Британские интеллектуалы эпохи Просвещения: от маркиза Галифакса до Эдмунта Берка

Но особенно ярко далеко непринципиальная позиция Аддисона по отношению к веротерпимости проявилась в его высказываниях о свободомыслящих, к которым он причислял деистов и атеистов. Просветитель считал: вольнодумство – это результат «Великого мятежа», во время которого сектанты, пребывавшие в ту пору в Англии в «изобилии», так далеко зашли в лицемерии, что превратили свой язык в «жаргон энтузиастов». После реставрации монархии люди старались как можно меньше походить на подобных лиц, которые «под личиной религии совершали столько гнусностей». Однако все это привело к противоположной крайности: на каждое проявление набожности стали смотреть как на приверженность к пуританизму, пока, наконец, «остроумцы, прославившиеся нападками на религию и все серьезные материи в этом мире, высмеивая набожность, не подорвали к вере всякое уважение».

Аддисон был уверен: лицемерие в религии заслуживает «всяческого презрения», однако его следует предпочесть «открытому безбожию» – атеизму. На страницах «Спектейтора» журналист резко критиковал атеистов. Он подчеркивал, что атеисты с фанатизмом защищают свои взгляды: «Атеизм распространяется с таким неистовым и злобным негодованием и спорами, как будто бы от этого зависит спасение рода человеческого»313. Аддисон высмеивал не только атеистов, но и деистов, утверждая: любой свободомыслящий – это «нахальный недоучка, у которого достаточно познаний, чтобы породить сомнения, но недостаточно знаний, чтобы их рассеять». Свободомыслящий, в изображении Аддисона, порицает многое в общественном строе государства, дает понять, что не верит в загробную жизнь, пользуется любым случаем, чтобы свернуть разговор на излюбленные свои темы, например, о кознях священнослужителей и т.д. Просветитель заявлял: «Свободомыслящий – это объект удивления для тех, кто глупее его и объект презрения для всех, кто его умнее»314. Таким образом, в вопросе о свободе совести Аддисон также занимал далеко непринципиальную позицию. Ратуя на словах за веротерпимость, он на деле допускал ее лишь для тех, кто придерживался учения господствующей англиканской церкви. Все, кто не являлся англиканцами, подвергались им осуждению, высмеиванию и порицанию.

Завершая рассмотрение общественно – политических и просветительских взглядов Джозефа Аддисона, отметим, что он выражал интересы «денежных людей», а значит, защищал ту политику, которую проводили их представители в вигском кабинете министров. Он оправдывал завоевательную внешнюю политику, настаивая на продолжении войны за испанское наследство, поддерживал все мероприятия, проводимые правительством внутри страны. Аддисон подверг обличительной критике многие моральные пороки представителей буржуазной Англии, однако не затронул ни одной из сторон экономической, социальной и политической сферы в жизни общества. И в этом проявилась умеренная позиция Аддисона. Осуждая партийные раздоры и разногласия, господствовавшие в ту пору в политической жизни страны, Аддисон, являясь членом одной из партий, терпимо относился к своим политическим противникам. Отстаивая религиозную свободу, он в то же время критиковал свободомыслящих, католиков и всех, кто не исповедовал англиканскую религию. Именно приверженность Аддисона к англиканской церкви и его терпимое отношение к тори, подавали надежды лидерам этой партии на возможное привлечение журналиста в свои ряды. Таким образом, в лице Аддисона мы видим типичного представителя умеренного крыла партии вигов. Сторонник конституционной монархии, теорий «разделения властей» и «сопротивления» власти тирана Аддисон, подобно всем вигам, защищал установившуюся в стране после Славной революции «смешанную» форму правления, расценивая любые выступления против нее как незаконные. В особенности он ратовал за подавление антиправительственных выступлений народных низов. Умеренный виг, просветитель Джозеф Аддисон твердо стоял на страже интересов своего класса – буржуазии.

Судьба продолжала улыбаться ему и после воцарения на троне династии Ганноверов. Еще до прибытия Георга I в Англию, сразу же после смерти королевы Анны, был сформирован временный Совет управления делами королевства, секретарем которого был назначен Аддисон. Когда Георг отправил в Ирландию нового наместника – графа Сандерленда, то в качестве его секретаря в Дублин вновь был послан Аддисон. Продолжая занимать также пост хранителя государственного архива в Ирландии и получая за это неплохое жалованье, Аддисон вел безбедную жизнь. В Ирландии он часто виделся со Свифтом. Их былые партийные разногласия теперь, после ухода Свифта с политической сцены, ушли в прошлое, и дружба двух литераторов возобновилась. Впрочем, в Ирландии Аддисон пробыл недолго. В 1715 г. он получил должность уполномоченного в управлении по делам торговли Англии. По возвращении в Лондон журналист поставил комедию «Барабанщик», которая, впрочем, была холодно встречена публикой. Новая постановка пьесы, уже после смерти ее автора, имела шумный успех.

Осенью 1715 г. в Шотландии и на севере Англии вспыхнуло восстание сторонников Якова III Стюарта – якобитов, которое было быстро подавлено правительственными войсками. Это событие подтолкнуло Аддисона к изданию политического журнала «Фригольдер» («Свободный землевладелец»). Чем объяснить, что вигский журналист, всегда защищавший интересы «денежных людей», дал своему журналу такое название? На наш взгляд, идея журналиста озаглавить свое детище подобным образом объяснялась стремлением Аддисона привлечь на сторону вигов тех, кто поддерживал прежде партию тори. Когда было подавлено восстание якобитов, вигское правительство, стремясь обезопасить себя от повторения подобных событий в будущем, пожелало добиться консолидации сил, сгладив по возможности партийные разногласия. Аддисон тотчас принялся за дело: из – под его пера вышли статьи о восстании якобитов, сопротивлении власти тирана, пассивном повиновении законной власти правителя и т.д. С рядом из этих статей мы уже ознакомились. 55 номеров «Фригольдера», изданные на протяжении полугода, заняли среди работ Аддисона важное место. Статьи журнала наиболее ярко продемонстрировали зависимость литератора от властей: в этот период он обсуждал исключительно те проблемы, которые волновали правительство Англии.

В августе 1716 г. Аддисон женился на графине Шарлотте Уорвик, которая происходила из старинного и знатного рода Мидлтонов. Аддисон познакомился с графиней, когда та, овдовев, поселилась вместе со своим братом неподалеку от дома журналиста в Челси. Вскоре соседи подружились. Какое –то время Аддисон пытался отвлечь юного графа от «фешенебельных забав»: колотить городских сторожей, бить окна, скатывать женщин в бочках с холма и тому подобное. Мистер Аддисон надумал приохотить молодца к серьезным занятиям и добродетельной жизни, но все его усилия оказались напрасными. Лорд сделался кутилой, сам же «воспитатель» влюбился в графиню. Ухаживание Аддисона за прославленной красавицей продолжалось около восьми лет. Надежды влюбленного сменялись отчаяньем. Графиня не торопилась отдавать свои руку и сердце пусть даже и знаменитому, но всего лишь простому журналисту. И только когда Аддисон разбогател, унаследовав состояние своего брата, служившего управляющим в Мадрасе, и приобрел поместье в Уорвикшире, леди Уорвик дала свое согласие на брак с эксвайром Джозефом Аддисоном. Известный просветитель, близко знавший Аддисона, С. Джонсон свидетельствовал: «Эта леди согласилась выйти за него замуж на условиях, подобных тем, на каких вступали в брак турецкие принцессы, которым султан говорил: "Дочь моя, отдаю тебе этого человека в рабство". Этот брак не сделал его счастливее, супруги не были и не стали равными»315.

В 1717 г. в результате перестановок в вигском министерстве Аддисон был назначен на высший пост в иерархической структуре Англии – государственного секретаря. Его карьера достигла своего апогея. Однако Аддисон недолго пробыл на этой должности. Резкое ухудшение здоровья заставило его оставить место. Получив пенсию в полторы тысячи фунтов, Аддисон вышел в отставку, хотя и сохранил за собой депутатские полномочия в палате общин. Семейная жизнь не приносила радости. Говорят, что, когда здоровье Аддисона ухудшилось, он был рад убежать из богатого, роскошно обставленного дома графини, женщины властной и высокомерной, в любую таверну, где можно было, сидя за бутылкой доброго вина в компании с друзьями, насладиться шуткой, беседой о Вергилии и Сократе.

Последние годы жизни Аддисона были омрачены ссорой с закадычным другом Ричардом Стилем. Причиной тому послужил законопроект о пэрах, выдвинутый в парламенте графом Сандерлендом. Данный билль преследовал своей целью лишение монарха права назначать новых пэров по своему желанию. В первом номере журнала «Плебей» Стиль выступил против билля, поскольку считал, что он закрывает доступ в палату лордов новым людям, отличившимся в разных сферах деятельности. Законопроект, на его взгляд, наносил вред самой палате, превращая ее в «застоявшуюся лужу», и способствовал усилению позиций аристократии в палате лордов, которая впредь не будет контролироваться короной. Аддисон, в свою очередь, выступил в защиту билля. На страницах журнала «Олд виг» («Старый виг») он утверждал, что постоянный рост числа членов высшей палаты парламента нарушит равновесие ветвей власти. Король, пользующийся правом назначения неограниченного числа лордов в палату, может злоупотребить своей прерогативой, тем самым усилив позиции своих сторонников в парламенте. Следовательно, необходимо поддержать билль о пэрах. Полемика двух журналистов не прекращалась.

Неожиданно 17 июля 1719 г. от приступа астмы в возрасте 47 лет Джозеф Аддисон скончался. Друзья так и не успели примириться. По этому поводу Лазурский отмечал: «Печально, что многолетний духовный союз двух талантливых людей разорвался, и один из них умер, не успев примириться с другим. Следует ли копаться в подробностях этой ссоры и обвинять одного больше, другого меньше? .. На обоих сказалась болезнь времени : ожесточенная борьба политических партий и их разветвлений»316. Да, российский ученый был прав: в основе разногласий друзей сказалась их принадлежность, хотя и к одной партии, но к разным течениям. Убежденный виг Стиль придерживался мнения, которое разделяло большинство членов палаты общин вигского парламента. Умеренный виг Аддисон выражал в споре интересы небольшой группы партийной верхушки – вигских министров.

Узнав о внезапной кончине друга, которым всегда восхищался, которого искренне любил, Стиль впал в отчаянье. И даже победа в споре, который он вел с Аддисоном (8 декабря 1719 г. билль о пэрах при голосовании в палате общин был провален – Т.Л.), не принесла ожидаемой радости. Спустя несколько лет Стиль выпустил новое издание комедии Аддисона «Барабанщик», в посвящении к которой высказал восхищение и гордость талантом друга, а также искренние сожаления по поводу их ссоры.

Осенью 1721 г. друг и личный секретарь Аддисона Томас Тикель издал его сочинения в четырех томах. Была объявлена подписка. Ее результаты превзошли все ожидания. «Удивительно, – писал Маколей, – английская литература в то время была мало известна на континенте, однако испанские гранды, итальянские прелаты, французские маршалы оказались в списке подписчиков»317. Так слава английского просветителя, журналиста, писателя и драматурга надолго пережила известность умеренного вигского политика Джозефа Аддисона.

Глава пятая

У истоков «Путешествий Гулливера»

Выдающийся писатель – сатирик Англии XVIII века, яркий памфлетист, просветитель, борец за пробуждение национального самосознания ирландского народа, человек острого и глубокого ума Джонатан Свифт приобрел известность еще при жизни. Его единственное художественное произведение «Путешествие Гулливера» принесло автору мировую славу. По признанию известного писателя XIX в. У. Теккерея, у Свифта был «огромный, потрясающий талант, чудесно яркий, ослепительный и могучий, талант схватывать, узнавать, видеть, освещать ложь и сжигать ее до тла, проникать в скрытые побуждения и выявлять черные мысли людей»318. Оружием острой сатиры Свифт заставлял преклоняться пред собой вельмож и министров, приводил в трепет врагов и завоевывал симпатии обиженных и угнетенных.

