больше Аддисон удивился, когда модница открыла свой очаровательный ротик и принялась рассуждать обо всем на свете. «Чрезвычайно странно смотреть, как это прелестное создание беседует о политике, распустив волосы и прилежно изучая в зеркале лицо, безотказно пленяющее находящихся рядом мужчин, – делился своими впечатлениями журналист. – Как очаровательно чередует она обращения к гостям и к горничной! Как легко переходит от оперы или проповеди к гребенке слоновой кости или подушечке для булавок! Как наслаждался я, когда она прервала рассказ о своем путешествии, чтобы отдать распоряжение лакею, и пресекла чрезвычайно пылкий нравственный спор, дабы лизнуть мушку! »276.

Не обошел своим вниманием журналист также мелочность интересов знатных дам. «Часто размышлял я о странности женского нрава, столь неустойчивого перед суетным, ложным блеском, и о неисчислимых бедах, проистекающих из сей легкомысленной склонности, – писал он в "Спектейторе". – Помню молодую особу, за которой ухаживали два пылких поклонника, несколько месяцев кряду старавшихся превзойти друг друга изяществом деяний и приятностью беседы. Наконец, когда соперничество зашло в тупик и дама никак не могла сделать выбор, одному из кавалеров пришла счастливая мысль: он добавил к своему камзолу кружев и через неделю женился на избраннице». Аддисону представлялись бессмысленными и пустыми разговоры, которые вели дамы света: «Заведите речь о чете молодоженов, и вы тут же узнаете, есть ли у них карета шестерней и серебряный сервиз: упомяните отсутствующую даму, и в девяти случаях из десяти вам сообщат что – нибудь о ее нарядах. Бал дает немалую пищу болтовне, день рождения обеспечивает целый год предметами для толков».

Аддисон поражался тому, сколь большое место занимали в умах женщин их наряды, с каким интересом они обсуждали, «было ли отделано такое – то платье драгоценными камнями, такая –то шляпа приколота булавкой с бриллиантом, такой – то жилет или такая – то юбка сшиты из парчи». Журналист недоумевал, почему женщины «подмечают лишь одеяния людей, не удостаивая и мысли ту прелесть ума, которая придает очарование человеку и приносит пользу всем прочим». Аддисон был уверен, что обычаи и нравы высшего света, в котором женщины непрестанно стремятся «поразить воображение друг друга и в голове их одни лишь пестрые наряды», пагубно влияют на молодых девушек. «Девица, воспитанная среди таких разговоров, беззащитна перед любым расшитым камзолом, встретившимся ей на пути, – писал журналист на страницах "Спектейтора". – Ее может погубить пара перчаток с бахромою. Ленты и кружева, золотой и серебряный галун и прочая мишура влекут и пленяют женщин, некрепких разумом или не получивших должного воспитания, и при умелости способны сразить самую надменную, своенравную ветреницу»277.

Так же, как и Стиль, Аддисон высказывал свои соображения о браке и месте женщины в нем. Он полагал, что наибольшие любовь и постоянство царят в браках, которым предшествовало длительное ухаживание, поскольку именно долгий путь надежд и ожиданий укрепляет чувства влюбленных, рождает в их сердцах нежность к любимому человеку. Аддисон считал, что наиболее счастливым бывает брак, в котором сочетается любовь и расчет. Брак по любви приносит наслажденье, а брак по расчету – приятную жизнь, и только брак, в котором сочетается и то, и другое, несет в себе счастье. «Счастливый брак дает все удовольствия, приносимые дружбой, все радости, приносимые разумом и рассудком, словом, все прелести жизни», – констатировал журналист. Он признавал, что причиной несчастных браков чаще всего становится несходство характеров. Кроме того, людей, обладающих многими добродетелями, необходимыми для счастливой семейной жизни, на свете значительно меньше, нежели тех, кто их лишен. Как правило, писал Аддисон, «на одного человека, обладающего всеми этими совершенствами, мы встречаем сто, которые их не имеют». Тем не менее, заключал журналист, даже убедившись в недостатках или отсутствии желаемых черт характера у своего избранника, или избранницы, не спешите расходиться. Лучше проявить «рассудительность и доброту», направив их на укрепление семейного очага. Рассудительность «воспрепятствует вашим мыслям обращать слишком много внимания на неприятные черты, а доброта возбудит в вас нежное сочувствие и гуманность, и постепенно самые недостатки приобретут для вас свою прелесть»278.

Аддисон пытался показать, как выглядит идеальный брак, к которому должна стремиться каждая женщина. Одна из героинь его статьи Аврелия – женщина «весьма родовитая, находит усладу в сельском уединении». Она проводит немало времени, гуляя в саду или в поле. Муж является ее ближайшим другом. Он разделяет с ней одиночество, а также влюблен в Аврелию, как и в первые дни совместной жизни. Оба супруга здравомыслящие, добродетельные, уважают друг друга. «Жизнь их столь упорядочена, молитва, трапеза, труд и развлечения чередуются столь разумно, что семья эта кажется маленьким государством». Супруги часто бывают в гостях, наезжают в Лондон, «где скорей устают, чем наслаждаются, так что с большим облегчением обращаются вновь к сельской жизни». Благодаря всему этому, заключал журналист, «они счастливы друг с другом, дети любят их, слуги – почитают, и все, кто с ними знаком, завидуют им, а вернее любуются ими»279.

