Британские интеллектуалы эпохи Просвещения: от маркиза Галифакса до Эдмунта Берка

Дефо подверг резкой критике также присущие избирательной системе Англии такие негативные явления, как коррупция и взяточничество. Одну из причин подкупа голосов Дефо усматривал в слишком больших расходах (от 2 до 11 тыс.ф.ст.), которые выпадали на долю каждого из кандидатов в парламент. Многие джентльмены разорялись, попадая в палату, констатировал просветитель, и потому, став депутатами, желали получить своеобразную компенсацию за это и брали взятки от любой партии или отдельных лиц. Подкуп и взяточничество, подчеркивал Дефо, осуждались многими парламентами, делались различные попытки, направленные на искоренение подобной практики, принимались многочисленные законы, резолюции, указы, но все оказывалось бесполезным: «коррупция велась настолько открыто и нагло, как будто бы и не существовало суровых законов против нее». Можно написать целые тома по поводу искоренения подобного «неприятного явления», сетовал Дефо, но мало что от этого изменится, поскольку закон, направленный против нее, «ограничен во времени и не является постоянно действующим». К тому же подкуп и взяточничество одинаково практикуются обеими палатами парламента и обеими партиями – тори и вигами, а законопроекты против коррупции принимаются чаще всего теми же членами парламента, которые сами замешаны в подобном преступлении151.

Дефо обращал внимание также на моральный аспект негативных явлений избирательной системы, на то разлагающее влияние, которое оказывали своими действиями кандидаты, стремившиеся попасть в парламент, на народ. Выборам, как правило, сопутствовали драки, сквернословие, битье стекол в окнах, отмечал памфлетист. «Город во власти винных и пивных паров; бренди, эль и вино закрывают глаза и рты толпе, которой предстоит решать, кого им следует избирать. Бедный народ, которого споили, должен выбрать законодателей в парламент, которые примут законы против пьянства», – с горечью констатировал Дефо152.

Просветитель полагал, что депутаты, избранные ценой купли – продажи голосов избирателей, очень часто продают свои интересы, а заодно и свое отечество. «Разумно предположить, – писал памфлетист, – что те, кого купили, могут продать… торговлю, религию, мир, короля, корону и все то, что ценно и дорого для нации». До тех пор, пока избранные депутаты парламента будут руководствоваться требованиями и желаниями отдельных личностей и партий и голосовать, исходя из меркантильных соображений или по причине оказанного на них давления, совершенно невозможно достигнуть достойного представительства, заключал Дефо153.

В произведениях Дефо встречается немало рассуждений, направленных в защиту гражданских и личностных свобод англичан. «Англичане – нация очень внимательная к тому, чтобы правитель не покушался на ее свободы», – подчеркивал он. Наиболее отчетливо его позиция по отношению к свободам прослеживается при рассмотрении вопроса о регулировании печати. В январе 1704 г. в парламенте обсуждался законопроект о введении цензуры. На страницах «Ревю» Дефо высказывал свои опасения по поводу того, что могут наступить времена, когда народ лишится свободы слова: «Я очень огорчаюсь, когда заходит разговор о цензуре. Я считаю это покушением на свободу»154.

Вскоре Дефо опубликовал «Очерк о регулировании печати», в котором подробно говорил о тех осложнениях, которые могут возникнуть в случае установления цензуры. Введение даже частичного запрета на издание книг, по его мнению, нарушает процесс образования, препятствует получению знаний, увеличивает число контрабандных изданий. Авторы попадают в полную зависимость от цензора, который может запретить книгу лишь на том основании, что она лично ему не нравится. Введение цензуры создает также благоприятную почву для подкупа, обмана и всяческих злоупотреблений: цензор может дать согласие на издание книги только потому, что получил соответствующее вознаграждение от автора. Если же отказать цензору в мзде, то вы рискуете натолкнуться на отказ под тем предлогом, что ваша книга направлена, к примеру, против церковных обрядов и т.п. Но стоит вручить ему пару гиней, и вы получите официальное разрешение на издание того же самого произведения. Золото моментально превращает любую книгу в «лояльную» и «ортодоксальную», а «конструктивные» замечания цензора сразу испаряются155.

Дефо обращал внимание также на то, что цензура может быть использована в политической борьбе различными партиями. «Там, где нация расколота на партии, – писал он, – каждая из сторон попытается подчинить печать себе… Какая бы партия ни получила власть утверждать своих людей на должность цензора, она на деле приобретает исключительное право распоряжаться печатью, предоставляя своим сторонникам откровенно по всем вопросам высказываться, одновременно лишая свободы слова своих оппонентов»156. Установление цензуры превращает прессу в «рабу партии», поскольку правящая партия получает возможность держать все общество в неведении по всем вопросам, относящимся к религии или политике, а литераторы, поддерживающие эту партию, начинают навязывать собственное мнение. Ну, а если кто – нибудь пожелает им возразить, цензор тотчас этому воспротивится.

Выступая против цензуры, Дефо в то же время рекомендовал издать ряд законов, регулирующих действия прессы. И здесь журналист проявил себя как твердый защитник интересов буржуазии. Прежде всего Дефо стремился обезопасить имущие слои от «подстрекательских и мятежных элементов», которые под видом подачи петиции в парламент нередко вызывали «волнения и беспорядки». Для этой цели он предлагал ограничение законом числа подателей петиции, а также считал обязательным их принадлежность к имущим слоям. Помимо этого, по его мнению, необходимо издание указа о том, чтобы вопросы, затрагивавшие государственное и религиозное устройство, не обсуждались в печати вовсе. В случае нарушения подобных законов, виновных ждало суровое наказание.