Жизнь, деятельность и литературное творчество писателя явились предметом стольких исследований за рубежом, что понадобилось их систематизировать в виде специальной библиографии319. Среди этих работ наибольший интерес представляют труды Р. Кука, У. Спека, Дж. Эхренпрейза, Дж. Дауни и других. Свой вклад в изучение жизни и творчества Свифта внесли также отечественные литературоведы А. Веселовский, В.В. Чуйко, В.И. Яковенко, А. Дейч, М. Левидов, В.С. Муравьев и другие320. Заметим, что в обширной литературе о Свифте (как у нас в стране, так и за рубежом) очень мало исторических трудов. Да, и в имеющихся работах изучению идейно – политических взглядов Свифта отводится незначительное место. Между тем исследование его политических воззрений позволило бы понять истоки формирования просветительских взглядов и определить политическую ориентацию выдающегося литератора Англии.

Джонатан Свифт (1667 – 1745) происходил из обедневшего старинного дворянского рода, проживавшего в графстве Йорк. Его дед, небогатый священник, обремененный многочисленным семейством, во время гражданской войны отдал все свое состояние в триста золотых монет при сборе пожертвований для короля Карла I Стюарта. За это он вскоре поплатился: сторонники Оливера Кромвеля бросили его в тюрьму и конфисковали имущество. Один из его сыновей – восемнадцатилетний Джонатан после смерти отца отправился в Ирландию к старшему брату Годвину Свифту, сумевшему к тому времени сколотить приличное состояние. Вскоре Джонатан женился на скромной и красивой девушке Абигель Эрик, которая, как и он, также происходила из старинного, но обедневшего рода. С помощью брата Джонатан устроился на должность младшего судейского чиновника в Дублине. Спустя два года он внезапно скончался, не дожив нескольких месяцев до рождения своего сына.

Джонатан Свифт – младший родился в Дублине 30 ноября 1667 г. Ребенку исполнился год, когда его кормилица надумала поехать к себе на родину, в английское графство Уайтхевен. С собой она прихватила и малыша. В простой крестьянской семье мальчик прожил около трех лет. Вскоре после возвращения в Ирландию дядя Свифта, подметив способности племянника к учебе (в четыре года он уже свободно читал), отдал шестилетнего Джонатана в одну из лучших школ Килькенского округа. В четырнадцать лет Свифт поступил на богословский факультет Дублинского университета, где особый интерес проявлял к изучению истории и литературы. Учился он неровно. Его наставники особенно возмущались тем, что он прогуливал занятия, отсутствовал на богослужениях, предпочитая слоняться по городу или сидел в кофейне. Впрочем, лекции по истории и литературе он посещал прилежно. Вскоре молодой Свифт сделался известным в кругу студентов как автор рукописных листков, в которых высмеивал учителей, подписываясь псевдонимом «Сын земли».

В юные годы Свифт, по словам Теккерея, был «необуздан, остроумен и очень бедствовал». За годы учебы в университете он испытал всю горечь унижения от тех денежных подачек, которыми богатый дядюшка оплачивал его пребывание в респектабельном учебном заведении. Очень быстро он осознал, что только материальное благополучие позволит ему стать по – настоящему свободным и независимым. Окончив в 1689 г. университет, Свифт оказался без средств к существованию, без связей, без должности. Он отправился в Англию, в Лестер, где в ту пору проживала его мать. Обеспокоенная судьбой сына, она обратилась за помощью к своему дальнему родственнику Уильяму Темплю. И вскоре Джонатан получил у него место секретаря. Знакомство с Темплем оказало большое влияние на молодого Свифта. Именно он, по мнению исследователей, способствовал формированию у Свифта вигских взглядов.

Незаурядный государственный деятель, опытный политик, искусный дипломат, известный парламентарий, член Тайного совета при короле Карле II Стюарте, сэр Уильям Темпль был хорошо известен в стране как человек высокообразованный, тонкий знаток многих языков, а также древней и современной истории, прекрасный оратор, автор философских эссе и политических очерков. Яркая и одаренная личность, Темпль своими «талантами, пером и честностью» приводил в восхищение многих современников321. Даже спустя столетие после его смерти каждый джентльмен считал за честь иметь в своей библиотеке книги, принадлежавшие перу Темпля.

Поначалу положение молодого человека в доме богатого и знатного вельможи было незавидным. Свифт должен был читать книги своему патрону, заниматься его перепиской, вести счета, получая за секретарские обязанности скромное жалованье. К тому же ему приходилось выносить сварливый характер сестры Темпля и обедать за одним столом с его слугами. Все это воспринималось гордым юношей как унижение. Вспоминая позднее первые годы, проведенные в поместье своего патрона – Мур – Парке, Свифт с горечью писал, что впредь никому не позволит обращаться с собой как с мальчишкой, поскольку «более чем достаточно натерпелся такого обращения в своей жизни» в доме сэра Темпля322.

Желая обрести самостоятельность, Свифт в 1695 г. покинул Мур – Парк и отправился в Ирландию. Здесь ему удалось получить небольшой приход в Килруте, неподалеку от Белфаста. Однако спокойная сельская жизнь приелась ему очень быстро, и когда Темпль пригласил Джонатана к себе вновь, тот охотно возвратился в Мур – Парк. Теперь положение Свифта в доме Темпля стало иным. Разглядев в молодом человеке незаурядные способности, Темпль целиком поручил ему все свои литературные дела. Знакомство с Темплем оказало значительное влияние как на формирование мировоззрения Свифта, так и на определение его политической позиции и выбора места в жизни. Общение с самим Темплем, а также с людьми, его окружавшими, – дипломатами, политиками, писателями и поэтами – давало богатую пищу воображению юноши, будило его мысль. Впоследствии Свифт любил вспоминать о том, как король Вильгельм научил его «резать спаржу на голландский манер» и что именно в имении Темпля он увидел людей, «вершивших судьбы общества, услышал их разговор, сравнил себя с ними»323.

Около десяти лет прожил Свифт в Мур – Парке. Выполняя секретарские обязанности, молодой человек в то же время получил возможность заняться самообразованием, поскольку в доме Темпля имелась богатейшая библиотека, в которой наряду с трудами античных авторов – Гомера, Петрония, Лукреция, Вергилия, Тита Ливия – имелись книги современных философов Т. Гоббса и Дж. Локка, а также теоретика государства и права – Н. Макиавелли, писателей М. Монтеня и Ф. Рабле, философа Ф. Ларошфуко. Все эти произведения Свифт читал с одинаковым интересом, проводя в библиотеке по 12 – 14 часов в сутки. А вскоре он и сам сделал первые шаги на литературном поприще, написав четыре оды, одну из которых посвятил королю Вильгельму Оранскому.

Пребывание в Мур – Парке осталось незабываемым для Свифта еще потому, что здесь он встретился с Эстер Джонсон, или Стеллой, «звездочкой», как он ласково ее называл. Стелле суждено было сыграть важную роль в жизни писателя. Большинство биографов Свифта его первым любовным увлечением называли Стеллу. Между тем, еще до встречи с ней Свифту уже довелось пережить любовное приключение, которое едва не закончилось браком. Об этой истории поведал Теккерей. Свою первую любовь Свифт повстречал, будучи студентом. Его возлюбленной оказалась сестра товарища по колледжу мисс Джейн Варинг, или Варина, как окрестил ее Свифт. В ту пору ему исполнилось 19 лет, и свою любовь он изливал в письмах к обожаемой Варине. Одно из этих писем начиналось словами: «Нетерпение – это неотъемлемое качество влюбленного». Однако вскоре влюбленные вынуждены были расстаться, так как Свифт переехал в Мур – Парк на службу к Темплю. Еще какое – то время юноша посылал своей Варине письма, но разлука постепенно сделала свое дело: любовный пыл Джонатана остыл. Тем не менее однажды Свифт направил девушке письмо, в котором предлагал выйти за него замуж. Но это предложение было сделано в такой форме, что принять его уважающей себя юной леди было просто невозможно. В нем Свифт долго распространялся о своей бедности, а затем заключил: «Я буду счастлив принять Вас в свои объятия, независимо от того, красивы ли Вы и велико ли Ваше состояние. Главное – чистоплотность, и, кроме того, достаточность средств, вот все, чего я от Вас хочу! ». Неудивительно, что на этом первый роман Свифта завершился.

С Эстер Джонсон или Стеллой Свифт впервые встретился в 1689 г. Ее отчим был управляющим в Мур – Парке (Теккерей утверждал, что Эстер являлась побочной дочерью сэра Темпля, о чем, на его взгляд, свидетельствовали черты лица девушки, ее манера одеваться, отношение к ней самого Темпля, а также завещанные им в ее пользу 1 000 фунтов)324. «Я узнал ее, когда ей было только шесть лет, – напишет позднее Свифт в «Дневнике для Стеллы», – и в какой – то мере содействовал ее образованию, предлагая книги, которые ей следовало прочесть, и постоянно наставляя в началах чести и добродетели, от коих она не отклонялась ни в едином поступке на протяжении всей своей жизни»325. У воспитателя и ученицы сложились дружеские отношения. Но постепенно Стелла все больше увлекалась высоким и стройным молодым человеком с яркими небесно – голубыми глазами, в которых светилось очаровательное лукавство. То уважение и восхищение, которое она испытывала к своему учителю и наставнику, бывшему, к слову сказать, старше ее на четырнадцать лет, с годами переросло в искреннюю и преданную любовь к Свифту. Стелла «слыла одной из самых красивых, изящных и приятных молодых женщин в Лондоне, – свидетельствовал Свифт. – Ее волосы были чернее воронова крыла и все черты лица отличались совершенством». Высоко ценил Свифт также моральные качества девушки: ее тонкий ум, преданность, искренность. «Едва ли какая другая женщина была когда – нибудь столь щедро наделена от природы умом или более усовершенствовала его чтением и беседой, – писал он. – Ее совет бывал всегда самым лучшим, и величайшая независимость суждения сочеталась в ней с величайшим тактом… Никогда еще любезность и независимость, искренность и непринужденность не встречались в столь счастливом сочетании»326.

Несмотря на взаимную симпатию, отношения Свифта со Стеллой сложились непростые. После смерти Темпля в 1699 г. Свифт намеревался перебраться в Ирландию и посоветовал Стелле также туда переехать. Стелла безропотно последовала совету своего наставника и вскоре поселилась в Дублине, где и прожила всю свою жизнь. Она оставалась верным другом Свифта и единственным поверенным во всех его делах. Покидая Ирландию, Свифт почти ежедневно посылал ей подробные письма (позднее они лягут в основу его произведения «Дневник для Стеллы»). Он не переставал восторгаться красотой и достоинствами Стеллы и, тем не менее, не допускал даже мысли о вступлении с ней в брак. Когда же некий Тиздал посватался к Стелле, Свифт, узнавший об этом, написал ему: «Если бы мои материальные средства … и мое здоровье позволяли мне думать о подобных вещах, то я, конечно, из всех женщин в мире остановился бы на том выборе, какой сделали вы, так как я никогда не встречал человека, которого ценил бы так высоко, как ее»327. Возможно, что недостаток материальных средств и какое – то нездоровье Свифта и послужили истинными причинами, помешавшими его браку со Стеллой.

Когда Темпль скончался, завещав Свифту заботы об издании собрания своих сочинений, а также доверив доходы от этого издания, Свифт искренне переживал его кончину. В дневнике он написал: «С Темплем умерло все, что было хорошего и доброго среди людей»328. Покинув Мур – Парк, Свифт устроился на место домашнего капеллана у лорда Беркли. Вскоре он издает свой первый политический трактат, сразу же принесший ему громкий успех: «Рассуждения о раздорах и разногласиях знати и общин в Афинах и Риме». В то время пришедшие к власти тори предъявили обвинение в государственной измене вигскому кабинету министров во главе с лордом Сомерсом, упрекая его в том, что он скрепил без ведома парламента тайный договор короля Вильгельма Оранского с Голландией и Австрией, направленный на создание антифранцузской коалиции в предстоящей войне за испанское наследство. Свифт расценил действия тори как попытки нарушить равновесие сил в государственном устройстве и добиться своего усиления на политической арене недозволенными средствами.