Чтобы усилить впечатление положительным примером идеальной супруги, Аддисон в том же номере журнала изобразил полнейшую ей противоположность в лице Фульвии. Жизнь Фульвии весьма отличалась от жизни Аврелии. «Мужем она помыкает, как слугою, рассудительность же и рачительное домоводство считает мелкими, скучными и недостойными знатной дамы. Время, проведенное с семьей, она полагает потерянным впустую и видит себя удаленной от мира, если не пребывает в театре, в парке или в гостиной. Тело ее вечно в движении, мысли – в смятении, и ей не сидится нигде, поскольку, на ее взгляд, там, где ее сейчас нет, многолюднее и веселее. Пропустить премьеру в опере тяжелее для нее, чем потерять ребенка. Ей жалки все достойные представительницы ее пола, а женщину скромной, здравой, уединенной жизни она именует неотесанной и глупой. Как бы страдала она, если б узнала, что, стараясь быть заметной, выставляет себя на позор и, пытаясь привлечь людей, вызывает лишь презрение»280. Не прибегая к прямым назиданиям, Аддисон предлагал читательницам самостоятельно подумать над тем, какой из героинь следовало подражать.

Прослеживая за тем, что подвергал критике Аддисон, убеждаемся, что это были, как правило, моральные пороки английского общества. Социальная несправедливость, экономическое неравенство, коррупция и взяточничество, процветавшие в правящих кругах, оставались за пределами внимания журналиста. К слову сказать, подобные проблемы слабо освещались и другими просветителями. И в том не было ничего удивительного, поскольку все они принадлежали к классу буржуазии. Другое дело – коррупция и взяточничество в парламенте. Приятель Аддисона Стиль открыто клеймил это позорное явление. Аддисон же не упомянул о нем ни слова. Нам представляется, что он делал это сознательно, поскольку опасался возможных преследований со стороны правящей партии и правительства. Однако не исключено, что подобное отношение к данному вопросу было результатом его умеренной позиции в политике.

Обличая различного рода моральные пороки людей и негативные стороны общества, Аддисон задавался целью добиться улучшения существующего положения вещей. Подобно всем просветителям, главное средство для достижения этого он видел в пропаганде и распространении знаний, повышении образовательного уровня людей. Аддисон считал необходимым обучение молодежи самым различным знаниям через чтение книг «полезных и занимательных авторов». Душа человека без образования подобна, на его взгляд, куску мрамора в каменоломне, который скрывает от глаз людей всю свою красоту до тех пор, пока умелая рука каменотеса не потрудится над ним и не покажет цвет, не откроет взору каждый узор, жилку, таившиеся в нем. Точно также и в образовании: когда потрудятся над умом, то взору откроются все достоинства и совершенства, скрывавшиеся прежде в человеке. Просветитель приходил к заключению: «Скульптор из куска мрамора может сделать то же самое, что образование для души человека. Философ, святой или герой, мудрый, добрый или великий человек очень часто скрываются в простолюдине, которого соответствующее образование преобразует».

Сам Аддисон стремился внести свой вклад в дело усовершенствования природы человека, в «шлифовку» его ума. Свою деятельность в журнале он рассматривал как средство достижения этих важных целей. «Рассуждения о нравственности и размышления о человеческой природе, – писал он, – являются наилучшими средствами, которые мы можем использовать для усовершенствования нашего ума и для приобретения истинного самопознания, и следовательно, для очищения наших душ от пороков, невежества и предрассудков, которые, естественно, примыкают к ним»281.

Работа в «Спектейторе» принесла Аддисону славу известного журналиста Англии. Он сделался популярным у самой широкой публики. А вскоре об Аддисоне заговорили как о талантливом драматурге. 14 августа 1713 г. на сцене лондонского театра состоялась премьера его трагедии «Катон». Первые четыре акта трагедии были написаны еще во время пребывания в Италии, где все напоминало об эпохе Цезаря и Катона. Изучение Аддисоном пьес Шекспира, которые он ценил очень высоко, расширили и углубили его драматические теории, позволив завершить и поставить трагедию. Постановка ее была связана с обстоятельствами политической борьбы тех дней, заставившими автора завершить свою работу в спешном порядке: пятый акт «Катона» был написан менее, чем за неделю.

Репетиции трагедии Аддисона привлекли внимание политиков; на них присутствовали Свифт, епископ Клогерский и другие. Само же представление превратилось в своего рода политическую демонстрацию симпатий и антипатий к обеим партиям. Напомним, что в то время у власти стояли тори. Война за испанское наследство завершилась. В парламенте и за его пределами оживленно обсуждался Утрехтский мир. В этих условиях каждая из борющихся партий стремилась использовать постановку пьесы в своих целях, отождествляя дело партии с Катоном, боровшимся против тирании императора Цезаря. По Лондону распространились слухи, что трагедия Аддисона направлена на то, чтобы вызвать недовольство политикой тори, которые по условиям Утрехтского договора отказались в пользу Франции от всех преимуществ, приобретенных в военных баталиях герцогом Мальборо.