В своем очерке Дефо не забыл упомянуть и об обязанности авторов, а также издателей и книготорговцев указывать на каждой издаваемой книге свое имя. Нарушителей, по замыслу автора, ожидало суровое наказание: штраф, бичевание кнутом, позорный столб, пожизненное тюремное заключение, и даже казнь через повешенье, отсечение головы топором палача и т.п. Столь жестоким карам должны были подвергаться и те, кто печатал свои произведения под именем Дефо. Подобных случаев «пиратства в печати» при жизни писателя было немало, о чем он, приходя в неописуемую ярость, неоднократно сообщал на страницах своего журнала «Ревю».

Хотя Дефо и отмечал, что печать в условиях политической борьбы приобретает партийный характер, себя он, тем не менее, относил к литераторам, которые пишут не ради вознаграждения или служения одной из партий, но исключительно «ради блага общества». Однако его попытки выдать себя за «внепартийного» памфлетиста оказались несостоятельными. Та позиция, которую Дефо занимал по различным вопросам политики правительства, свидетельствовала, что просветитель являлся убежденным вигом даже тогда, когда служил министрам – тори. Ярким тому примером может служить отношение Дефо к закону о Трехгодичном парламенте. Изданный еще в 1641 г. так называемый Трехгодичный закон, предусматривавший созыв парламента королем не реже, чем раз в три года, сделался предметом ожесточенной борьбы тори и вигов в период Реставрации (1660 – 1688). После Славной революции его действие было продлено. Дефо поддерживал данный закон и считал, что для устранения всевозможных злоупотреблений парламент вообще должен собираться как можно чаще.

Однако после воцарения на троне Георга 1 Ганновера в 1714 г. к власти пришли виги, которые, пытаясь не допустить в парламент своих политических оппонентов – тори, решили ввести законопроект, продлевающий срок действия избранного парламента с трех до семи лет. В поддержку данного билля тотчас выступил Дефо, издав памфлет «Рассмотрение изменений в Трехгодичном законе». В нем, в частности, говорилось, что данный закон около двадцати лет использовался в качестве средства, препятствующего плохому правителю на протяжении долгого времени сохранять палату общин в неизменном составе и побуждавшего его к более частым созывам представительного учреждения. Однако данный закон содержал в себе и «очевидные неудобства». Прежде всего его можно легко использовать для превращения государственного управления в состояние анархии и смятения, поскольку во время выборов нередки случаи волнений и беспорядков среди народных масс. Чтобы улеглись партийные страсти, утихли враждебные настроения, следует продлить срок между выборами. Таким путем будет устранена опасность превращения избирательных компаний в нечто, напоминающее гражданскую войну.

На взгляд Дефо, закон о Трехгодичном парламенте способствовал беспорядкам в стране, делал магистраты нерадивыми в исполнении указов на местах, отбирал немало времени у палаты общин, которая была вынуждена обсуждать вопросы о спорных выборах. Столь частые избирательные компании являлись, по мнению просветителя, слишком разорительными для джентльменов Англии. К тому же они имели фатальные последствия для религии и морали народа, поскольку нередко сопровождались пьянством и дебошами, а порой и кровопролитием. Наконец, Трехгодичный закон подвергал правительство столь частым переменам, которые во многом были абсолютно несовместимы с безопасностью и благополучием народа157. Единственное средство избавления от подобных «неудобств» Дефо усматривал в продлении срока работы избираемых депутатов парламента с трех до семи лет.

С позиций вига трактовал просветитель также вопрос о веротерпимости. На протяжении всей своей жизни Дефо оставался убежденным сторонником свободы совести, полагая, что «люди станут спокойными и доброжелательными» не раньше, чем будет достигнута веротерпимость. Предоставленная диссентерам в правление Вильгельма Оранского веротерпимость была в значительной степени ограничена при королеве Анне. Парламент принял ряд законов, которые запрещали диссентерам занимать ответственные должности в управлении; требовали закрытия диссентерских академий; препятствовали конфирмации к англиканской церкви «по случаю», т.е. в целях получения выгодной должности. Дефо, сам являвшийся диссентером, воспитанный в семье диссентера и получивший образование в диссентерской академии, естественно, боролся за религиозную свободу, обвиняя англиканскую церковь в нарушении не только мира и спокойствия в стране, но и законов государства. «Некоторые джентльмены из англиканской церкви гораздо лучше преуспели в деле очернения диссентеров, нежели в оправдании самих себя, – писал он. – Вот уже на протяжении сорока лет как диссентеров наделяют такими прозвищами, как «мятежники», «угроза монархии», «ниспровергатели государственного строя», «сторонники анархии и смятения». В то же время сами англиканцы, проповедуя пассивное подчинение и призывая к лояльности к королю и его наследникам сегодня, поднимают оружие против своего законного правителя и спешат присягнуть на верность новому – завтра». Англиканцы повинны в убийстве стольких же королей, что и пресвитериане, и в действительности являются «еще большими мятежниками, нежели диссентеры».