В своем памфлете Свифт выступил как виг, защищавший «договорную» теорию происхождения государственной власти, поддерживавший принцип «равновесия властей», осуждавший тиранию во всех ее проявлениях. Он смело выступил в защиту вигского кабинета министров, изложив историю обвинений общинами Афин нескольких лиц, под которыми подразумевал вигов. Свифт дал каждому из вигов высокую оценку. На его взгляд, лорд Сомерс (Аристид) являлся «строгим судьей», который был хорошо знаком с законами и формами правления. Народ уважал его за «справедливость и строгое соблюдение законов»; адмирал Рассел (Фемистокл) – добрый человек и незаурядный деятель. К тому же он «удачливый генерал», одержавший немало побед над врагом. Маркиз Галифакс (Перикл) – способный министр, превосходный оратор, высокообразованный человек и т.д.329 Свифт считал, что обвинения, выдвинутые против заслуженных людей в Греции и Риме, создавали опасность для государства. Приводя аналогию с современными событиями, памфлетист приходил к заключению: «стремление отстранить от управления страной людей способных и достойных, поставив взамен их честолюбивых, алчных, легкомысленных, с дурными намерениями, неминуемо приведет к краху государства»330. Свифт предостерегал новое министерство от подобных «фатальных» последствий.

Памфлет оказал немалую услугу вигам, и их лидеры лорды Сомерс и Галифакс пожелали поближе познакомиться с его автором. Как позднее вспоминал сам Свифт, они очень лестно отзывались о его способностях, заявляли о своем к нему расположении, были весьма щедры на обещания «любых повышений, когда это будет в их власти». Вскоре Свифт стал завсегдатаем у лорда Галифакса и виделся с лордом Сомерсом так часто, как ему того хотелось. «Именно тогда, – вспоминал Свифт, – я впервые озаботился различиями в партийных принципах вигов и тори; ранее я избирал себе другие, на мой взгляд, куда более достойные предметы для размышлений»331.

Так начался почти десятилетний период сотрудничества Свифта с вигами. Свифт познакомился и с видными журналистами из партии вигов: Ричардом Стилем и Джозефом Аддисоном, стал завсегдатаем кофейни Виля, где собирались литераторы – виги. За Свифтом все прочнее утверждалась слава блестящего собеседника. Его остроты, меткие характеристики и едкие колкости, отпущенные по адресу политических противников, передавались и повторялись в кофейнях его собратьями по перу. Однако настоящую известность Свифт приобрел, когда в 1704 г. издал написанную им еще в Мур – Парке «Сказку бочки». В этом произведении Свифт выступал с позиций просветителя, ставя перед собой цель устранения «злоупотреблений и извращений» в науке и религии. Свифт был твердо убежден, что множество «грубых извращений в религии и науке могут послужить материалом для сатиры, которая была бы и полезна, и забавна»332. Для этой цели «извращения» в области религии он представил в форме аллегорического рассказа о кафтанах и трех братьях, олицетворявших три основных христианских вероучения в Европе: католицизм (брат Петр), кальвинизм (брат Джек) и англиканство (брат Мартин).

«Извращения» же в области науки автор предпочел изобразить в отступлениях, как будто специально вставленных для того, чтобы сбить читателя с толку, сделать композицию книги хаотичной. Отсюда и название книги – «Сказка бочки», что в переводе с английского означает «бессвязная болтовня», «мешанина». На самом деле все эти предисловия и отступления были подчинены определенной цели: осмеянию различного рода нелепостей в науке, образовании, литературе.

Повествование в книге велось от лица одного из современных писателей по заказу высших чиновников церкви и государства, которые «сильно опасаются», как бы «умники», которых в нынешний век развелось немало, не вздумали выискивать на досуге слабые стороны религии и управления. Чтобы избежать подобной опасности, «умников» решили отвлечь, и как моряки, встретившие кита, бросают ему для забавы пустую бочку и тем отвлекают от нападения на корабль, так и автор создает свою сказку бочки (в этом заключался второй смысл названия книги), чтобы занять на несколько месяцев «названные беспокойные умы».

В первую очередь Свифт подверг критике католическую церковь. Он обвинял ее прелатов в плутовстве, утверждая, что «брат Петр» «совершил в последнее время несколько мошенничеств, вследствие чего вынужден был прятаться». Автор высмеивал пороки, присущие католическим священникам : спесь, прожектерство, упрямство, ложь, тщеславие, жадность. Изображая Петра (католическую церковь), Свифт писал: «В припадках безумия… он называл себя всемогущим Богом и подчас даже повелителем Вселенной… Петр даже в минуты просветления был крайне невоздержан на язык, упрям и самоуверен и скорее проспорил бы до смерти, чем согласился бы признать в чем – нибудь свою неправоту. Кроме того, он обладал отвратительной привычкой говорить заведомо чудовищную ложь по всякому поводу и при этом не только клялся, что говорит правду, но посылал к черту всякого, кто выражал малейшее сомнение в его правдивости»333.

Досталось от Свифта и протестантскому духовенству, а также диссентерам, чей собирательный образ он вывел в лице брата Джека. Свифт обличал священников, совершавших «мерзости и жестокости» под прикрытием «религии и длинных молитв». Он высмеивал также обычай религиозных фанатиков по каждому поводу обращаться к молитве: «Когда Джек затевал какую – нибудь гнусность, он становился на колени, иногда прямо в канаву, закатывал глаза и начинал молиться». Развенчивая ханжество и лицемерие протестантского духовенства, Свифт утверждал: «Диссентеры – беспощадные гонители под маской ханжества и набожности»334.

Совершенно иначе представлял автор англиканскую церковь (брат Мартин). Здесь не встретишь беспощадной критики догматов и обрядов церкви, которую Свифт обрушивал на католиков и протестантов. Более того, если можно говорить о положительном герое книги, то это, бесспорно, образ Мартина. У Свифта он представал рассудительным, сдержанным, спокойным и невозмутимым молодым человеком, чей кафтан (имелось в виду вероучение) всегда был «аккуратно приведен в состояние невинности»335. Чем же объяснить подобную «лояльную» позицию Свифта по отношению к государственной религии и церкви? Все дело в том, что сам автор всегда оставался активным приверженцем англиканизма. В одной из бесед с лордом Сомерсом Свифт прямо заявил, что является сторонником «высокой церкви». Верность догматам англиканской церкви, за которой Свифт оставлял господствующее положение во всех делах религии, осуждение всяких схизм и ересей, отступлений от доктрин государственной религии Свифт сохранил на протяжении всей своей жизни. Именно фанатичная преданность Свифта англиканству, идущая вразрез с теорией веротерпимости, которой придерживались виги, стала, на наш взгляд, непреодолимым препятствием на пути дальнейшего его сотрудничества с этой партией.

Таким образом, уже в данном произведении выявилось двойственное отношение Свифта к церкви и религии. С одной стороны, он выступал как просветитель, обличавший религию и священнослужителей, а с другой – представал как стойкий защитник англиканства, пытавшийся вывести за пределы критики государственную церковь. Подобное противоречивое отношение к религии Свифт сохранил на протяжении многих лет, и это в немалой степени осложнило его жизнь, затруднило продвижение по службе.

Свифт сетовал, что в защиту его произведения не было напечатано ни одной строчки и не появилось ни одного сочувственного отзыва. Однако он явно лукавил. «Сказка бочки» имела неслыханный успех. За шесть лет она выдержала пять изданий, поставив Свифта в первые ряды известных литераторов Англии. Сам Свифт, перечитывая на склоне лет свой труд, восклицал: «Боже милостивый! До чего же я был талантлив, когда писал эту книгу! ». В то же время она вызвала ненависть к автору со стороны католиков. Папа римский приказал включить «Сказку бочки» в список запрещенных книг. Нелестный прием встретила книга и у высокоцерковников. Королева сочла ее «богохульной», что и послужило в дальнейшем непреодолимым препятствием для Свифта в его стремлении получить епископский сан. Автор «Сказки бочки» в глазах королевы навечно остался еретиком.

В том же 1704 году Свифт издал еще одно произведение – «Битву книг», которую посвятил своему бывшему патрону Уильяму Темплю. Данное произведение возникло в результате спора, вызванного трактатом – эссе Темпля «О знаниях древних и новых», в котором ведущая роль отводилась античным авторам. Противником Темпля в споре выступал хранитель королевской библиотеки Ричард Бентли, отстаивавший важность работ современных авторов. В «Битве книг» Свифт изобразил дискуссию между Темплем и Бентли в виде пародии. Все персонажи книги – античные герои, боги, поэты, богиня с чадами и домочадцами, философы, критики – участвуют в споре древних и современных писателей. Своим произведением Свифт высмеивал претензии «модернистов» на оригинальность, усматривая в этом лишь «наглое скудоумие». Да, и сам спор между древними и современными писателями ему представлялся искусственным. По мнению Свифта, следовало не упиваться творениями великих антиков, а ценить любое произведение за его художественные достоинства и те мысли, которые оно несет человечеству.

За годы сотрудничества с вигами Свифт написал ряд памфлетов: «Рассуждение в доказательство того, что уничтожение христианства в Англии может быть сопряжено с некоторыми неудобствами… », «Проект поддержания религии и реформы манер», «Мысли о различных вопросах морали и развлечений», «Нелепости и абсурдности в английском обществе» и ряд других. Все эти работы со всей очевидностью свидетельствовали об идентичности политических убеждений просветителя с теми, которых придерживались виги.

Как и большинство вигов, Свифт считал, что первоначально «неограниченная власть принадлежала народу», но со временем возникла необходимость ее разделения «с целью ограждения народа от угнетения в стране и насилия извне» на три независимых друг от друга ветви. Во главе государства стоял правитель, добившийся авторитета и популярности в народе доблестью, незаурядными способностями, проявившимися в государственном управлении либо в военных экспедициях. Он возглавлял гражданские ассамблеи. Свифту представлялось логичным, что другая часть власти должна была вверяться «великому совету или сенату знати» – для решения важных государственных дел. Такой совет состоял из людей, владевших крупным состоянием и ведущих свое происхождение от предков, которые уже пользовались властью. Эти люди, подчеркивал памфлетист, легко находили между собой общий язык и свою деятельность начинали прежде всего с мероприятий, направленных на обеспечение неприкосновенности своей собственности. Для достижения этой цели они проявляли особую заботу о сохранении мира в стране и за ее пределами. Наконец, третья часть власти вручалась «представительному собранию народа» – общинам. Причем, подчеркивал Свифт, « власть народа значительна и бесспорна». Свифт неоднократно утверждал, что правление государством не следует доверять «немногим» и что хорошо устроенными государствами являются такие, в которых власть «вверяется в разные руки»336.

Свифт, как и многие виги, защищал принцип «равновесия властей». Если же это равновесие нарушается «в силу небрежного отношения, безрассудства или слабости тех, у кого находится власть, либо какая –либо из сторон перевешивает две другие», неизбежно происходит концентрация власти в руках одной силы – устанавливается тирания. Причем, по мнению Свифта, тирания не определяется количеством правителей и узурпация власти в государстве может быть осуществлена не только одним человеком, но и несколькими людьми. Средство избежать нарушения равновесия властей Свифт усматривал в «определенности» ограничений, накладываемых на каждую ветвь власти, и в том, чтобы эти ограничения были «общеизвестными».