Театр во время премьеры «Катона» был переполнен. В ложах с одной стороны сцены собрались лидеры вигов, с другой стороны – представители правящей партии тори. У самой сцены восседал государственный секретарь лорд Болингброк, который сделал немало для заключения Утрехтского мира. В пьесе Аддисона были сцены, которые каждая из партий вполне могла истолковать в свою защиту. Когда в словах героев раздавались жалобы на упразднение свобод народа, начинали аплодировать виги. Воспоминания о прежних героических днях они воспринимали как намек на бесславный Утрехтский мир, положивший конец былой славе и победам английской армии. В то же время, когда Катон протестовал против военной диктатуры Цезаря, это было на руку тори, которые знали, что главнокомандующий Мальборо пытался добиться у королевы своего назначения пожизненным военным диктатором. Пьеса была встречена обеими партиями на ура. Присутствовавший на премьере Александр Поп свидетельствовал: «Катон не был таким чудом в Риме в свое время, как в Британии в наши времена…Долгие и бурные аплодисменты вигов, сидевших в театре с одной стороны, были подхвачены тори, с другой; а автор в холодном поту метался за кулисами, боясь, что эти аплодисменты больше дело рук, чем голов»282. После завершения представления Болингброк пригласил актера Бартона Бута, исполнявшего роль Катона, в свою ложу и вручил ему пятьдесят гиней, публично поблагодарив за то, что он так хорошо защищал свободу от нападок «вечного диктатора» (Мальборо – Т.Л.).

Трагедия «Катон» выдержала в Лондоне тридцать пять представлений подряд, с успехом прошла в Оксфорде, а вскоре сделалась известной в переводе во многих странах Европы. Отдельные цитаты из «Катона» вошли в общее употребление: «Мой голос тих – пусть говорит война», «Но государством правят нечестивцы. – И дело чести стало частным делом», «Заколебавшись, женщина погибла», «Платон, ты рассуждаешь хорошо!». С хвалебной рецензией в адрес «Катона» выступил на страницах «Гардиана» Стиль. Не удержался и Свифт, признававший: «Всех лавров Европы едва хватило для автора этой удивительной стихотворной пьесы»283. Наконец, сама королева Анна направила Аддисону послание, в котором заявляла, что была бы счастлива, если бы автор данную пьесу посвятил ей лично.

После представления «Катона» слава Аддисона достигла своего апогея. Талантливый поэт, драматург, известный журналист, пропагандировавший просветительские взгляды, высокопоставленный государственный чиновник – таким представал он в глазах своих современников. Однако наш герой не остановился на достигнутом. Вскоре он включился в работу над новым журналом «Гардиан», который выпускал Стиль. Впрочем, новое издание просуществовало недолго, всего несколько месяцев. Стиль, с головой окунувшийся в политику, начал издавать «Инглишмен», отвечавший в большей степени задачам политической борьбы тех дней. Аддисон не поддержал нового начинания своего друга, предпочитая открыто в нее не вмешиваться. Это вызвало недовольство его приятеля. Тем не менее Аддисон продолжал оставаться на прежних позициях: он был предан делу вигов, но предпочитал действовать крайне осторожно и осмотрительно. Неприхотливый в быту, он оказался чрезвычайно «скромным» и в политике. Подобная умеренная позиция Аддисона в полной мере отразилась на его политических взглядах.

Судя по тому, что в своих работах Аддисон нередко цитировал Джона Локка, можно предположить, что он находился под влиянием известного теоретика вигов. На это указывал и Лазурский. «Редкая книга давала ему (Аддисону) так много материала для очерков, как «Опыт о человеческом познании» Локка, – писал исследователь. – Аддисон считал необходимым для общего развития критики изучать это сочинение, цитировал из него много раз более или менее обширные отрывки»284. В чем же конкретно проявилось влияние Локка?

Подобно всем вигам, Аддисон предстает перед нами как верный защитник установившейся в Англии после Славной революции конституционной монархии. «Если бы мне предоставили возможность выбора… той формы правления, которую бы я пожелал, – писал журналист в одном из номеров "Спектейтора", – то я бесспорно отдал предпочтение такой, какая существует в нашей стране». И далее он останавливался на рассмотрении конституционного устройства Англии, особо отмечая его преимущество. «Такая форма правления кажется мне наиболее разумной,.. которая сосуществует с общественным миром и спокойствием». Аддисон считал наиболее важным при конституционном режиме сохранение гражданских свобод. Он полагал, что подобное государственное устройство освобождает человека от подчинения другому настолько, насколько позволяют существующие законы. Просветитель твердо верил в то, что конституционная монархия представляет собой прочную и незыблемую форму правления, которой не страшны никакие катаклизмы. «Невозможно свергнуть правительство во главе с мудрым и мужественным правителем, которому помогает управлять совет нации, – подчеркивал он во "Фригольдере". – Власть лордов и общин в Великобритании в совокупности с властью суверена не может быть контролируема мятежной толпой,.. он руководит флотом и армией, может издавать законы, которые сочтет необходимым для собственной защиты, распоряжаться богатствами королевства в целях достижения безопасности народа и поддерживать интересы протестантизма в Европе»285.

Судя по приведенным высказываниям Аддисона, он, подобно большинству вигов, выступал в защиту теории «разделения властей». «Свобода лучше всего сохраняется там, где законодательная власть принадлежит кругу лиц, представляющих разные социальные слои и преследующих различные интересы». И далее Аддисон развивал свою мысль, поясняя, почему необходимо, чтобы законодательная власть вверялась в руки представителей разных классов: если законодатели принадлежат к одному рангу, то это мало чем отличается от деспотического правления. Наибольшая безопасность свобод народа может быть достигнута лишь тогда, когда законодательная власть находится в руках лиц выдающихся, которые, обеспечивая частные интересы людей своего круга, тем самым удовлетворяют чаянья всего народа. Аддисон не пояснял, кого он понимает под «народом» и не конкретизировал, кого следовало отнести к категории законодателей, представлявших «интересы людей своего круга». Но если судить по его замечанию, что народ «не имеет общего интереса, по крайней мере, ни с одной частью законодателей», то можно заключить, что просветитель к числу последних относил представителей имущих слоев, а к народу – всех остальных англичан. По – видимому, в его представлении интересы буржуазии и землевладельцев должны были играть решающую роль в законодательном учреждении страны.