Дефо выражал недоумение, на каком основании диссентеров называют «фанатиками и разрушителями церкви»? Ведь за последние шестьдесят лет они не нарушили власти ни одного законного правителя и никогда не выступали против монархии. В этой связи памфлетист требовал прекратить преследование сектантов. На страницах «Ревю» он называл такое отношение к диссентерам как ужасающее, ничем не объяснимое преступление, которое противоречит всем канонам христианской веры и статьям англиканской церкви. Он считал все выдвигаемые против сектантов обвинения ложными, надуманными, лишенными каких –либо оснований. «Позвольте мне заметить, – писал Дефо в одном из памфлетов, – что ни один из подкупленных членов парламента, замешанных в коррупции министров, либо казнокрадов, не являлся диссентером. Напротив, диссентеры давали свои деньги правительству и теряли их ради правительства, но они ничего и никогда не получали взамен от него»158. Поскольку диссентеры наравне с англиканцами принимали участие в Славной революции, в деле возведения на престол Вильгельма Оранского и так же лояльно настроены к правлению династии Стюартов, как и англиканцы, помимо прочего, помогают государству налогами и добровольными пожертвованиями, то и должны, считал Дефо, в одинаковой мере находиться под защитой государства. Он выражал твердую уверенность в том, что диссентеры должны пользоваться религиозной свободой и быть спокойными за сохранение своих собственности и религии.

Дефо не раз высказывался по поводу политических партий. К тори он относился отрицательно и не скрывал этого. На его взгляд, тори вряд ли следует считать добрыми христианинами, ревностно относящимися к власти монарха и церкви, преданными интересам своего отечества, поскольку они являются признанными друзьями Франции и Претендента. В памфлете «Диалог между вигом и тори» Дефо излагал взгляды тори. Он подчеркивал, что они и их приверженцы противились вступлению на престол Вильгельма Оранского, создавали заговоры с целью ослабления его правления, когда тот стал королем, а также поднимали восстание, чтобы передать престол Якову III. Дефо выражал твердую уверенность в том, что тори отстаивали лишь собственные корыстные интересы и не заботились о благе страны. Они упрекали вигов в пристрастиях к республике и сотрудничестве с сектантами, вероотступниками от государственной церкви. Дефо напрочь отметал подобные обвинения, утверждая, что виги «очень мало привязаны к республике и искренне преданы монархии». Далее он излагал политическую платформу вигов, которая оказывалась тождественной его собственным общественно – политическим взглядам.

Давая оценки партиям, Дефо сумел подметить изменение их позиций после Славной революции. Так, если в период Реставрации тори считались стойкими защитниками монархического правления в стране, а виги представляли собой оппозицию режиму, то после событий 1688 – 1689 гг. партии как бы поменялись местами. Теперь виги сделались опорой «своего», вигского короля Вильгельма Оранского, а тори оказались в изоляции. Но поскольку обе партии, как «новые» виги, так и «новые» тори по существу защищали одну и ту же форму правления – конституционную монархию, установившуюся в стране после Славной революции, то оппозиция «новых» тори уже не носила принципиального характера. Более того, во многом партии были схожи. Говоря об общих чертах во взглядах и политике партий, просветитель не упомянул такого объединяющего момента в их тактике, как использование народных низов в качестве своеобразного рычага давления в политической борьбе. На страницах «Ревю» Дефо указывал на их усилившуюся политическую активность в стране: «Наши пахари нынче толкуют о плохом управлении двора, а наша чернь распевает баллады и сочиняет пасквили против правительства, усматривая в налогах, войне и поведении министров злоупотребления». «Мы использовали толпу по разным поводам, – откровенно писал памфлетист, – направляя ее силы на устранение каких –либо злоупотреблений. Но когда работа была завершена, у черни даже в мыслях не оставалось ничего дурного»159.

Следует отметить, что право манипулирования народными массами в своих интересах Дефо признавал исключительно за вигами. Но когда торийский проповедник доктор Сечверелл в соборе св. Павла 5 ноября 1709 г. выступил перед городскими властями с проповедью, в которой подверг резкой критике теорию «сопротивления», за что был привлечен вигами к суду, и тори организовали в его поддержку выступления народных низов, то Дефо тотчас же обрушился в «Ревю» с осуждением их действий. «Воодушевленная Сечвереллом и его друзьями – тори толпа, – писал журналист, – сопроводила доктора в суд, затем с величайшей помпой проводила его до дома. Затем, разделившись на несколько групп, как будто бы получив распоряжения от кого – то, они направились к молельным домам диссентеров и стали громить их. Семь домов было разгромлено, вся мебель перебита и сожжена». Пытаясь дискредитировать сторонников тори, Дефо обращал внимание на социальный состав их участников – толпы, которая «кишела ворами и убийцами, грабителями и подстрекателями, жаждущими жестокости, преследовавшими своей целью грабежи и разрушение»160.

Надо признать, что стихия толпы вызывала опасения у Дефо как выразителя интересов имущих слоев. «Люди делаются непослушными, яростными, а порой просто неразумными, – писал он в памфлете «Диалог между тори и вигом». «Выступления черни против наших правителей становятся делом обычным, как и уличные выступления, – продолжал он свою мысль в работе «Кратчайший путь к миру и согласию». – В результате собственность перестает охраняться, и все постепенно приводит к всеобщей революции»161. Поэтому Дефо призывал партии использовать народные массы в своей борьбе «с осторожностью» и вообще полагаться на них лишь до определенного предела, поскольку направление их стихийного движения непредсказуемо. «Так называемый народ, толпа, чернь, подобно большому плоту в реке, вытекающей из моря, набирает скорость и несется по течению, сметая все на своем пути, и ничто не может остановить его, но стоит силе течения ослабеть, либо измениться направлению течения реки, как он тотчас поворачивает обратно с той же силой, с какой прежде двигался в противоположную сторону. Так что нет никакой выгоды от этой толпы ни для одной, ни для другой партии», заключал просветитель162. Опасения, что народные низы, используемые в качестве рычага давления политическими партиями, смогут повернуть свое оружие против власть имущих, заставляли Дефо требовать более суровых законов, направленных на подчинение народа правительству. «Из всего этого для меня становится ясным, – писал он, – что степень подчинения народа правительству должна как следует контролироваться законами… Короче говоря, правительство обязано предохранить нас от толпы, черни»163.