Свифт высказывал опасения, что нарушить равновесие властей может народ. На его взгляд, «нет ничего более опасного, чем позволить народу расширить свою власть», поскольку это неминуемо приведет к «фатальным последствиям». Как выразитель интересов собственников, Свифт опасался расширения власти народа, считая, что это повлечет за собой установление тирании. Он подчеркивал: «большинство революций в древних государствах Рима и Греции начиналось с тирании народа, а завершалось, как правило, тиранией одного человека»337.

Обращаясь к истории Англии, Свифт прослеживал за тем, как изменения в равновесии властей влияли на расстановку сил в государстве. Со времени нормандского завоевания равновесие сил в королевстве часто менялось, а иногда полностью нарушалось. Причем немаловажную роль сыграли в этом общины, которые особенно укрепили свои позиции в правление Генриха VII Тюдора и его наследников. Усиление общин Свифт связывал с процессом расширения продажи земли знати, которая заметно усилилась после Реформации, когда на смену монастырским землевладельцам пришли светские лорды. В правление Елизаветы Тюдор, продолжал Свифт, равновесие властей находилось в более или менее стабильном положении. Но когда на политической сцене в Англии появились пуритане, обратившиеся к новым схемам правления в религии и республиканским принципам в правлении, то они смогли оказать давление на прерогативу, нарушили тем самым равновесие сил, что незамедлительно привело к революции. В ходе революции, полагал Свифт, пуритане попытались вначале ввести тиранию народа, а затем – одного лица. Просветитель считал, что даже сам Кромвель был вынужден считаться с принципом «равновесия властей» и в качестве противовеса усилению власти палаты общин незадолго до того, как сделаться тираном, создал новую палату лордов. После Реставрации в правление двух «слабых правителей» (Карла II и Якова II Стюартов – Т.Л.) равновесие сил находилось, на взгляд Свифта, на грани коллапса, и лишь только Славная революция упрочила баланс сил в государственном правлении.

Свифт считал, что народ вправе избирать ту форму правления, которую считает пригодной для своей страны. Он высказывал любопытное предположение о том, что выбор формы правления зависит от темперамента и характера народа, а также климата страны, в которой он проживает. «Как правило, – уверял памфлетист, – умеренный климат способствует умеренным формам правления, а резко континентальный располагает к деспотической власти»338. Какая же форма правления была наиболее пригодна для англичан, по мнению Свифта? Тирания, узурпация власти вызывали осуждение литератора. Деспотическая власть, на его взгляд, «еще большее зло, чем анархия». Свифт был уверен, что к абсолютному правителю следует относиться во всех свободных государствах как «к врагу всего человечества». Он полагал, что монарх должен быть ограничен законами точно так же, как и его подданные. Ненависть к тирании в любой ее форме Свифт пронес через всю свою жизнь и в «Путешествиях Гулливера» написал: «Больше всего я наслаждался лицезрением людей, истреблявших тиранов и узурпаторов и восстанавливавших свободу и попранные права угнетенных народов»339.

Впрочем, республиканская форма правления также претила Свифту. «Единственное зло, против которого мы должны выступать – это фанатизм и неверие в религии и республиканское правление», – писал он в журнале «Экзаминер»340. Свифт критиковал республику, каковой стала Англия во время революции середины XVII в. Да и саму революцию он иначе, как «противоестественное» и «ужасное восстание» не называл. Больше всего по нраву Свифту пришлась конституционная монархия, которая была установлена в стране после Славной революции. Свифт неоднократно выступал в ее защиту. Он призывал сохранять конституцию «во всех ее частях» и, допуская отдельные изменения в управлении, выражал твердую уверенность в том, что «форма и равновесие ветвей власти сохранятся в неизменном виде и в будущем»341.

Большое значение в государственном устройстве Свифт придавал парламенту, который, по его мнению, должен действовать по всеобщему согласию и в интересах всего общества. В идеальном парламенте дебаты о законопроектах ведутся беспристрастно и без оказания давления со стороны отдельных лидеров, которые готовы предать интересы отечества ради корыстной личной выгоды. Свифт выступал за расширение прав представительного учреждения. Как просветитель он тесно увязывал понятие «свободы нации» с неограниченными привилегиями парламента, твердо уверовав в то, что в ограничении нуждается только исполнительная власть – монарх. Усматривая в представительном учреждении гарантии свободы, памфлетист ратовал за частые созывы парламента. Он был убежден в том, что ошибки, совершаемые парламентом, происходят из – за давления, оказываемого на депутатов лидерами политических партий.

Свифт подчеркивал: парламентарий в обычной жизни «позволяет себе оставаться на одном уровне с прочими смертными, следует своим собственным путем, сообразно своему разуму, и скорее подчинится своему разуму, чем указаниям самого мудрейшего из соседей». Но стоит депутату войти в здание парламента, как он превращается в совершенно другого человека. Теперь он почитает себя существом высшим по сравнению с теми, кто остался за стенами парламента. Депутат присоединяется к партии, «ни целей, ни характера, ни лидера которой не знает, но мнение последнего поддерживает и отстаивает с таким рвением и усердием, словно он молодой студент, следующий советам известного профессора философии. У самого члена палаты отсутствуют собственные мнения, мысли, речи, поступки. Все это сообщается ему лидером, и прежде чем что –либо окажется у него на устах, это уже не только измельчено, но и пережевано. Инструктируемый таким образом парламентарий следует за партией, правой или неправой»342. Осуждая зависимость депутатов от лидеров партий, Свифт усматривал подходящее средство избавления от нее в том, чтобы парламентариев избирали из числа землевладельцев. Пока же, писал Свифт в памфлете «Нелепости и абсурдности в английском обществе», мы нередко сталкиваемся с тем, что многие члены парламента представляют города, не владея при этом ни пядью земли в королевстве.

С позиций просветителя Свифт критиковал существующую в Англии избирательную систему, согласно которой правом выбора обладали те, кто имел не менее 40 шиллингов годового дохода. Он считал, что подобная система изжила себя, потому что устарела, а также из – за коррупции, поэтому избирательное право следует предоставлять тем, кто владеет земельной собственностью. Свифт предлагал повысить размер имущественного ценза для выборщиков, а также допускать в их ряды исключительно землевладельцев. В подобных рассуждениях обращала на себя внимание его приверженность к «земельным», а не «денежным», что было характерно для вигов, интересам. Чем же это объяснялось? Являясь священнослужителем англиканской церкви, происходя из семьи землевладельцев, в которой были сильны роялистские симпатии, Свифт явно тяготел к классу землевладельцев. Однако в то время, когда Свифт писал указанные памфлеты, он, по – видимому, еще пребывал под влиянием вига Темпля, и потому в его произведениях встречались лишь отдельные фрагменты, напоминавшие идеи тори. К примеру, типичным для тори было утверждение, озвученное Свифтом, о том, что непременным условием для избирателей и кандидатов в парламент должна оставаться их приверженность догматам государственной церкви. На взгляд Свифта, люди, исповедовавшие иную религию, попытаются выдвинуть в парламент лиц с такими религиозными убеждениями, каких придерживаются сами, и в случае, если подобных депутатов в парламенте окажется немало, они смогут угрожать государственной религии, а также разрушат само государственное устройство. Поэтому Свифт требовал избирать в парламент исключительно англиканцев.

С позиций просветителя Свифт выступал в защиту более равного представительства от графств и городов. Ему представлялось абсурдным, что заброшенные бурги продолжали выставлять своих представителей на выборах, тогда как там вообще было некого представлять, но тем самым большие города, в которых проживало множество граждан, призванных расширять торговлю королевства, лишались такой возможности. Разумеется, подобные заявления Свифта отнюдь не означали, что он ратовал за предоставление избирательных прав всем англичанам. В его понимании избирательными правами могли пользоваться исключительно имущие слои. Ремесленники, квалифицированные рабочие, мелкие торговцы и фермеры, не говоря уже о крестьянах и ремесленниках, принадлежали к тому «низшему сорту людей», которых Свифт исключал из права участия в политической жизни общества.

Свифт ни на минуту не сомневался также в том, что те, кого избирают в парламент, должны происходить из имущих слоев населения и в первую очередь из числа землевладельцев. В памфлете «Мысли о различных вопросах морали и развлечений» он со всей категоричностью заявлял: «Закон в свободной стране должен устанавливаться большинством тех, кто владеет земельной собственностью». Далее просветитель рассуждал следующим образом. Во всех «хорошо устроенных государствах» власти пекутся об ограничении владений собственности своих граждан, причем делается это нередко с целью повышения их стимула к заботе об общественном благе. Явно утопичными звучали утверждения Свифта о том, что люди, которые приобретут столько собственности, сколько им позволит закон, тотчас же начинают проявлять заботу об интересах и благе общества343. Целью «хорошего» правления Свифт считал стремление правителя оберегать частную собственность граждан. Поэтому доверять заботу об охране собственности, полагал просветитель, следовало тем, кто «сам платил за свои выборы», то есть крупным собственникам344.

Отстаивая интересы имущих слоев и защищая их право на власть, Свифт соответственно строил и свою теорию сопротивления. Как мы уже могли убедиться, данная теория широко пропагандировалась партией вигов. Тори, напротив, придерживались учения о непротивлении. Свифт напоминал, что в правление последних Стюартов духовенство под видом пассивного подчинения и непротивления на деле защищало неограниченную власть монарха, заявляя, что эта доктрина «угодна двору». Просветитель считал допустимым оказание сопротивление власти тирана, только в виде его лишения короны. Что же касается законодательной власти, то ей следовало подчиняться беспрекословно. При этом Свифт допускал, что власть парламента может быть неограниченной. Как видно, идеальное государственное правление представлялось Свифту как абсолютная законодательная власть, которую будто бы представляет весь народ, и исполнительная власть, «определенным образом ограниченная». При иных вариантах или неравномерном распределении ветвей власти возможны, по мнению просветителя, «опасные и дурные последствия»345.

Сторонник политического учения вигов, Свифт, тем не менее, защищал интересы класса землевладельцев, т.е. по сути – партии тори. Кем же был в действительности Свифт? Как относился к партиям, когда сотрудничал с вигами? Надо признать, что он четко разграничивал партии по их отношению к собственности. Землевладельцы Англии (лендлорды, сельское джентри, йомены, фригольдеры) причислялись им к тори, а коммерсанты, промышленники и финансисты – к вигам. В то время как люди, отстаивавшие «земельные» и «денежные» интересы, вели борьбу за главенствующее место в политике, Свифт выступал в роли миротворца. «Когда две партии, разделявшие общество, ссорятся, – писал он в памфлете «Рассуждения церковника», – то долг каждого человека выбрать одну или другую сторону, либо примирить обе»346. Поскольку автор сохранял дружеские отношения со многими известными деятелями из обеих партий, то немудрено, что он считал возможным выступать в роли посредника между ними.

Свифт вообще иронически относился к партийной борьбе. «После образования партий одиночки выглядят так смешно и становятся такими жалкими, – писал он в одном из памфлетов, – что им ничего не остается, кроме как бежать в стадо, которое по крайней мере укроет и защитит их, и где, чтобы с тобой считались, надо быть лишь понаглее»347. Свифт считал недостойным «человеческой природы и человеческого разума» присоединяться на подобных «рабских» условиях к любой из партий. Пытаясь сохранить независимое положение, он, казалось на первый взгляд, давал им беспристрастные характеристики: «Я не обвиняю ни вигов, ни тори в том, что отдельные их принципы могут спровоцировать установление пресвитерианства или католицизма в религии и республиканизма или деспотизма в государственном правлении». И далее Свифт излагал собственную позицию. Он объявлял себя приверженцем англиканства, готовым уничтожить порядок, при котором вера «подвергается коррупции и осмеянию» и представляет опасность для монархии, и заявлял о своей готовности с оружием в руках «выступить против любого зла на земле»348.