Традиционное разделение власти на три ветви, сторонниками которого были виги, нашло свое теоретическое обоснование у Аддисона. «Если будет только одна ветвь власти, то это будет походить на тиранию, если их будет две, то не будет решающего голоса, и одна из них с легкостью "проглотит" другую в результате споров и разногласий, которые неизбежно между ними возникнут. Четыре ветви будут иметь те же неудобства, что и две, а большее количество только приведет к многочисленным затруднениям». Аддисон ссылался на высказывания двух великих мыслителей – Полибия и Цицерона, которые отдавали предпочтение смешанному правлению, состоявшему из трех ветвей: королевской, аристократической и демократической. Подобное деление ветвей власти в римской конституции было не менее естественным, чем в британском правлении, заключал автор286.

Будучи приверженным конституционной монархии, Аддисон осуждал власть абсолютных монархов и тиранов. «Некоторые утверждают, что мы должны создать такое правление на земле, которое существует на небесах, являющееся, по их мнению, монархическим и неделимым». Аддисон не был согласен с подобным постулатом, поскольку сомневался в моральных добродетелях земных правителей. «Если бы человек был подобен своему создателю в добродетели и справедливости, я последовал бы этой великой модели, но где доброта и справедливость не являются обязательными для правителя, я не желал бы ни в коей мере довериться в руки такого правителя и быть зависимым от его желаний и расположения». Аддисон не отрицал возможности правления одного человека, но считал, что поскольку среди человечества на одного мудрого и добродетельного приходится десять с противоположными качествами, то для народа представляется опасным находиться в зависимости от добродетелей или пороков одного человека.

Обращаясь к примерам из истории, Аддисон подчеркивал: «Как много тиранов, должно быть, обнаружите вы, прежде чем найдете подходящего правителя». Он не сомневался в том, что сама возможность управлять деспотически и неограниченно способна честного человека сделать «жестоким и распутным». «Предоставьте человеку безнаказанно делать все, что он пожелает, и вы уничтожите его страх и, следовательно, позволите ему презреть одну из заповедей морали»287. Просветитель пытался разубедить приверженцев абсолютной монархии, предупреждая, что они подвергают свои свободы и собственность такой угрозе подчинения, которой следует всерьез опасаться. «Те, кто имел несчастье жить при такой власти, не имеют иного закона, кроме воли правителя и, следовательно, никаких привилегий, кроме тех, которые дарованы его милостью. И хотя в некоторых деспотических правлениях существует свод законов, он недостаточен для защиты прав народа, поскольку может быть изменен или вообще изъят из обращения по желанию правителя»288.

Бесспорный интерес представляют рассуждения Аддисона по поводу влияния деспотической формы правления на развитие образования в стране. Он уверял: там, где существует тирания, там процветают «невежество и варварство». Просветитель не отрицал, что в тех европейских странах, где существует деспотическое правление, имеется немало людей, прославившихся своей образованностью и знаниями. Происходит это от того, что образованные люди встречаются среди богатых людей, по отношению к которым правитель не решается проявить «полную тиранию», как это нередко бывает в странах Востока. Аддисон, отмечал Лазурский, видел возможность противостояния деспотическому правителю со стороны представителей имущих слоев. «Характерна для Аддисона … точка зрения, – писал ученый, – что для занятий науками и искусствами и для борьбы против деспотической власти необходимо опираться на личное материальное благосостояние»289. Данное утверждение Аддисона свидетельствует, что правом сопротивления тирании он наделял лишь имущим слоям.

Просветитель подчеркивал, что во всех деспотиях, даже в тех, где правитель благоволит к искусствам и образованию, наблюдается упадок. Именно эта тенденция является, по его мнению, еще одним неоспоримым аргументом против деспотического правления. Слова осуждения тирании Аддисон вложил в уста главного героя своей трагедии. Катону претит неограниченная власть Цезаря и методы его правления. «Меч Цезаря сделал римский сенат малочисленным», а сам диктатор «почернел от убийств, измен, святотатства и преступлений, упоминания о которых приводят в ужас». «Клянусь богами, – восклицал Катон, – что я не согласился бы обладать всем миром, чтобы быть подобным Цезарю»290.

Следует признать, что Аддисон осуждал не только абсолютную монархию. Точно также он не признавал и республику. В № 3 «Спектейтора» врагами британской конституции он называл как тиранов, так и республиканцев291. Даже высоко оценивая поэтические произведения республиканца Джона Мильтона, в особенности его «Потерянный рай», Аддисон продолжал осуждать те сочинения, которые поэт написал в защиту республики.

Считая лучшей формой правления конституционную монархию, Аддисон важную роль в ней отводил парламенту. Он выделял место низшей палаты в законодательном учреждении. Палата общин представляла интересы свободных держателей, фригольдеров, «которые в нашем правлении равны по своей значимости гражданам Рима в знаменитой республике». Фригольдеры дают свое согласие на каждый из обсуждаемых законопроектов и должны «выступать в защиту тех законов, которые являются делом их рук»292.