Изучение общественно – политических воззрений известного английского литератора, журналиста, памфлетиста Даниеля Дефо позволяет заключить, что он являлся выразителем идеологии «новых» вигов. Его взгляды на происхождение государственной власти, теорию «общественного договора», «разделения властей», «сопротивления деспотической власти» и пр., были идентичны воззрениям его современников – известных вигов Джона Локка, маркиза Галифакса и других. Вряд ли можно отнести Дефо к теоретикам вигов, поскольку он скорее повторял основополагающие мысли Локка, нежели создавал собственную теорию. Вернее было бы его причислить к тем, кто популяризировал идеи вигов, и в этом качестве Дефо не нашлось равных. Столь плодовитого вигского памфлетиста, как Дефо, не было в ту пору во всей Англии.

Будучи выразителем идеологии буржуазии, Дефо сумел вскрыть ряд отрицательных явлений в жизни общества, став одним из первых его критиков. Не случайно он подчеркивал, что его задачей является обличение и устранение в обществе всего, «чего следует стыдиться»164. К примеру, Дефо обращал внимание на такую проблему, как пауперизм. Огромная армия нищих вызывала серьезное беспокойство у многих прогрессивно мыслящих людей. По подсчетам британского историка Д. Адамса, в конце XVII в. свыше одного миллиона англичан, то есть практически шестая часть населения страны, получала пособие по бедности165. Естественно, что Дефо, подобно другим просветителям, не мог не высказать своей озабоченности состоянием экономического развития страны в целом. Он пытался выяснить, что же препятствует более интенсивному развитию торговли и промышленности, а также выдвигал предложения, направленные на усовершенствование работы торговых компаний и промышленных мануфактур. Дефо ратовал за укрепление позиций отечественных мануфактур ценой ограничения импорта. Со страниц «Ревю» он обращался к законодателям мод Англии, к королевскому двору, призывая его обитателей сделаться примером для подражания и носить одежду отечественных мануфактур, чтобы поддержать их развитие и укрепить торговлю страны. Дефо отмечал влияние отечественной промышленности на развитие экономики страны в целом, выделяя многие ее преимущества, в том числе предоставление работы согражданам. Отечественные мануфактуры, подчеркивал просветитель, дают занятие народу, «позволяя семьям бедняков себя содержать, а людям среднего достатка, покупая и продавая, становиться богаче и счастливее»166.

Поскольку торговля играла важную роль в экономике страны, Дефо уделял большое внимание вопросу о ее развитии на протяжении всей своей жизни. «Благосостояние нации возрастает или уменьшается в зависимости от того, процветает или находится в упадке ее торговля», – писал он в трактате «План английской коммерции». Для просветителя было очевидным, что торговля является «жизнью мирового благосостояния», и что все состояния в мире нажиты путем торговли167.

Интенсивное развитие торговли оказывает свое влияние на благосостояние всех слоев общества, считал просветитель. Даже бедняки в странах с хорошо развитой торговлей находятся в лучших условиях и имеют большую заработную плату, нежели в тех государствах, где торговле уделяется мало внимания. «Когда торговля расширяется, нищета отступает», – заявлял Дефо и далее разъяснял. Бедняки получают работу в промышленном производстве и в навигации, которые активизирует торговля. Их заработная плата увеличивается, что ведет за собой рост потребления продовольствия, за этим следует рост цен на провизию, а это, в свою очередь, увеличивает земельную ренту. Повышение ренты способствует росту налогов и пошлин, в результате правитель страны делается богаче, а государство – могущественнее. Ведь тот, кто имеет деньги, может содержать лучшую армию, которая «сражается так, как ей за это платят». Поэтому, заключал Дефо, в интересах каждой нации необходимо поддерживать отечественную коммерцию, а также те мануфактуры, на которых используется труд граждан, что позволит увеличить рост потребления, товаров и накопить деньги в стране. Разумеется, сама торговля нуждается в своеобразной «подпитке», т. е., прежде всего в промышленных товарах. Поэтому Дефо тесно связывал коммерцию с мануфактурным производством, утверждая, что «торговля пестует промышленность, а промышленность питает торговлю»168. С развитием торговли тесно связано также судостроение и навигационное дело, поэтому этим отраслям также следовало, на взгляд памфлетиста, уделять больше внимания.

Анализируя состояние торговли в Англии, Дефо приходил к выводу, что она развивается удовлетворительно. На его взгляд, следовало лишь расширить заморские торговые операции на побережье Африки, для чего необходимо выделить войска и военные суда для охраны торговых судов от пиратов. Он высказывался также за расширение колониальных владений, утверждая, что новые колонии – это не только сырьевой рынок и объект мануфактурного производства и торговли, но и «приложение труда бедняков Англии». Дефо полагал, что в колониях нетрудно разбогатеть. Он призывал своих сограждан интенсивнее осваивать новые земли, считая, что с ростом колоний увеличится численность населения, а это, в свою очередь, приведет к более активному спросу промышленных товаров, мануфактуры будут способствовать процветанию торговли, торговля – навигации, навигация усилит флот, а «все вместе увеличит богатство, силу и благосостояние Англии»169.