Однако как бы ни пытался Свифт представить себя «внепартийным» памфлетистом, его трактаты убеждали в обратном:

литератор отстаивал позиции вигов. Впрочем, уже в «вигский» период в его взглядах стали намечаться его расхождения с этой партией по трем позициям. Во – первых, Свифт защищал интересы землевладельцев. Во – вторых, он оставался стойким приверженцем англиканской веры, более того, осуждал любые отступления от установленной государственной формы богослужения. Чтобы подкрепить собственную мысль о недопустимости раскола в церкви Англии, Свифт приводил в пример высказывания Платона о том, что люди должны служить Богу в соответствии с законами страны. Как англиканец Свифт настаивал, чтобы законодательная власть с помощью строгих и эффективных законов препятствовала появлению и распространению новых сект. Но поскольку многочисленные нонконформистские секты все же продолжали существовать в стране, то Свифт готов был примириться с этим. Он считал противоречащим государственному устройству Англии и делу очищения религии использование насилия против многих «заблудших» людей, если только они не представляли угрозы для конституции. Однако в то же время он отказывал им в праве занимать сколько – нибудь высокие должности в управлении, полагая, что лучше вовсе не давать им «никакой, пусть даже самой незначительной власти»349.

На взгляд Свифта, литераторы, выдвигавшие свои аргументы в защиту диссентеров, являлись противниками «высокой» церкви и тем самым подрывали «основы благочестия и добродетели». Памфлетист выступал против «веяний века»: высмеивать и принижать духовенство, полагая, что подобные поступки ложатся «позорным пятном» на королевство. Разве не удивительно было все это слышать от автора «Сказки бочки», который еще недавно обрушивался с острой критикой на католическую и протестантскую церкви, да и религию в целом? Вероятно, во взглядах Свифта на религию в этот период произошли серьезные изменения. Как будто Свифт –литератор вдруг вспомнил о своей профессии священнослужителя англиканской церкви и на правах духовника принялся читать проповеди своей заблудшей пастве.

Преданность Свифта догматам англиканской церкви повлияла на его расхождения с вигами еще по одному вопросу – об отношении к Славной революции. Вспомним, с каким восторгом отзывались о событиях 1688 – 1689 гг. виги Дефо, Стиль и Аддисон. Однако совершенно иначе оценивал эту революцию Свифт. Как англиканец он придерживался теории наследственного права престолонаследия. Свифт был убежден в том, что «корона дарована правителю от рождения и потому должна принадлежать ему и его потомкам» и что монарх «обладает тем же правом на свое королевство, как каждый человека на свою собственность». Однако в случае, если трон оказывается «вакантным», то парламент обязан позаботиться о престолонаследнике. Между тем в 1688 г. парламент не созывался королем, более того, пользуясь своей властью, виги объявили короля свергнутым, и передали корону его зятю, хотя в ту пору имелись три прямых законных наследника Якова II: его дочери Мария и Анна, а также сын Яков. Свифт полагал, что лишение трона прямых наследников Якова II и предоставление короны его зятю – Вильгельму Оранскому являлось «незаконным» действием. Как видно, в оценках Славной революции Свифт кардинально расходился с вигами.

Идейные разногласия памфлетиста с партией вигов вскоре вылились в открытый разрыв с ней. С 1704 г. Свифт постоянно проживал в Ирландии, в Ларакорском приходе. Лишь изредка он наведывался в Лондон. В это время королева Анна освободила англиканское духовенство от уплаты «первин» (первых фруктов) и десятины (десятой части урожая) в пользу короны. Ирландское духовенство также вознамерилось получить для себя подобные привилегии. А поскольку Свифт был дружен с находившимися в ту пору у власти вигскими министрами, то было решено направить его в Лондон с поручением: добиться освобождения от «первин» ирландского духовенства. Согласившись на выполнение данной миссии, Свифт втайне надеялся получить место епископа в Уотерфорде. Почти два года, с 1707 по 1709, пробыл Свифт в Лондоне, пытаясь выполнить поручение ирландского епископа, однако его хлопоты оказались тщетными. Виги не поддержали Свифта, и уязвленный памфлетист возвратился в Ирландию ни с чем. Обида на вигских министров, которые отказались помочь ему в хлопотах о «первинах», окончательно отдалила Свифта от партии вигов. Вспоминая позднее о тех событиях, он всю вину за разрыв с вигами возлагал на их лидеров. «Нельзя винить в этом меня, – писал он в дневнике, – если принять в соображение, как они (виги) со мной обошлись»350.

В 1708 г. Свифт познакомился с 17 – летней Эстер Ваномри, или Ванессой351. Юная красивая девушка была моложе Свифта на двадцать четыре года и отличалась иным складом характера, нежели Стелла. Натура незаурядная, страстная и импульсивная, склонная к резким сменам настроений, Ванесса произвела на Свифта большое впечатление. В одном из своих писем Свифт писал о ней: «Я привязан к ней до чрезвычайности; она верно обо всем судит, и я исправил все ее недостатки, вот только не могу приохотить к чтению, хотя с ее разумом, памятью и вкусом она могла бы многого достичь… Она совершенно со мной не считается, настолько, что прямо – таки сводит меня с ума»352.

Свифт, вновь выступивший в роли наставника молодой девушки, серьезно ею увлекся и вызвал в ответ страстную любовь с ее стороны. Один из первых биографов Свифта лорд Оррери так характеризовал Ванессу: «Она была необычайно тщеславна,.. любила наряды, жаждала преклонения; обладала весьма романтическим складом ума; стояла, по ее убеждению, выше всех представительниц своего пола; держалась дерзко, весело и гордо; были у нее и приятные черты, но она отнюдь не блистала красотой или утонченностью… Ее тешила мысль, что она слывет наложницей Свифта, и все же она рассчитывала и желала выйти за него замуж»353. Свифт чуть ли не каждую неделю посещал дом Эстер, где обедал, отдыхал в отведенном для него кабинете. Здесь же он держал свой парик и выходное платье, которыми пользовался, когда его приглашали в Сент – Джеймский дворец. Ученица и ее наставник вместе читали книги Ларошфуко, Фонтенеля, Монтеня, вместе пили чай, молились и занимались латынью, без устали спрягая «amo, amas, amavi» («я люблю, ты любишь, я любил»). Свифту нравилось быть предметом обожания и восхищения. Вскоре он стал приезжать к Ванессе каждый день. В одном из своих писем к Ванессе Свифт откровенно признавался ей в любви: «Позвольте Вас уверить, что никогда и никого в мире ваш друг так не любил, не почитал, не ценил и ни перед кем так не преклонялся, как перед вами».

Чувства Свифта не остались безответными. В своем письме к Свифту Ванесса писала: «Знайте, ни время, ни случайность не в силах уменьшить невыразимую страсть, которую я питаю… Любовь к вам заключена не только в моей душе; во всем моем теле нет такой мельчайшей частицы, которая не была бы ею проникнута. Не обольщайтесь поэтому надеждой, что разлука изменит со временем мои чувства: даже безмолвствуя, я не нахожу себе покоя, и мое сердце одновременно наполнено печалью и любовью»354.

В 1710 г. к власти пришли тори. Кабинет министров возглавил Роберт Харли. Осенью того же года с прежним поручением о «первинах» Свифт вновь приезжает в Лондон. Теперь обстановка при дворе заметно изменилась и, по словам Свифта, «все повернулось вверх дном. Виги, занимающие высокие должности, все до единого… смещены… Со дня на день… ожидаем… роспуска парламента». Хотя виги, «идя ко дну», были не прочь ухватиться за памфлетиста, «как за соломинку», однако у Свифта уже сложилось прочное мнение, что все они «подлы и неблагодарны», а потому он «нисколько бы не огорчился, если бы их всех отправили на виселицу»355.

Порвав с вигами, Свифт полагал, что теперь он сможет в партийной борьбе остаться «равнодушным зрителем », однако пройдет немного времени и просветитель запишет в дневнике: «Забавное зрелище: все виги теперь каются в том, как дурно они со мной поступили, однако, что мне до них. Мистеру Харли уже говорили обо мне, как о человеке, обиженном вигами, ведь будучи вигом, я зашел недостаточно далеко, и я рассчитываю поэтому на его благосклонность. Тори прозрачно намекнули мне, что если я только пожелаю, то смогу преуспеть»356.

Казалось, Свифт уже был готов примкнуть к партии тори. Вскоре его официально представили мистеру Харли, который произвел на литератора самое благоприятное впечатление. Министр пригласил Свифта в гостиную, представил своим родственникам и друзьям и пригласил присоединиться к гостям. «Мы просидели два часа кряду, попивая доброе вино,..а потом я провел с ним еще два часа наедине, излагая свое дело», – описывал просветитель в одном из писем к Стелле свой первый визит к Харли. И далее он продолжал: министр «с чрезвычайной готовностью вникал во все обстоятельства, расспрашивал о моих полномочиях и ознакомился с бумагами; прочитав составленную мной памятную записку, он положил ее в карман, чтобы показать королеве, а затем сообщил мне, какие шаги намерен предпринять. Большего я и желать не мог. Он сказал, что непременно должен познакомить меня с государственным секретарем мистером Сент – Джоном (будущим лордом Болингброком – Т.Л.), и столько наговорил о своей приязни и почтении ко мне, что я, пожалуй, склонен поверить словам некоторых моих друзей, будто он пойдет на все, лишь бы привлечь меня на свою сторону. Он выразил пожелание отобедать со мной… и после того, как я провел с ним целых четыре часа, любезно довез меня в наемной карете до Сент – Джеймской кофейни. Все это довольно необычно и забавно, если вы вспомните, кто он и кто я»357.

Столь теплый прием, оказанный скромному ирландскому священнику самим премьер – министром торийского кабинета, не только вдохновил, но и несказанно удивил Свифта. Ему хотелось верить, что дело с «первинами» его новые друзья – тори помогут быстро уладить, однако собственный горький опыт советовал не торопиться полагаться на новых министров, которые, не исключено, «столь же хороши, как и их предшественники». Свифт полагал, что расставшись с вигами, он впредь не будет пользоваться ничьим влиянием, кроме собственного. Однако не тут –то было. Харли уже задумал переманить Свифта на свою сторону. Последовала целая серия приглашений литератора на обед к премьер – министру, на одном из которых его представили королевскому прокурору. От обоих собеседников Свифт выслушал «множество любезностей». Харли заверил Свифта в том, что уже показал его памятную записку королеве и поддержал сам его ходатайство перед ней и что будто бы королева «изъявила согласие даровать первины».

Прошло немногим более недели со дня знакомства Свифта с торийским министром, и он уже с чувством гордости вопрошал у Стеллы: «Знают ли в Ирландии, каким влиянием я теперь пользуюсь среди ториев? ». Вскоре состоялось знакомство Свифта с государственным секретарем Сент –Джоном (лордом Болингброком – Т.Л.), который был учтив с памфлетистом «сверх всякой меры». Оба тори – Харли и Сент –Джон обещали Свифту в ближайшее время завершить все формальности по его делу о «первинах». Как видно, Свифт был твердо убежден в том, что благодаря расположению премьер – министра дело, с которым в течение двух лет не могли справиться виги, окажется под силу всемогущим министрам – тори и хлопоты о «первинах» будут благополучно завершены. Однако в действительности министры попросту решили использовать дело о «первинах» как своеобразную «приманку» для привлечения на свою сторону «первое перо» Англии – памфлетиста Свифта. Не подозревавший ничего худого литератор поверил им и вскоре начал «отрабатывать» их «участие», принялся писать памфлеты в защиту той политики, которую проводило торийское министерство.

Не прошло и месяца с того дня, как Свифт познакомился с лидерами партии тори, как он уже оказался тесно связанным с новым кабинетом министров. Хотя литератор еще надеялся в скором времени «развязаться» с хлопотами о «первинах» и уехать в Ирландию, однако это оказалось непростым делом. Министры – тори убедили Свифта в том, что очень нуждаются в его услугах, а памфлетист, поверив, что тори озабочены «истинными интересами общества», решил оказать им содействие, насколько это было в его силах. И вот из – под пера Свифта один за другим выходят памфлеты. Кроме того, в 1710 – 1711 гг. литератор начал издавать журнал «Экзаминер» («Ревизор»), все материалы которого были также направлены в защиту политики правящего кабинета министров.