Хотя Аддисон прямо не говорил о первоначальном договоре между правителем и его подданными, однако, судя по отдельным его замечаниям, можно сделать вывод, что он поддерживал данную теорию. В № 12 «Фригольдера» Аддисон писал о том, что власть в каждом государстве вручается Провидением ради блага народа высшему магистрату, который действует через должностных лиц. Делается все это «ради сохранения порядка и справедливости» в стране. А вообще «правительство создается для поддержания мира, безопасности и счастья народа». Та форма правления, которая избирается, те законы, которые принимаются «для охраны невинных и наказания виновных», получают одобрение всего народа. В первом номере того же журнала просветитель подчеркивал: «Природа нашей счастливой конституции такова, что большинство народа охотно дало свое согласие на все, чему должно подчиняться и те правила, которые оно выработало»293.

Каким образом должны поступать подданные, если их правитель нарушает общественный договор? Оказать сопротивление или подчиниться тирану? Аддисон подробно останавливается на освещении ответа на поставленный вопрос. В № 5 «Вигского экзаминера» он рассматривал теорию пассивного подчинения и непротивления. Однако вместо традиционной для вигов постановки вопроса, считать ли сопротивление законным и можно ли поднять оружие против правителя, Аддисон задавал его иначе: обязан ли правитель поступать в соответствии с конституцией или он вправе действовать самовластно и деспотично, т.е. является ли форма правления в Англии тиранией или ограниченной монархией? Просветитель полагал, что установить степень подчинения подданных, не определив характер власти, просто невозможно. Он приводил в пример историю тех стран, где существовало деспотическое правление, и подчеркивал, что пассивное подчинение и непротивление характерно для турков и индусов, для которых не существовало иных высших законов, кроме воли их господина. Деспотическое правление предполагало пассивное повиновение подданных, поскольку там, где власть единоличная, и подчинение должно быть беспрекословным.

Иначе обстояло дело в Англии, где власть принадлежит законодательному учреждению. Если бы вся власть в стране принадлежала монарху, тогда он мог изменить конституцию по своему желанию, нарушив или даже уничтожив ее. Но поскольку верховный правитель в Англии ограничен в своей власти, то необходимо найти истинную меру долга и подчинения по отношению к нему. Аддисон осуждал доктрину пассивного повиновения, утверждая, что в ней есть нечто «льстивое и вкрадчивое, делающее ее чрезвычайно приятной для слуха государя». И потому приверженцы подобной доктрины всегда были любимцами правителей. В то же время честные люди, которые говорят своим правителям, что они от них ожидают и какое послушание могут им оказать, редко бывают в милости у правителей. Аддисон цитировал высказывания сторонников пассивного повиновения, которые считали оказание сопротивления власти тирана «происками дьявола». Их приводили в ужас попытки «нечестивых людей», которые понуждали народ к восстанию в защиту своих прав и свобод. Сами же они заявляли, что никогда не окажут сопротивления суверену, так как считали, что это приведет к нарушению Великой хартии вольностей и других законов страны. На их взгляд, сторонники сопротивления – это «предатели и изменники», рискующие жизнями и собственностью других людей. Аддисон осуждал подобных защитников повиновения, полагая, что эта доктрина неизбежно приведет к «фатальным последствиям», в результате которых «хороший король превратится в дурного»294.

Аддисон продолжал свои рассуждения о теории сопротивления также в № 12 «Фригольдера», где более откровенно высказывался в поддержку действий, направленных против злонамеренных деяний правителя – тирана. Наша конституция, писал он, устроена таким образом, что долг правителя охранять безопасность общества и долг подданных подчиняться ему взаимосвязаны. Если же монарх превращается «из благодетеля в злодея», устанавливает тиранию, которая делает собственность подданных незащищенной, а их жизнь опасной, то подданные вправе ради сохранения своих законов, религии уничтожить подобную тиранию. И Бог простит этих людей, которые «попытались избавиться от своего ужасного положения», угрожавшего им лишением свободы и безопасности295.

Судя по высказываниям Аддисона, он являлся убежденным сторонником теории сопротивления деспотической власти тирана. Но как в таком случае он оценивал события революции и гражданской войны середины 40 – х годов XVII века, являвшихся своего рода таким же сопротивлением народа власти тирана, о котором он столько теоретизировал? На взгляд Аддисона, события тех лет были «Великим мятежом», который расколол нацию и завершился убийством суверена. Журналист называл этот мятеж «одним из наиболее гнусных преступлений, какие только может совершить человек». В результате его были нарушены цели правления и благополучие гражданского общества: на одной стороне оказались те, кто был обеспокоен заботой о сохранении своей жизни, собственности и всего того, на что имели право, а на другой собрались те, кто стремился все это разрушить. Во главе последних встал человек «из низших слоев» (Оливер Кромвель – Т.Л.), которого поддерживали определенные слои общества. Опираясь на эту силу, он мог «совершать любые несправедливости по отношению к любому лицу». Восстание нарушило также все те обязательства, которые каждое правительство требовало от людей, находившихся под его покровительством, а это, в свою очередь, «привело ко многим низким, пагубным, вероломным поступкам и предательству».