Рассуждая на страницах журнала «Ревю» о развитии торговли, Дефо высказывал мысль о том, что главным «объектом коммерции» является народ. И далее он разъяснял, кого понимает под «народом»: это не те, кто праздно проживает всю свою жизнь, ничего или почти ничего не делая, не принимая активного участия в жизни общества, не оставляя о себе никакой памяти для потомков, а непосредственные производители, которые своим трудом «создают богатство и мощь нации». Просветитель включал в понятие «народ» не только низшие, но и средние слои населения, принимавшие активное участие прежде всего в промышленном производстве и коммерции.

Кроме того, Дефо давал классификацию населения Англии, подразделив его на несколько групп. К первой он относил «сильных мира сего», которые были «очень богатыми». Ко второй группе причислял «просто богатых», жизнь которых протекала «в изобилии». Третью группу составляли люди «среднего сорта», живущие «хорошо». Далее шли «труженики, усердно работавшие и не испытывающие нужду», а также сельское население, живущее «по – разному». Наконец, к последней группе Дефо относил бедняков и нищих, «испытывавших сильную нужду»170. Из всех групп населения наиболее многочисленным, на взгляд просветителя, был средний класс, в руках которого сосредоточились «основные богатства страны». Если же дополнить к этой группе еще и сельское население, то можно было бы заключить, что основное население страны в ту пору имело сравнительно высокий уровень жизни.

Но так ли это было на самом деле? Обратившись к труду известного статистика и экономиста XVII в. Г. Кинга, утверждавшего, что пауперы с семьями составляли от 25 до 50% населения Англии171, убеждаемся, что Дефо был не совсем прав. Он явно преувеличивал численность среднего класса и занижал количество «низших слоев».

Большой круг вопросов, посвященных коммерции, был затронут Дефо в памфлете «Совершенный английский торговец». В нем автор попытался раскрыть ряд терминов, которые употреблялись в коммерческой деятельности. «Сие наставление и предназначено для торговцев с тем, чтобы разъяснить, кого мы понимаем под торговцем, а также в чем он должен быть осведомлен, чтобы удостоиться прозвания «совершенный»172. Дефо обращал внимание на то, что слово «торговец» толкуется в разных местах по – разному. К примеру, в северных районах страны и в Ирландии торговцами называют мастеровых и ремесленников (кузнецов, плотников, сапожников и пр.). В иных районах под этим термином понимают тех, кто развозит товары по ярмаркам и городам и разносит их по домам. В южных же районах и в Лондоне – это владельцы складских амбаров и разного рода лавочники, торгующие в розницу и оптом. Те же мастера, которые не только производят, но и продают товары в своих лавках (сапожники, литейщики, кузнецы, столяры, плотники, резчики, токари и пр.), являются не торговцами, а ремесленниками и кустарями. В торговле заняты также лица, «стоящие ниже» (работники, слуги), и «ступенью выше», которых именуют «купцами». Дефо оговаривал, что в Англии купцами называют лишь тех, кто ведет коммерческую переписку, ввозит в страну разные изделия или вывозит их за границу, проще говоря, «под купцами разумеют всех, кто торгует за морем». Между тем свое наставление памфлетист адресовал не им, а торговцам, т.е. людям, которые вели торговлю в своей стране, или по Дефо, «отечественную или внутреннюю торговлю».

Памфлетист обращал внимание на то, что Англия в сравнении с другими странами производит товаров больше, чем где бы то ни было, и их в полней мере хватает для насыщения как внутреннего, так и внешнего рынка. Кроме того, страна располагает значительным флотом, незаменимым для заморской торговли. Все это создает благоприятные условия для развития торговли в стране и за рубежом в самых широких масштабах. Необходимость расширения коммерческой деятельности диктовала правила ее ведения таким образом, чтобы она приносила выгоду как купцам, так и стране в целом. Просветитель считал, что тот купец, который соблюдает эти правила, достоин звания «совершенный». Что же это за правила? Прежде всего, считал Дефо, торговец должен знать не только свое дело, но и «всю внутреннюю торговлю Англии» с тем, чтобы в случае изменившейся ситуации быть готовым заняться любым другим видом коммерции, «не обучаясь всему заново». Каждому купцу помимо «всяческих разновидностей товаров» должны быть известны те края, где эти товары производятся, чтобы их можно было получить «из первых рук» с большей выгодой. Наконец, коммерсанту следует ознакомиться со всеми тонкостями и премудростями ведения деловой переписки, а также законами торговли Англии и ее графств. Ему необходимо разбираться в том, за какой товар следует уплатить деньги, а какой можно обменять на другие товары, что продать посредникам и деревенским перекупщикам, а что надлежит заказать непосредственно производителям. «Ступени воспитания совершенного торговца», как называл эти правила Дефо, обязывали купечество знать расположение рынков, ярмарок, «где ведется самый лучший торг». Очень важным для торговца, по его мнению, является умение вести счетные книги.

Излагая свои правила, Дефо не упускал даже мелочей. К примеру, он советовал торговцам деловые послания писать «просто, немногословно и по существу». Не забыл он упомянуть и об учениках купцов. Дефо считал, что их обучение следует начинать с практической деятельности (работы за прилавком), и только после знакомить со счетными книгами, доверять ответственные поручения и переписку с посредниками. Следование подобным правилам коммерции позволит торговцам в совершенстве овладеть своим ремеслом, заключал просветитель173.