Американский ученый Р. Кук все памфлеты Свифта, написанные в 1710 – 1714 гг. – за годы сотрудничества с тори, разделил на три группы. К первой он отнес те материалы, которые преследовали своей целью дискредитацию вигских лидеров и их политики. Помимо памфлета «Краткая характеристика графа Томаса Уортона», к ней относятся рад статей «Экзаминера». Во вторую группу ученый объединил памфлеты, призывавшие к завершению войны за испанское наследство. Среди них наибольшей популярностью пользовались: «Поведение союзников», «Некоторые рассуждения о препятствиях к договору», «Письмо к лорду из партии вигов». Наконец, к третьей группе Кук причислил памфлеты, в которых Свифт защищал политику министерства после заключения мирного договора с Францией. Сюда входили: «История последних четырех лет правления королевы», «Рассмотрение значения "Гардиана", Общественный дух вигов»358.

Оказавшись на службе у министров –тори, Свифт принялся критиковать своих недавних друзей и союзников – вигов, которые теперь превратились в его непримиримых врагов. В «Экзаминере» он обвинял вигское министерство в том, что оно правило страной на протяжении двадцати лет с помощью людей, принципы и интересы которых сводились к тому, чтобы «подкупить, ввести в заблуждение и разорить нас, а со временем разрушить государственное и церковное устройство». Народ увидел, писал Свифт, что «общественные деньги попали в руки тех, кто по своему рождению, образованию и заслугам мог претендовать не больше, чем носить ливреи» и вынужден был признать, что «коррупция и злоупотребления в каждой сфере управления были столь многочисленны и нетерпимы, что могли привести к разорению, если бы не были приняты надлежащие меры». Свифт утверждал, что в правление вигов граждане страдали от «алчности и безразличия» вигской администрации, стремившейся «скорее присвоить себе все, что можно, нежели завоевать уважение королевы и подданных». Он также обвинял вигов в том, что те «погрязли в коррупции», подчеркивая, что все это хорошо известно народу359.

Многие лидеры партии вигов были подвергнуты обличительной критике со стороны Свифта. Осенью 1710 г. он опубликовал памфлет «Краткая характеристика его светлости графа Томаса Уортона, вице – короля Ирландии», в котором высмеивал бывшего наместника Ирландии, прославившегося своей алчностью, продажностью и беспринципностью. Лорд Уортон, на взгляд Свифта, – это человек «без чувства стыда или чести», «лицемер», «враль» и т.п. «Он торжественно клянется вам в любви и преданности, и не успеваете вы повернуться к нему спиной, как он уже всем говорит, что вы пес и мошенник. Он неизменно посещает богослужения с торжественностью, какая полагается ему по должности, но будет рассказывать похабные непристойности и богохульствовать у церковных дверей… Его мысли целиком заняты распутством или политикой, так что все его речи заполнены непристойностями, богохульством или делами»360. Жажда власти, денег и удовольствий – вот три страсти, которые, на взгляд Свифта, владели наместником Ирландии. С позиций просветителя разоблачал Свифт ту грабительскую политику, которую проводили в Ирландии виги и прежде всего ее наместник лорд Уортон. В целях личного обогащения, подмечал Свифт, он разорил Ирландию, нажив 45 тысяч фунтов. Похоже на то, писал литератор, что Ирландия была вверена Уортону для поправки его собственных финансовых дел. И хотя даже виги считали Уортона «слишком расточительным и распутным, однако они не стыдились его, поскольку… он был весьма полезен в парламенте, был готов выступить по любому поводу, где уважающий себя оратор постыдился бы появиться вообще». Одним словом, заключал Свифт, Уортон выражал типичные черты партии вигов и, будучи наделен всеми качествами, которые вызывают презрение и ненависть во всех, кроме торговых, кругах, сделался влиятельной фигурой в политике361.

В сатирической форме изобразил Свифт портреты других известных лидеров вигов: лордов Годольфина, Сандерленда, Купера, Ноттингема, Уолпола, Мальборо. Графа Годольфина он представил вельможей, одинаково благоволившего ко всем монархам. Он попеременно возвышался в правление каждого короля из династии Стюартов, хотя ближе всего был привязан и испытывал искреннюю симпатию лишь к католику Якову II. Свифт подчеркивал, что главными страстями Годольфина были любовь и игра, и что он мог иногда «нацарапать стишки», восхвалявшие своих любовниц, держа в одной руке перо, а в другой – карты. Годольфин в любой момент мог заплакать по команде, что с одинаковым успехом применялось им в интригах как политических, так и любовных. Свифт отмечал беспринципность вигского министра, вступившего в партию, идей которой он не разделял и к лидерам которой испытывал личную неприязнь, впрочем, как и они к нему362.

Граф Сандерленд, по мнению Свифта, когда –то слыл приверженцем республиканских принципов исключительно потому, что ему отказали в титуле лорда. И тогда он решил дождаться времени, когда в Англии вообще не станет ни одного пэра. Его знания, писал Свифт, «оставляли желать лучшего», но он не пожелал улучшить их, хотя бы с помощью своей богатой библиотеки. «Трудно сказать, научился ли он грубым манерам обращения к суверену от леди, к которой был привязан, или это было проявлением его собственного характера», – заключал памфлетист363.

Роберт Уолпол, который при династии Ганноверов займет пост премьер – министра, при вигах являлся военным секретарем. Его Свифт изобразил как человека беспринципного, алчного, нечистого на руку. Получая жалованье в пятьсот гиней, Уолпол намеревался получить на пятьсот фунтов больше за контракты по снабжению фуражом королевской конницы, расквартированной в Шотландии. Факт был столь очевидным и скандальным, вспоминал Свифт, что Уолполя признали виновным во взяточничестве и отправили в Тауэр.

Наиболее яркую характеристику среди лидеров вигов Свифт дал герцогу Мальборо, который был назначен королевой Анной главнокомандующим английскими и союзническими войсками на континенте в войне за испанское наследство. В своем дневнике Свифт записал как – то о Мальборо: «Я не нахожу у него ни единого достоинства, кроме таланта полководца». Как человек беспринципный, по мнению Свифта, воспитанный на торийских принципах, он перешел на сторону вигов тотчас, как только понял, что эта партия может предложить ему больше денег. «Недостаток образованности» герцог с лихвой компенсировал умением вести себя при дворе. Своим возвышением он был обязан супруге – герцогине Мальборо, которая свыше двадцати лет являлась приближенной к королеве придворной дамой. Заняв пост главнокомандующего, Мальборо не стеснялся злоупотреблять финансами, отпущенными для ведения войны, используя их в целях личного обогащения. И хотя он получил от правительства в знак благодарности за одержанные победы на войне значительные средства, тем не менее не стеснялся участвовать в различных аферах по снабжению армии фуражом и хлебом, получая крупные денежные суммы от поставщиков. Свифт высказывал предположение, что Мальборо намеренно стремился продолжить войну, которая его обогащала. «Он ненасытен, как сама преисподняя, и честолюбив, как ее повелитель, – характеризовал памфлетист Мальборо в своем дневнике, – он был бы не прочь сохранить за собой пост главнокомандующего до конца своих дней и срывал все попытки заключить мир только ради того, чтобы не утратить своего положения и нажить как можно больше денег»364.

Разумеется, подобная оценка памфлетистом лидеров партии вигов имела под собой все основания. Свифт сумел вскрыть присущие им алчность, беспринципность, неразборчивость в средствах ради достижения своих корыстных целей. В то же время в изображении портретов лидеров вигов он нередко допускал преувеличения, а порой просто искажал факты. К примеру, безо всяких оснований обвинял Мальборо в сознательных попытках сорвать переговоры о мире с Францией. Возможно, в пылу партийной полемики памфлетист делал это сознательно, стремясь дискредитировать в глазах общественного мнения политических оппонентов. Что же касается обвинений отдельных вигов в беспринципности, то они из уст Свифта звучали, мягко говоря, неэтично, поскольку сам памфлетист лишь недавно сотрудничал с ними и перешел на сторону тори далеко не из принципиальных соображений.

Являясь проводником торийской политики, Свифт в своих памфлетах выступал против войн, развязанных вигами. Он осуждал войну Аугсбургской лиги, считая истинной причиной вступления в нее Англии стремление укрепить непрочное положение короля Вильгельма Оранского. «Народ заинтересовали крупными прибылями, чтобы он своими деньгами поддержал данное мероприятие, – писал Свифт в памфлете «Поведение союзников». – Через десять лет войны за ничтожные цели, в результате которой мы потеряли свыше ста тысяч человек, а государственный долг увеличился на 20 млн., мы наконец – то обратились к заключению мирного договора, который принес выгоду не нам, а нашим союзникам»365. Не менее обличительной критике Свифт подверг вигов также за развязывание ими войны за испанское наследство. Продолжение войны – это «большое зло для нации», писал он в «Экзаминере» и далее продолжал: «Трудно понять, что же движет теми людьми, которые в интересах королевства не желают покончить с длительной и дорогостоящей войной, которая является бременем для нации»366. Свифт напоминал согражданам, что военная кампания под предводительством Мальборо уже стоила Англии многих тысяч жизней и нескольких миллионов фунтов стерлингов. Виновными в развязывании столь продолжительной и дорогостоящей войны литератор считал «алчную и честолюбивую клику вигов», которая почти довела страну до разорения.

Наиболее подробно на вопросе о войне Свифт останавливался в своем широко известном памфлете «Поведение союзников». В принципе он допускал вступление в войну с целью «воспрепятствования чрезмерному усилению тщеславного соседа», либо для возвращения захваченных неприятелем своих территорий. Совершенно иначе оценивал он войну за испанское наследство, которая, по его мнению, была развязана не в интересах монарха или народа, а в угоду генералу Мальборо и вигскому министерству. Она велась ради «того сорта людей, которых называют «денежными», которые получают солидные доходы от торговли, займов, помещая свои деньги под большие проценты»367. Представители «денежных» интересов развязали войну с тем, чтобы «сделаться еще богаче», и нимало не заботились о том, что народ в результате войны станет еще беднее. Вся тяжесть войны легла на плечи землевладельцев, которых обложили высокими налогами ради приобретения богатства и власти «денежных людей». Война за испанское наследство уже стоила Англии многих миллионов фунтов стерлингов и поставила народ в еще худшее положение в сравнении не только с ее союзниками, но и с ее врагами. Эта война ведет наш народ к нищете, к полному разорению. «Мы сражаемся за то, чтобы создать славу и богатство одной семье (Мальборо – Т.Л.), обогатить ростовщиков и банкиров,.. одновременно разоряя «земельные» интересы, – писал Свифт. – Продолжая войну, мы тем самым подрываем общественный интерес и способствуем процветанию личных интересов»368. Памфлетист призывал незамедлительно покончить с войной и заключить мир.

В высказываниях Свифта привлекала внимание данная им с позиций просветителя оценка захватнических войн, которые вела в ту пору Англия. Как просветитель Свифт осуждал эти войны, поскольку они велись в интересах кучки политиканов, а не народа. Ему были глубоко ненавистны войны, которые приносили бедствия и нищету народу, одновременно обогащая ростовщиков и банкиров. Вместе с тем Свифт признавал возможность ведения так называемых «справедливых войн»: в целях самообороны, защиты отечества от неприятеля. Однако позиция литератора, занятая по вопросу о войне, отличалась социальной ограниченностью. Ведь выступал Свифт против войны за испанское наследство главным образом потому, что она велась в интересах «денежных», а не «земельных людей», политику которых он теперь защищал. Отсюда особая забота и сострадание памфлетиста к землевладельцам, на плечи которых, по его мнению, ложилась основная тяжесть войны, и одновременно – полное пренебрежение к бедствиям тех сотен тысяч простых крестьян и ремесленников, которые отдавали свои жизни на полях сражений ради обогащения власть имущих. Как видно, просветитель в своей концепции войны по существу отстаивал интересы исключительно землевладельцев.