«Великий мятеж» представлялся Аддисону «средоточием зла», вызвавшего «грабежи, безнравственность, убийства». Он привел к «обеднению народа, разорению семей, разжиганию ненависти среди сограждан, друзей и родственников, ввел страну в состояние войны и несчастий, а также подверг нападению со стороны внешних врагов». И если совершился в ходе восстания хотя бы какой – то малейший прогресс, то только в результате «насилия и кровопролития». По мнению Аддисона, «любой грабитель или убийца выглядят безвинными в сравнении с мятежниками». Предводителя восставших Оливера Кромвеля Аддисон иначе, как «узурпатором» не называл, полагая, что его политика и принципы «приводили в ужас и отвергались людьми добропорядочными и разумными»296. Но, пожалуй, наиболее примечательным высказыванием Аддисона об Английской революции явилось помещенное в № 28 «Фригольдера»: «Несчастья гражданской войны в правление Карла I и последствия, к которым они привели, отвратили жителей нашего острова от мысли вновь начать подобное предприятие и убедили их в результате фатального эксперимента также в том, что нет ничего пагубнее для англичан, чем свержение монархии»297.

Защищая право народа на оказание сопротивления власти тирана теоретически, на деле Аддисон отказывал ему в этом праве. Любые выступления против монархии он объявлял незаконными, называя их мятежом или восстанием, и призывал к их подавлению. «Если наш народ не обладает добродетелью, которая удерживала бы его от противоестественной злобы, проникающей в сердца и настраивающей друг против друга, ни достаточным разумом, чтобы воспротивиться тем, кто втягивает его в разрушительные действия, – писал он на страницах "Фригольдера", – тогда для правительства настает время применить репрессии для подавления подобных возмутительных волнений и беспорядков… Наше государство вооружено достаточной силой для подавления подобных безрассудств и достижения общественного порядка в стране»298. Как видно, представитель партии вигов Джозеф Аддисон твердо стоял на страже интересов власть предержащих. Свобода и право защиты общества от тирании гарантировались, на его взгляд, исключительно представителям имущих слоев, а народным низам в удел отводилось лишь слепое повиновение.

Большое место в общественно – политических взглядах Аддисона занимают его воззрения на роль политических партий в обществе. Просветитель обращал внимание на тот факт, что в Англии в правление королевы Анны заметно усилился интерес к политике в различных слоях общества. С присущим ему юмором журналист писал в одном из номеров «Фригольдера»: «Наш остров, который прежде называли нацией святых, теперь по праву можно назвать нацией государственных мужей. Почти каждый ее представитель, вне зависимости от возраста, профессии или пола, имеет собственный взгляд на министров и их правление». Аддисон показывал, как различные вопросы политики государства вызывали пристальный интерес у представителей всех слоев общества. Английская знать является «политиком от рождения» и поучает общины в том, как им следует вверять свою власть тем представителям, которых можно контролировать через юрисдикцию или привилегии, и таким путем ограничивать законодательную власть. Студенты университета, сельские йомены, сквайры, мировые судьи – все интересуются политикой. Не отстает от мужчин и прекрасная половина человечества: едва ли отыщется в королевстве хотя бы одна женщина, не наслышанная о противоречиях в церкви или государстве. Одним словом, заключал Аддисон, «каждый член общества сведущ об изменениях в конституции и прекрасно разбирается в государственных делах». И вот в этом, хорошо ориентирующемся в политике обществе начинаются раздоры, вспыхивает откровенная вражда друг к другу, вызванная партийными разногласиями, а порой просто принадлежностью к той или другой партии. «Наши дети присоединяются к фракциям еще до того, как узнают, где правая рука, а где – левая, – писал Аддисон во "Фригольдере". – Они едва научились говорить, но слова "виги" и "тори" становятся их первыми в жизни. Еще в младенчестве они обучаются ненавидеть одну половину нации и овладевают всей злобой и яростью партии до того, как наберутся уму – разуму»299.

С осуждением партийной вражды Аддисон выступал и на страницах «Спектейтора». Партии заставляют честных джентльменов ненавидеть друг друга, писал он. «Не может пасть на страну более страшного суда, чем этот ужасный дух раздора, который разделяет государство на два разных народа и делает его людей враждебными и чуждыми друг другу». Просветитель подчеркивал: подобные партийные раздоры действуют губительно на все общество. Партийный дух влияет на мораль и здравые суждения членов общества, открывает преимущества для его внешних врагов. Наконец, когда «ожесточенный партийный дух разгорается в полную силу, то он вызывает гражданскую войну и кровопролитие… Одним словом, он наполняет нацию мстительной ненавистью и уничтожает все зачатки добра, сострадания и гуманности»300.

Осуждая партийные деления и раздоры, Аддисон предлагал объединить усилия всех людей, независимо от их партийной принадлежности, против общего врага. «Что касается меня, – писал он, – то я искренне желал бы, чтобы все честные люди объединились в обществе для взаимной поддержки, к какой бы партии они ни принадлежали… Мы не должны впредь рассматривать наших соотечественников как вигов или тори, но считать заслуженных людей своими друзьями, а в негодяях видеть своих врагов»301.

С позиций просветителя Аддисон критиковал те методы борьбы, которые использовали члены обеих партий в своем поединке, и в частности лживое чернение противников. В одном из номеров «Спектейтора» он писал: «Этот порок настолько распространился среди нас в настоящее время, что человек считается беспринципным, если не придерживается определенной системы лжи. Она поддерживается в кофейнях, господствует в прессе, служит опорой для многих авторов… Даже обычная видимость правды и то мало ценится, тогда как ложь, никого не задевая, распространяется повсюду»302. Аддисон полагал, что «неумеренное партийное рвение и фанатизм…приводят к бедствиям народа и преступны по своей сути». Просветитель признавал, что «никогда не знал такой справедливой партии, за которой любой человек мог последовать со всей своей страстью, оставаясь в то же время совершенно незапятнанным»303.