Проявляя откровенную заинтересованность в расширении торговли, Дефо полагал, что увеличение численности населения будет тому успешно способствовать. Именно поэтому он высказался в поддержку Закона о натурализации иностранцев, поселившихся в Англии. Дефо утверждал, что «увеличение рабочих рук в нации усиливает и обогащает страну». Он вносил предложения, как лучше использовать труд иммигрантов (в народе их окрестили «палатинцами»), с тем, чтобы они не представляли конкуренции для англичан. На взгляд Дефо, таких иностранцев следовало расселить на пустующих землях в небольших колониях, среди них должны быть равномерно представлены ремесленники и земледельцы. Тогда «палатинцы» смогут приносить благо обществу, поскольку своим трудом они увеличат общественное богатство, не лишая при этом работы местных жителей, так как «работать они будут только на себя». Но со временем эти люди изучат английский язык, познакомятся с обычаями страны, в которую прибыли, смешаются с английским народом и станут, что называется, «прирожденными англичанами»174.

В зарубежной и отечественной литературе еще нередко бытует мнение о том, что все просветители были утопистами. Однако предложения Дефо о реформах свидетельствует об обратном. Практически все его проекты были реализованы – одни при жизни их автора, но большинство много позже. Своими проектами Дефо предвосхитил появление многих требований профсоюзного и социалистического движения ХIХ – ХХ столетий. Он оказался настоящим реформатором английского общества.

Важными в трудах Дефо являлись также его высказывания о необходимости предоставления женщинам равных прав с мужчинами на образование, а также осуждение их зависимого положения в обществе, В отличие от большинства сограждан, которые видели основное предназначение женщины в том, чтобы она оставалась добродетельной супругой и матерью, Дефо к вопросу семейной жизни и месте в ней женщины, относился совершенно иначе. В одной из своих поэм – «Добрый совет леди» (1702) он критиковал мужчин за то, что они плохо обращаются со своими женами, допускают рукоприкладство, в то время как сами пьянствуют и проводят время в компании легкомысленных особ. Дефо не осуждал женщин за их слабости, но стыдил общество, в котором главенствовали мужчины.

В начале XVIII в. Дефо написал ряд статей по проблемам семейной жизни для журнала «Ревю». Кроме того, издал три книги: «Семейное руководство» (1715.), «Религиозное ухаживание» (1722 ), «Супружеская похотливость» (1727 ), посвященные вопросам, связанным с браком. Дефо считал, что брачные узы должны основываться на любви и что чувство важнее денег. На его взгляд, препятствием для брачных союзов могут стать различия в конфессиональной принадлежности, большая разница в возрасте, а также несоответствие положения и темперамента партнеров. Дефо осуждал немолодых женщин, которые, овдовев, выходили замуж за юношей в надежде, что те станут им опорой в хозяйственной или торговой деятельности. По его мнению, женщина, которая уже не может принести потомства, вообще не должна выходить замуж, поскольку главная цель брака – рождение и воспитание детей. Пожилые мужчины, женившиеся на юных девушках, просветителем не осуждались.

Дефо категорически противился оказанию давления на девушек со стороны родителей, которые настаивали на их замужестве с теми женихами, которых они сами для них выбрали. «Если ваша дочь желает выйти замуж за человека, который вам не нравится, – писал Дефо в книге «Религиозное ухаживание», – я полагаю, что вы имеете законное право предостеречь ее от этого шага и не допустить или даже расстроить подобный брак. Но если ваша дочь не желает выходить замуж за того, кто симпатичен только вам, я не думаю, чтобы вы имели такое же право командовать и распоряжаться ее судьбой»175.

Дефо расценивал брак как союз двух равных партнеров. На его взгляд, любовь не знает «высшего и низшего, господина и слугу». Цель обоих супругов заключается в сохранении семьи, хорошем управлении домом, воспитании и образовании детей. Он неоднократно повторял, что обязанности, ответственность и права супругов должны быть одинаковыми, настаивал на необходимости взаимного уважения и терпимости по отношению друг к другу. Осуждая тех мужей, которые бранили своих жен за мотовство, Дефо предлагал им лучше заботиться о материальном достатке семьи. Он даже высказывал недоумение, зачем женщины вообще выходят замуж, если только не ради рождения детей. Ведь им приходится подчас «подчиняться тирану и жестокому человеку, более того, рисковать своим материальным благополучием, если он – разорившийся купец, страдать от его непостоянства и пороков». Девушка, поражался Дефо, вручает свою свободу мужчине, которого называет «господином», обещая хранить его честь и подчиняться. На его взгляд, это означало «отдать себя ни за что», распрощаться с мечтой о свободе и всеми прелестями юности.

В ряде своих работ, в том числе художественных произведениях «Молль Фландерс» и «Роксана» Дефо поднимал вопрос об экономическом положении женщины в семье и обществе. Он призывал женщин вести более активный образ жизни, участвовать во всех хозяйственных делах, а также профессиональной (к примеру, торговой) деятельности мужа. Жене следует овладеть необходимыми познаниями в том, как вести хозяйство и как управляться в лавке в отсутствие мужа. Женщина должна стремиться к экономической независимости, если желает справиться с негативными сторонами брака. Он был также убежден в том, что она может и должна избавиться как от экономической, так и сексуальной зависимости от мужчины. Дефо выступал и против контрацептивов и абортов, расценивая последние как детоубийство. По его мнению, мужчина, не желающий иметь детей, вообще не должен жениться. Он осуждал мужчин, которые расценивали брак лишь как средство достижения своего сексуального удовлетворения. Подобные высказывания Дефо в защиту женского пола послужили основанием для ряда ученых (Г. Ледук, Г. Смит) расценить их как феминистские176.