Памфлет «Поведение союзников» имел шумный успех в Лондоне. «Кругом только и разговоров, что о моем памфлете, – писал Свифт Стелле 30 ноября 1711 г. – Он принесет необычайную пользу; в нем предаются огласке множество наиважнейших обстоятельств, доселе вовсе неизвестных»369. Тысяча экземпляров памфлета была распродана в рекордно короткий срок – за два дня. Второе издание раскупили за пять часов. И даже три тысячи экземпляров шестого издания разошлись мгновенно. Успех памфлета оказался неожиданным даже для самого автора. Свифт сообщал Стелле, что виги вознамерились представить памфлет на обсуждение палаты лордов с тем, чтобы осудить его, а тори «черпают из него свои доводы, и все сходятся на том, что еще не было памфлета, который оказал бы столь большое влияние и заставил столь многих людей переменить свои взгляды»370.

Надо признать, что Свифт выступал в роли защитника политики торийского кабинета министров по самым различным вопросам. Он старался показать, что действия тори продиктованы соображениями безопасности и интересами народа, а сами министры обладают неоспоримыми достоинствами. В одном из номеров «Экзаминера» Свифт изобразил портреты лидеров партии тори, которые заметно отличались от их политических противников. Так президента государственного совета Лоренса Гайда графа Рочестерского, возглавлявшего на протяжении нескольких лет казначейство, Свифт наделял качествами человека бескорыстного, «пекущегося скорее об обогащении своего правителя, чем о своем собственном», твердого сторонника государственной церкви, «рьяного борца» за сохранение королевских прерогатив и свобод народа. В лорде Стюарде Свифта восхищали интеллект просвещенного вельможи, житейская мудрость и «заинтересованность» в делах страны. Герцога Шрюсбери Свифт окрестил «любимцем нации», подчеркивая, что тот обладал многими добродетелями, прекрасно разбирался в политике, выделялся изысканными манерами.

Однако самую высокую оценку литератор дал Сент –Джону и Роберту Харли. Свифт подчеркивал, что Сент –Джон с молодых лет обладал многими талантами и владел искусством управления государственными делами. Он рано стал известным при дворе и в парламенте. Свифта приводило в восхищение, что государственный секретарь «не строил из себя занятого, важного сановника или глубокомысленного человека», был прост в обхождении с людьми, любил читать книги, во множестве стоявшие на полках его кабинета. Что касается мистера Харли – главного покровителя Свифта, то он, на взгляд литератора, впервые за многие годы правления заставил подданных обращаться к суверену «с уважением и почтением». По мнению Свифта, Харли прекрасно разбирался в делах, отличался высокой образованностью, красноречием, был безразличен к деньгам и свой главный интерес видел в деле служения правителю и стране371.

Расхваливая на все лады министров – тори, Свифт призывал поддерживать их и предупреждал, что ждет народ в случае, если на смену им к власти вновь придут виги. Тогда судьба короны, королевства подвергнется опасности, а сторонников королевской прерогативы отправят на эшафот, сама же прерогатива «будет втоптана в грязь». В памфлете «Общественный дух вигов», написанном в 1712 г. в ответ на памфлет Р. Стиля «Кризис», Свифт обвинял вигов в их ненависти к королеве и министерству, в том, что они готовы изменить престолонаследие, прибегнув к новой революции и призвав на трон Претендента, что они пытаются «очернить» министров, избранных королевой с согласия народа. Свифт по – прежнему обвинял вигов в развязывании войны за испанское наследство, а также осуждал их за Унию с Шотландией, утверждая, что она практически не принесла Англии никакой пользы. В противоположность Дефо Свифт находил немало негативных черт в Унии. Он считал, что отныне многочисленная знать Шотландии будет содержаться за счет английских налогоплательщиков. «Те пенсии и должности, которыми владеют выходцы из этого королевства, настолько возросли, что стали заметно превосходить количество мест и пенсий, получаемых ими в Шотландии. Теперь всех денег едва ли хватит на то, чтобы оплатить их цивильные и военные листы», – заключал Свифт372.

Как видно, различия в оценках Унии с Шотландией, данные Дефо и Свифтом, проистекали из их классовой позиции. И если Дефо, являясь представителем торгово – промышленных кругов Англии, усматривал в присоединении Шотландии к Англии новые возможности для извлечения прибыли для них, а потому всячески приветствовал заключение Унии, то Свифт, представлявший интересы землевладельцев, считал ее лишь «помехой», источником нового финансового обложения «земельных людей» и потому отзывался о подобном объединении двух королевств негативно.

После того как памфлет «Общественный дух вигов» был издан Свифтом анонимно, шотландские пэры представили королеве Анне жалобу на памфлетиста, заявляя, что тот нанес им чудовищное оскорбление. Королева издала указ, суливший крупное вознаграждение всякому, кто откроет настоящее имя автора. Выявить причастность Свифта к написанию памфлета не составляло особого труда, однако ни правительство, ни сама королева не пожелали лишиться памфлетиста, преданно защищавшего их политику. Дело удалось замять, и Свифт легко избежал грозившего ему по закону тюремного заключения.

Прослеживая деятельность Свифта в годы правления торийского кабинета, обращаясь к памфлетам, написанным им в этот период, задаешься вопросом: отстаивал литератор при этом интересы партии тори сознательно или торийские политики просто использовали в своих целях «первое перо» Англии? Заметим, что данный вопрос занимал исследователей творчества Свифта еще в XVIII веке и до сего времени продолжает оставаться дискуссионным. К примеру, британский исследователь Б.Эквурт и отечественные ученые XIX в. Веселовский, Чуйко, Яковенко были убеждены в том, что Свифт сам оказывал влияние на торийских политиков373. Иной точки зрения придерживаются современные исследователи. К примеру, Кук утверждал, что торийские министры не посвящали Свифта во все свои дела, а лишь только предоставляли в его распоряжение необходимую информацию для написания памфлетов, и что Свифт был в руках министров «неоценимым политическим инструментом»374. Подобной концепции придерживался и британский историк У. Спек, считавший, что Харли приблизил к себе Свифта, поскольку надеялся использовать его перо для формирования общественного мнения по поводу политики правительства и для противопоставления критике со стороны оппозиционной прессы375.

И действительно, определить место Свифта в политике в годы правления партии тори – задача не из легких. Сблизившись с министрами – тори, Свифт познакомился с влиятельными сановниками: королевским прокурором, членом Тайного совета Джоном Холлендом, членом парламента Бриджесом и многими другими видными политиками. Примечательно, что многие вельможи сами изъявляли желание «поближе сойтись» со Свифтом. Теперь литератор нередко бывал при дворе, обедал, как правило, с кем – нибудь из министров, по собственному выбору отдавая предпочтение тому приглашению, которое ему «приглянулось». «Двор служит мне вместо кофейни; раз в неделю я встречаю там знакомых, которых в противном случае видел бы не чаще, чем раз в три месяца», – сообщал Свифт в письме Стелле376. В числе немногих литератор был допущен даже в покои королевы. «Сегодня при дворе был приемный день», – записывал он в своем дневнике 8 августа 1711 г. И далее с присущей ему иронией продолжал: «Гостей явилось так мало, что королева пригласила нас в свою опочивальню, где мы стояли полукругом числом около двадцати вдоль стен, отвешивая поклоны, в то время, как она обводила нас взглядом, покусывая веер, и время от времени обращалась с двумя – тремя словами к тем, кто стоял поблизости от нее, а потом ей сообщили, что обед подан, и она удалилась»377.

Как отмечал сам Свифт, теперь многие просители пытались заручиться его поддержкой, чтобы с его помощью получить должность при дворе или в министерстве. Литератор хлопотал перед Харли, чтобы не сместили епископа Клогерского, и перед военным министром, чтобы тот назначил капитаном протеже Стеллы – некоего мистера Беринджа. Он радовался, что сумел оказаться «небесполезным» поэтам – вигам Конгриву, Стилю, Гаррисону, и что «выхлопотал» место брату Сечверелла.

Порой и министры обращались к Свифту с различными просьбами. « Среди министров, пожалуй, не сыщется ни одного, – писал он Стелле, – кто не поручал бы мне переговорить с лордом – казначеем о каком – нибудь касающемся их деле и притом с таким серьезным видом, словно я довожусь ему или им братом,.. хотя прекрасно знаю, зачем они прибегают к моему посредничеству: они не хотят причинить себе беспокойство, или же предпочитают, чтобы отказ пришлось выслушать мне, а не им». Впрочем, хлопоты за людей, на взгляд Свифта, «достойных», приносили ему истинное удовольствие. Он писал Стелле, что ему «доставляет наслаждение оказывать добрые услуги людям, которые нуждаются и заслуживают того», и что его честь и совесть обязывают «использовать все свое скромное влияние, дабы споспешествовать продвижению в свете людей достойных»378.

Итак, создавалось впечатление, что Свифт являлся влиятельным лицом в торийском министерстве. Он хорошо разбирался в политике, в тонкостях партийной борьбы. Словно чуткий барометр литератор моментально реагировал на любые изменения в политической конъюнктуре, тотчас же извещая обо всем министров кабинета. Вот лишь одна из записей в его дневнике, подтверждавшая, что Свифт был в центре политических событий, являлся их активным участником. «Нам необходим мир, какой угодно, плохой или хороший, хотя никто не осмеливается сказать об этом прямо, – писал он по поводу событий военных действий в Европе в марте 1711 г. – Коалиция союзников, судя по всему, скоро распадется на части, а вражда группировок внутри страны все растет. Нынешний кабинет держится на очень шаткой основе, и… находится между вигами, с одной стороны, и воинственно настроенными ториями – с другой. Что и говорить, они (торийские министры – Т.Л.) – бывалые мореплаватели, но буря слишком сильна, корабль слишком прогнил, и вся команда против них… Я уже говорил обо всем этом министрам»379.

Почти ежедневно Свифт встречался с премьер – министром Харли и государственным секретарем лордом Болингброком. Их беседы длились часами и, как правило, касались вопросов политики. Свифт излагал Болингброку «претензии» членов октябрьского клуба (сторонников крайних тори) и просил его «примерно наказать» одно –двух вигских памфлетистов, которые «чересчур рьяно» нападали на кабинет министров. Хорошо понимая, что возникшие между Харли и Болингброком разногласия могут привести к падению торийского кабинета, Свифт предпринимал неоднократные попытки наладить их отношения, изыскивал способ «уладить это дело».

Памфлеты Свифта с требованием положить конец войне за испанское наследство вызывали гнев и раздражение у вигов, однако просветитель был готов «остудить их пыл», написав в защиту тори очередной трактат. Его «Поведение союзников» депутаты палаты общин даже использовали в качестве аргументов в своих дебатах, когда обсуждали «недобросовестное обращение» с англичанами со стороны других европейских государств в войне. Но только ли по собственной инициативе писал свои работы в защиту тори Свифт? Судя по записям в его дневнике, многие памфлеты Свифта были написаны не только с ведома, но нередко по заказу министров – тори. К примеру, прежде чем издать памфлет «Поведение союзников», Свифт вручил его рукопись государственному секретарю с тем, чтоб тот «прочитал и одобрил» написанное. После того, как видный тори лорд Ноттингем «переметнулся» на сторону вигов, премьер – министр Харли «намекнул» Свифту, что «было бы не худо, если бы появилась баллада на Ноттингема», и памфлетист тотчас пообещал ее «накропать» к завтрашнему утру. Стоило Ноттингему предпринять попытки «переманить» на свою сторону архиепископа Йоркского, как лорд – казначей попросил Свифта придумать «какой – нибудь способ» воспрепятствовать этому, и литератор его заверил, что незамедлительно что – нибудь предпримет. Однажды Харли поручил Свифту отредактировать речь королевы и тот «в нескольких местах ее подправил и, кроме того, набросал благодарственный адрес в ответ на эту речь»380.