Что приводило англичан в ряды той или другой партии? Размышляя над данным вопросом, Аддисон утверждал: большинство его сограждан руководствовались полученным образованием, личной выгодой, а также «равнодушием к мнению тех, кто не одобряет их собственных взглядов». Просветитель подчеркивал, что спор между партиями лишен какой – либо принципиальности и ведется по преимуществу из – за высших должностей в государственном аппарате304. Он также верно подметил, что в основе партийного деления лежат «земельные» и «денежные» интересы. В то же время журналист пытался доказать собственную внепартийность, утверждая, что «не желает увеличивать численность ни партии вигов, ни партии тори, но только мудрых и добрых людей»305. Но так ли это было в действительности? Конечно же, нет. Как и все виги, Аддисон защищал «денежные» интересы, и подтверждением тому могут служить его рассуждения о купечестве, торговле Англии, бирже и других подобных материях, связанных с интересами буржуазии. В одном из номеров «Спектейтора» Аддисон с восторгом описывал посещение «самого приятного места в городе» – королевской биржи, доставившего ему «тайное удовольствие и удовлетворившего его тщеславие». Биржа напоминала своего рода большой совет, в котором все ведущие нации имели свои представителей. «Комиссионеры в торговом зале имели то же значение, что и послы в политическом мире, – подчеркивал Аддисон. – Они вели переговоры, заключали сделки, поддерживали добрые отношения между теми богатыми сообществами людей, которых разделяют моря и океаны, или протяженные размеры суши». Кого здесь только не встретишь: купцы из Японии, подданные Великого Могола и царя Московии, армяне и голландцы, датчане и шведы, французы и многие другие представители различных наций и народов.

Аддисон подчеркивал ту важную роль, которую играла в экономике страны ее торговля, в особенности заморская. «Если мы посмотрим на нашу страну в ее натуральном виде, без тех выгод и преимуществ, которые приносит коммерция, какой убогой и неуютной частью земли покажется она нам, – утверждал просветитель. – Вот, почему нет в обществе более полезных членов, чем купцы. Они объединяют человечество, распределяют дары природы, обеспечивают работой бедных, обогащают богатых, добавляя величия знатным. Наш купец способен обратить медь своей страны в золото и обменять шерсть на рубины». Восхваляя роль коммерсантов в экономике страны, Аддисон заключал: «Торговля, не расширяя территориальных границ Британии, увеличивает ее достояние. Она приумножает число богатых, делает земельные владения более ценными, и дополняет к ним владение другими богатствами, не менее значимыми, чем земля»306. Заметим, что столь хвалебной оценки, какой Аддисон наградил купечество, не удостоился никакой другой социальный слой английского общества.

Как мы могли убедиться, Аддисон защищал интересы «денежных людей». Хотя он неоднократно говорил о тех опасностях, которыми чревато деление нации на партии, в то же время с осуждением отзывался о нейтралитете тех, кто предпочитал не участвовать в партийной борьбы. Просветитель считал, что никто не может остаться в стороне, когда обществу угрожает опасность. Он ссылался на законодательство древних Афин, предусматривавшее наказание лиц, остававшихся «безразличными наблюдателями». Их лишали собственности и изгоняли из республики. Подобный закон обязывал каждого гражданина «занять свое место на стороне одной из партий». Аддисон также требовал от соотечественников «не смотреть на борьбу с безразличием», но принять в ней активное участие. Совершенно очевидно, что, делая подобные заявления, журналист стремился укрепить ряды партии вигов в тот момент, когда ее позиции были наиболее шаткими. Он осуждал также непостоянство по отношению к своей партии. Будучи преданным делу вигов, оставаясь на протяжении всей своей жизни их стойким сторонником, Аддисон не простил Свифту его перехода в ряды тори. В одном из номеров «Спектейтора» он со всей категоричностью заявлял: «Ничто так не компрометирует человека и не умаляет его в глазах всего мира, как непостоянство, в особенности если оно касается религии или партии. В обоих случаях, если даже человек исполняет свой долг, переходя на другую сторону, он становится ненавистным не только для тех, кого покинул, но редко встречает искреннее уважение со стороны тех, к кому примкнул»307.

В произведениях Аддисона можно встретить характеристики обеих партий. Под вигами он понимал тех, кто являлся «друзьями конституции как в церкви, так и в государстве». На взгляд журналиста, виги всегда придерживались теории подчинения конституции, на которую дали согласие, отстаивали протестантское престолонаследие и дело монарха. Аддисон заверял, что никогда не слышал, чтобы вигов обвиняли или подозревали в действиях, направленных на свержение существующего строя или подрыв его основ. Подобным аргументом он пытался отвести обвинения противников вигов в том, что они будто бы стремились к установлению республики. Он также заявлял, что только виги выражают интересы народа: «Каждый гражданин должен помнить, что все законы, которые были направлены на облегчение положения и счастье народа, были приняты парламентами, называвшимися «вигскими» и во время правления вигских министерств»308.

Нельзя сказать, чтобы к своим политическим противникам Аддисон относился с особой враждебностью, характерной для многих вигов. Отмечая, что обе партии добиваются в своей борьбе одной и той же цели, но различными средствами, он стремился подчеркнуть, что тори и виги принципиально мало чем отличаются друг от друга. Конечно же, тори нетерпимо относились к вероотступникам от государственной церкви, считали непротивление долгом каждого христианина и призывали придерживаться доктрины пассивного повиновения до тех пор, пока не возникнет необходимость выступить против правителя. Они полагали, что законодательная власть, когда ее представляют по большей части виги, не имеет права издавать законы, и являлись приверженцами католического короля Якова II и его сына – Якова III (Претендента). И тем не менее, справедливо заключал Аддисон, тори в большинстве своем не являлись врагами существующего государственного устройства и потому к ним следовало относиться терпимо. В высказываниях журналиста не встречается той резкой критики, которой подвергал своих политических противников, к примеру Д. Дефо. И уж тем более, он не вступал в открытый бой с тори, как это делал его друг Ричард Стиль. В отношениях с политическими противниками Аддисон предпочитал занимать умеренную позицию.