Не менее злободневными представляются и высказывания Дефо в «Очерке о проектах» о необходимости сохранения мира на земле: «Всеобщий мир может быть поддержан и сохранен во всем мире, – писал Дефо, – если все державы договорятся подавить того, кто нападет на своих соседей». Подробно взгляды Дефо на международную политику были изучены У. Розеном в книге «Даниель Дефо и дипломатия». Историк подчеркивал, что после Славной революции идея о том, что обеспечение свобод и благополучия Англии во многом зависит от сохранения мира и поддержания «равновесия сил» в Европе, которого можно добиться благодаря созданию Великого союза наций, что называется, «носилась в воздухе»177. К подобной идее Дефо подходил прагматически. Он признавал, что все нации заинтересованы в процветающей торговле, поскольку получают от нее большие прибыли. Торговля же может развиваться только в мирных условиях. Следовательно, приходил к заключению просветитель, в интересах развития торговых отношений необходимо поддерживать мир между народами. Война расценивалась им подобно «чуме, ниспосланной небесами на людей, неугодных Богу».

В то же время Дефо допускал, что одни и те же государства могут быть политическими и военными союзниками и одновременно конкурентами в коммерческой деятельности. Подобными взаимоотношениями, на его взгляд, отличались Англия и Голландия. «Голландия является нашим другом в войне, – писал он на страницах «Ревю», – но я никогда ни от кого не слышал, чтобы кто – то признавал, что голландцы считаются нашими друзьями в торговле. Мы будем сражаться вместе с ними рука об руку, бок о бок против Франции, папства и тирании, но одновременно будем бороться друг против друга в коммерческих предприятиях во всех частях света, где только сталкиваются наши интересы, несмотря на наш союз в других предприятиях»178. И все же, подмечал Розен, «сила» не входила в концепцию международной политики Дефо.

Чтобы противостоять «великодержавным поползновениям» Франции, Дефо считал необходимым объединение усилий союзных держав в политический союз. В 1709 г. он выступил с предложением о создании Лиги наций. Подобная организация, по его мнению, позволила бы сохранить мир между странами на долгое время, смогла бы выступать в спорных ситуациях, возникающих в Европе, в качестве арбитра. Кроме того, Дефо предлагал учредить апелляционный суд, в который могли бы обратиться угнетаемые страны, либо те, с которыми обошлись несправедливо их соседи. Этот суд призван защищать малые народы от нападений и террора со стороны их более могущественных соседей. «Подобная организация государств обладала бы властью, способной отвратить войну от Европы и принести блаженный мир на континент»179. Розен подчеркивал, что представленная Дефо концепция Лиги наций, предполагавшая политическое равенство всех государств, вступала в противоречие с распространенным в то время в странах континента постулатом об иерархии в международных отношениях.

Поскольку в Европе в то время была широко распространена идея о создании «всемирной монархии», Дефо затронул и этот вопрос. Некоторые правители европейских стран претендовали на право возглавить подобное государство, в том числе известный «король – солнце» Людовик XIV. Отмечая, что короли в душе готовы бороться за достижение мирового господства, Дефо критиковал французского монарха за его чрезмерные амбиции. Он выступал как твердый сторонник поддержания статус – кво в международной политике, утверждая, что ни одно из существующих государств не должно быть уничтожено в угоду другому. Дефо расценивал принцип «равновесия сил» как основной механизм в международной политике. Он проводил аналогию с британской конституцией. Подобно тому, как в конституции элементом баланса является мир и спокойствие в стране, так и необходимой целью достижения «равновесия сил» в Европе становится мир между государствами. По мнению просветителя, взаимоотношения между несколькими государствами могли принимать форму локального или регионального равновесия сил. Но наиболее важным Дефо считал достижение стабильности всей европейской международной системы. В памфлете «Доводы против войны с Францией» Дефо писал: «Единственный способ сохранить мир в Европе заключается в том, чтобы объединить несколько держав и правителей по интересам,.. чтобы ни одна из стран не усиливалась настолько, чтобы могла представлять опасность для своих соседей»180.

Когда в Европе бушевал пожар войны за испанское наследство, Дефо выступал со своей идеей «равновесия сил». Безопасность каждой страны, утверждал он, требует сохранения прочного мира между всеми державами и правителями, даже между теми, кто конфликтует между собой. И если одна или несколько стран попытаются достигнуть верховенства над другими государствами, то другие должны попытаться помешать им, чтобы достигнуть определенного равновесия. Дефо был убежден, что данная идея отвечала интересам всего европейского континента.

Принцип «равновесия сил» в международной политике, разработанный Дефо, имел большое будущее. Как отмечал Розен, из политического лозунга через Утрехтский мир он перекочевал в международный лексикон дипломатии. Да, и сегодня, как известно, этот принцип является одним из главных в современной международной политике. Актуальное значение сохраняет также утверждение Дефо о том, что различия в социально – экономическом и политическом устройстве государств не могут служить помехой в их гуманной цели – борьбе за сохранение мира в Европе. Антивоенные лозунги Дефо, выдвинутые более трехсот лет тому назад, сохранили свое значение и актуальность до наших дней.