Один за другим выходили из – под пера Свифта «губительные», по его выражению, для вигов памфлеты. Подобные услуги, оказанные торийскому министерству, были столь весомыми, что заставляли памфлетиста всерьез опасаться неприятных последствий в случае прихода к власти вигов. Когда в декабре 1711 г. положение кабинета сделалось шатким, Свифт обратился к Харли, чтобы «как только тот убедится, что перемены неизбежны», тотчас отправил бы его «куда – нибудь за границу в качестве секретаря при посольстве», где Свифт оставался бы до тех пор, пока новый кабинет министров не сочтет необходимым его отозвать и «пока вся эта буря не уляжется». «Надеюсь, – писал Свифт Стелле, – он мне в этом не откажет, ведь мне едва ли стоит полагаться на милосердие моих врагов, пока их гнев не остыл». О том же просил Свифт и Болингброка. «После обеда я отвел его в сторону и, напомнив о всех услугах, которые я им (министрам – тори – Т.Л.) оказывал и за которые не просил никакого вознаграждения, полагая, что по крайней мере могу рассчитывать на безопасность», выразил свое желание «послать меня за границу до наступления перемен»381. Очевидно, памфлетист всерьез опасался, что виги могут с ним расправиться, поскольку он немало сделал для укрепления позиций торийского кабинета министров, в особенности для поддержки курса его внешней политики.

На первый взгляд создавалось впечатление, что Свифт находился у кабинета министров на службе. Но что он получал взамен той изнурительной работы, когда приходилось знакомиться с сотнями писем ради того, чтобы в лучшем случае «выжать из каждого строку или хотя бы слово» для своего памфлета; когда следовало присутствовать во время бесед министров, чтобы «быть в курсе» всех новостей, участвовать в заседаниях кабинета министров, так как ему надлежало знать их дела не меньше, чем кому бы то ни было, – ведь именно Свифту предстояло оправдывать политику тори? «Я тружусь как лошадь», – признавался он Стелле. Но как оплачивался каторжный труд памфлетиста министрами – тори? Получал ли Свифт хотя бы какое – нибудь вознаграждение за свои многочисленные услуги, оказанные партии? Напомним, что он происходил из бедной семьи и материально был плохо обеспечен. Должность приходского священника в Ирландии, которая по – прежнему оставалась за ним, ежегодно приносила не более трехсот фунтов. Между тем тот образ жизни, который был навязан Свифту новыми друзьями – лордами, с его доходом было вести нелегко. «Богачи имеют склонность обходиться подобным образом (обедать в складчину) со всеми подряд, нисколько не заботясь, есть ли у человека средства», – жаловался Свифт Стелле в одном из писем.

Проживая в столице, литератор был вынужден неоднократно обращаться к любимой женщине с просьбой поторопить своего управляющего с отправкой векселей. «Я нуждаюсь в деньгах», «Мне нужны деньги», – нередко взывал он в своих письмах к Стелле382. И тем не менее, находясь на службе у министров, Свифт не имел от них ни гроша. «Я никогда не получал ни одного шиллинга от министра или иного подарка, за исключением нескольких книг, – написал позднее Свифт в предисловии к трактату «История четырех последних лет правления королевы». – Я не желал, чтобы они помогали мне. Я действительно очень часто обедал с государственным секретарем и казначеем, но в те дни это никак нельзя было назвать подкупом. Я отказался стать капелланом у лорда – казначея, поскольку полагал, что это поставит меня в зависимое положение»383. Когда Харли предложил Свифту, как он это привык делать по отношению к наемным писакам, вознаграждение в 50 ф. ст. за журнал «Экзаминер», Свифт с достоинством отверг подобный «дар», но его гордость и самолюбие были этим уязвлены. «Мне отвратителен и сам поступок, и способ, какой он (Харли) для этого избрал, – жаловался Свифт Стелле. – Я возмущен до глубины души»384. Свифт предпочитал оставаться в стесненном финансовом положении, нежели становиться зависимым от кого бы то ни было. Ни за одно из своих произведений он не получил ни гроша. И лишь только его «Путешествия Гулливера» принесли автору от издательства 200 ф. ст. гонорара.

Бескорыстно оказывая услуги министрам – тори, Свифт в то же время справедливо полагал, что приход в Лондоне или неподалеку от него он вправе получить. Однако министры отделывались пустыми обещаниями. В апреле 1713 г. был подписан Утрехтский договор о мире, после чего миссия торийского памфлетиста была завершена, и он собрался возвратиться в Ирландию. Тогда – то министры и «выхлопотали» ему место декана в церкви св. Патрика в Дублине. «Я не могу испытывать радость при мысли, что остаток дней мне предстоит провести в Ирландии. Признаюсь, я питал все же надежду, что министры не допустят моего отъезда, – с чувством глубокого разочарования писал Свифт Стелле, узнав о своем назначении. – Я весьма уязвлен»385. Так министры –тори «отблагодарили» памфлетиста за его бескорыстную службу.

Как видно, торийские министры попросту использовали перо Свифта для достижения своих целей в политической борьбе. Однако он не был ни наемным писакой, ни слепым орудием в их руках. Свифт сознательно поддерживал торийский кабинет министров, потому что в полной мере разделял взгляды партии. И в этом легко убедиться, обратившись к анализу его воззрений в период сотрудничества с тори.

Политическая платформа Свифта складывалась из его взглядов на происхождение государственной власти и форму правления, отношение к королевской прерогативе и парламентским привилегиям, оценок гражданских свобод и теории непротивления власти тирана и т.д. Многие из них формировались в его бытность вигом. Изменились ли эти взгляды, когда Свифт начал сотрудничать с партией тори?

Надо заметить, что вопрос о государственном устройстве Англии он в своих произведениях специально не рассматривал, однако высказанные им замечания о королевской власти, парламенте, кабинете министров и т.п. позволяют составить общее представление о его отношении к данной проблеме. Как и в прежние времена, Свифт продолжал защищать правление конституционной монархии, однако теперь он выступал за расширение королевской прерогативы, утверждая, что без нее королевство прекратит вообще свое существование. Он полагал, что объявление войны и заключение мира, а также назначение высших должностных лиц должно оставаться за монархом. «Совершенно очевидно, – писал он в трактате «Письмо к вигскому лорду», – что объявление войны и заключение мира так же, как и избрание министров – полностью во власти короны, и потому спор, ведущийся в настоящее время (о продолжении или прекращении войны за испанское наследство – Т.Л.) происходит между сторонниками и противниками королевской прерогативы»386. Перемещения должностных лиц также является бесспорной прерогативой правителя. «Все должности в армии, государственном аппарате и при дворе заполняются по желанию правителя, – писал памфлетист в «Экзаминере», – и когда я вижу, как смещается сановник, происходят перестановки в министерстве в правление такой справедливой и милостивой правительницы (королевы Анны – Т.Л.)), то я, естественно, прихожу к заключению, что делается это на основе самого серьезного разбирательства и вызвано скорее всего проступками пострадавших»387.

Свифт не сомневался в том, что монарх должен стоять во главе свободного парламента, добиваясь гармонии в отношениях с народом и ставя во главу угла своей политики не только собственные интересы, но и интересы страны в целом. На взгляд просветителя, верховный правитель вправе возглавить одну из партий, чтобы добиться равновесия между ними. Однако ему необходимо способствовать их попеременному возвышению. При этом он обязан руководствоваться целью сохранения гражданского мира в стране. Являясь противником теории «божественного» происхождения королевской власти, а также превращения ее в тиранию, Свифт в то же время не подвергал сомнению самое существование монархического правления. Скорее он выступал как сторонник «просвещенного» абсолютизма, когда заявлял, что король должен руководствоваться «здравым смыслом», «разумностью», «справедливостью», умением быстро решать государственные дела.

Защищая королевскую прерогативу, Свифт, подобно многим тори, отстаивал доктрину «пассивного» подчинения власти правителя. Он подчеркивал, что эта доктрина была введена в употребление священниками в правление Карла II Стюарта для того, чтобы послужить напоминанием о «противоестественном восстании (революции середины XVII в. – Т.Л.) против его отца, а также, чтобы устранить его последствия». Однако данная доктрина никогда не предназначалась для такой цели, как установление деспотической власти в стране.

Наиболее подробно вопрос о «пассивном» подчинении и теории сопротивления был рассмотрен Свифтом в № 33 журнала «Экзаминер». Автор указывал, что виги во множестве своих трактатов и памфлетов обвиняли тори в приверженности к доктрине пассивного подчинения, убеждая народ в том, что ею руководствовались министры и члены парламента. На его взгляд, данная доктрина, в представлении вигов, предусматривала, что правитель получал власть от Бога, перед которым и был подотчетен. Такой правитель возвышается над законом и если отдает антиконституционные распоряжения, то у подданных не остается иных способов оказания сопротивления, кроме как «молиться и рыдать». «Если такой правитель насилует вашу жену или дочь, убивает у вас на глазах ваших детей или рубит по пятисот голов каждое утро ради собственного развлечения, а вы по – прежнему должны желать ему долгих лет царствования, милостиво сносить подобную жестокость, .. поскольку сопротивляться его власти равносильно оказанию сопротивления самому Богу. Если король Англии надумал пройтись по лондонским улицам, приказав убивать каждого встречного прохожего, то и тогда доктрина о пассивном подчинении велит его подданным все сносить и терпеть. И лишь один Бог может привлечь верховного правителя к ответу. Однако народ, объединенный под властью правителя, не может оказать сопротивления, поскольку считается, что он создан для правителя, а не правитель для народа». Виги, по мнению Свифта, распространяли теорию пассивного повиновения также на порядок престолонаследия: «Наследник правителя, даже если он был совершенно неприспособленным для правления, или незаконнорожденным, все равно обладал неоспоримым божественным правом на корону. И никакой закон не в праве изменить существующее положение вещей. Даже если принц убьет своего отца, чтобы завладеть короной, он и тогда незамедлительно сделается законным королем»388.

Если сравнить представления Свифта о том, как виги понимали теории пассивного повиновения и сопротивления с изложением тех же доктрин самими вигами, хотя бы Дефо и Стилем, то обнаружится разительный контраст. Вероятно, Свифт, защищая интересы тори, сознательно искажал взгляды вигов, чтобы представить их партию в глазах общественного мнения в самом невыгодном свете. В то же время партия тори характеризовалась Свифтом как сторонница оказания сопротивления деспотической власти, будто бы она осуждала доктрину пассивного повиновения. «Тори полагают, что в каждой форме правления, будь то монархическая или республиканская, существует высшая, абсолютная, неограниченная власть, которой обязаны подчиняться все». Такой властью в Англии, на взгляд Свифта, обладает парламент, который вправе отменить или ввести в действие по своему усмотрению любой закон, какой только сочтет необходимым. Подданные же обязаны оказывать повиновение и непротивление именно законодательной власти. Впрочем, не следует оказывать сопротивления и исполнительной власти, которую в Англии отправлял монарх, ограниченный законом. Однако тори считали, что право непротивления не должно распространяться на правителя, преступившего закон. «Если в Англии король –деспот пошлет своих чиновников, чтобы они захватили мою землю и имущество вопреки закону, – писал Свифт в «Экзаминере», – то я вправе на законном основании оказать им сопротивление. Министры правителя подвластны судебному преследованию и наказанию, личность же самого правителя священна и неприкосновенна. Но если правитель вмешается и использует свою власть для поддержания агрессивных действий чиновников, то я не вижу иного средства, пока не возникло всеобщее недовольство в народе,.. кроме как оказать ему сопротивление». Примечательно, что, по мнению Свифта, сопротивление желательно оказывать «без проявления какого –либо насилия в отношении к личности или законной власти правителя»389.