Бесспорный интерес в рассуждениях Аддисона представляют его высказывания о гражданских свободах. Просветитель воспевал свободу в своей трагедии «Катон». Его персонажи с пафосом восклицали: «Один день, один час свободы стоят много дороже целой вечности, проведенной в рабстве»; «Когда потеряна свобода, жизнь теряет смысл, становится скучной и несносной». Аддисон был уверен, что свобода должна распространяться на каждого гражданина, и что естественными плодами свободы являются богатство и изобилие. Только в тех государствах, где процветает свобода, в полной мере развиваются науки, искусства, знания309.

Как относился Аддисон к свободе совести? Являясь сторонником государственной церкви, просветитель в то же время защищал право людей свободно выбирать любую религию. Он осуждал тех, кто в пылу религиозного рвения относится нетерпимо к людям иной конфессии. Очень часто под видом религиозного фанатизма, отмечал журналист, скрываются обыкновенные «гордыня, расчет или злонравие». «Мы видим, – писал он в "Спектейторе", что никто не печется так об установлении истинного богопочитания огнем и мечом, кроме тех, кто получает выгоду от этого». Религиозный энтузиазм нередко становился удобным предлогом для «злонравных людей», которые под видом служения Богу «следовали влечениям своего испорченного и мстительного характера».

Аддисон осуждал тех, кто преследовал людей за их религиозные убеждения: «Мне нравится человек, который ревностно старается поднять нравственность, сделать счастливыми людей, но если я вижу, что он делает это с помощью пыток, виселиц, галер, темниц, если он лишает людей свободы, конфискует их имущество, разоряет семьи, сжигает тело, чтобы спасти душу, я не могу не сказать о таком человеке (что бы он не думал о собственной вере и религии), его вера суетна, а религия бесплодна»310. Но кому конкретно были адресованы подобные обвинения Аддисона? Быть может, англиканской церкви и ее священнослужителям, преследовавших инакомыслящих? Или правительству, парламенту, утверждавших законы, направленные на подавление вероотступников от англиканской церкви? Увы, ответа на подобные вопросы мы в высказываниях просветителя не найдем. Его обвинения в отсутствии терпимости к людям другой конфессии были направлены не в адрес конкретных учреждений, обществ, а каким – то абстрактным «злонамеренным людям». По – видимому, в своих религиозных убеждениях Аддисон предпочитал занимать также умеренную позицию, избегая критических замечаний и осуждения религиозной политики правительства.

Несомненный интерес представляют рассуждения Аддисона о соотношении религии и морали верующих людей, подтверждавшие, что он стоял на позициях просветителя. В одном из номеров «Спектейтора» Аддисон подчеркивал, что многие из тех, кто является глубоко верующим, пренебрегают моралью, в то же время существует немало людей, опирающихся на мораль, но без должного внимания относящихся к вере. По мнению просветителя, нравственность или мораль имеет перед верой целый ряд преимуществ. Большую пользу, на его взгляд, принесет для общества человек нравственный, хотя и неверующий, нежели верующий, но безнравственный. Аддисон подчеркивал, что мораль является категорией «незыблемой, вечной, способной совершенствовать природу человека, умиротворяя его страсти, успокаивая душу, принося счастье каждому». Напротив, вера способна изменяться, ее устои столь же изменчивы, сколь и неопределенны и потому все цивилизованные народы мира настолько едины в основных положениях морали, насколько расходятся в вере. Отдавая предпочтение морали перед верой, Аддисон в то же время признавал их взаимное влияние друг на друга. «Вера становится значительнее от того, какое влияние она оказывает на мораль, – подчеркивал он. – Ни одно из положений веры не может быть истинным и достоверным, если оно подрывает нравственность»311. Идеально, если вера укрепляет мораль человека. Люди не смогут стать совершенными в нравственном отношении, если не укрепятся с помощью христианской веры, заключал просветитель.

Несмотря на то, что Аддисон ратовал за веротерпимость по отношению к людям, исповедывавших иную религию, он одобрял ту религиозную политику, которую проводило правительство вигов. Так, в 1715 г. католики, сторонники Претендента, подняли восстание против царствующего короля Англии Георга I Ганновера. И с каким же гневом обрушился на них Аддисон в журнале «Фригольдер». «Если бы это восстание удалось, – писал он, – то каковы были бы его последствия для нашей религии. Что мы можем ожидать от армии, освященной папой, возглавляемой ярыми римскими католиками,.. среди которых офицеры – ирландские католики и стоящие вне закона личности». Подобно многим другим противникам католицизма, Аддисон отождествлял его с тираническим правлением. «Деспотическая власть настолько тесно связана с католичеством и настолько необходима для его утверждения, – писал он на страницах "Фригольдера", – настолько привита Претенденту, настолько угодна принципам его приверженцев и столь естественна намерениям завоевателей, что если бы Претендент добился суверенной власти силой, то без сомнения, он сохранил бы ее с помощью тирании»312.