Как сложилась судьба Дефо после прихода к власти династии Ганноверов? Король Георг I прибыл в Англию в октябре 1714 г. С собой из Германии 54 – летний монарх привез двух любимых фавориток – герцогиню Кендал и графиню Лейстерскую. За посредничество перед королем эти дамы не чурались брать взятки у англичан любого ранга. Кроме того, с Георгом прибыло несколько министров – немцев, отличавшихся непомерной жадностью и неуемной страстью к взяткам. Все они были совершенно чужды англичанам. Георг I правил с 1714 по 1727 гг. Известный британский писатель ХХ в. Герберт Уэллс так писал об Англии тех лет: «Тусклое облако скуки нависло над всеми духовными интересами страны с приходом этого правителя, практическим результатом его прихода была изоляция короля от остальной Англии, чего, собственно, и добивались крупные землевладельцы и купцы, способствовавшие воцарению Георга. Англия вступила в ту фазу своего развития, когда высшая власть сосредоточилась в палате лордов, поскольку искусством подкупа и подтасовки результатов выборов палату общин сумели лишить всякой силы и влияния. Самыми беззастенчивыми методами было сокращено число избирателей. Так называемые «гнилые местечки», старые городки с очень малым населением или же вовсе без населения, посылали в парламент по несколько делегатов, между тем новые, быстро растущие центры оказались лишены парламентского представительства. А если принять во внимание еще и высокий имущественный ценз, то голос простого народа и в палате общин практически был не слышен»181.

Выборы в парламент в 1715 г. нанесли партии тори сокрушительный удар. На долгие годы она практически сошла с политической арены. С этого времени и вплоть до 1760 г. у власти бессменно находились виги. В апреле 1716 г. они сумели провести закон о семилетнем сроке полномочий депутатов парламента, а затем отменили ряд законов, принятых тори при королеве Анне. Все это позволило укрепить в стране позиции нонконформистской буржуазии и заменить большую часть высшего духовенства англиканской церкви их представителями. Виги попытались также укрепить свои экономические позиции путем снижения налогов, которыми облагалось купечество и промышленники, одновременно увеличив их на товары широкого потребления и на землю. При вигах еще больше усилилась коррупция в парламенте. Британский историк ХХ в. А. Мортон отмечал: «Открытое правление буржуазии неизбежно привело к установлению системы открыто практикуемых и свободно признаваемых подкупов». Голоса в парламенте обеспечивались не только за наличные деньги, но и путем титулов, льгот для семей или друзей членов парламента. «В интересах партии вигов широко применялся государственный патронаж»182.

Изменение политической ситуации в стране после прихода к власти Георга I отразилось в немалой степени и на судьбе нашего героя. Дефо еще какое – то время продолжал писать политические памфлеты, направленные по преимуществу в защиту Ганноверской династии. Однако ему все труднее становилось находить объекты для своей критики. Какое – то время с целью «оказания секретных услуг» новому министерству Дефо служил переводчиком и журналистом в журнале с якобитским уклоном у некоего господина Миста. Но вскоре он был разоблачен. Разгневанный Мист, узнав об истинной цели пребывания Дефо в журнале – тайно контролировать деятельность антиправительственного органа печати, – бросился на того с обнаженной шпагой, но был обезоружен и ранен своим противником. После случившегося Дефо окончательно отходит от политики и начинает вплотную заниматься беллетристикой. На этом поприще к нему пришел неслыханный успех. Дефо исполнилось 58 лет, когда весной 1719 г. вышел в свет его первый роман «Робинзон Крузо». Весь тираж был распродан мгновенно. Книга пользовалась громадной популярностью. После шумного успеха первого романа на свет появились «Моль Фландерс», «История полковника Джека», «Роксана» и другие. Воры, проститутки, пираты, куртизанки – все эти герои криминальных романов Дефо нарушали законы общества в силу жестоких обстоятельств, в которые их бросала жизнь. Показывая теневые стороны буржуазного общества Англии, что называется его «изнанку», Дефо пытался выяснить причины бедности и преступности, которые в нем утверждались день ото дня. Он сострадал своим героям, поскольку был глубоко убежден: в их несчастьях и «дурной» жизни повинно породившее их общество. Таким образом, и в своих художественных произведениях Дефо продолжал оставаться на позициях просветителя.

Последние годы жизни Дефо провел в Сток – Ньюингтоне вдвоем с женой. Шестеро его детей выросли и покинули родительский дом. Здоровье Дефо ухудшалось, но ничто не могло оторвать литератора от любимого занятия: Дефо – беллетрист продолжал писать одну за другой занимательные книги, которым суждено было обессмертить его имя.

Ему было уже за семьдесят, когда в очередной раз спасаясь от преследований кредиторов, грозивших конфискацией имущества, Дефо покинул родной дом и скрылся в Гринвиче. Вскоре он перебрался в Сити Лондона, на Канатную улицу. И здесь 24 апреля 1731 г. на семьдесят втором году жизни он тихо скончался. Лондонские газеты поместили об этом печальном событии лишь краткий некролог, свидетельствующий о том, как плохо понимали официальные власти великого писателя, журналиста и памфлетиста – Даниеля Дефо.

Глава третья

«Дело» журналиста Ричарда Стиля

Шел март 1714 года. Промозглый холодный ветер разогнал жителей Лондона по домам. Из кофеен и таверн хозяева выпроваживали последних загулявших посетителей. Близилась полночь, но в здании парламента еще горели свечи. В палате общин слушалось дело по обвинению одного из ее членов Ричарда Стиля в написании «скандальных и мятежных пасквилей, которые бросали тень на Ее Величество королеву Анну, а также знать и духовенство Англии». Эти «пасквили», как утверждалось в парламенте, были направлены на то, чтобы «посеять раздоры среди добропорядочных подданных… и вызвать смуту среди них»183. Пять часов продолжались дебаты, в результате которых палата приняла решение: эсквайра Ричарда Стиля за написание и публикацию «скандальных и подстрекательских пасквилей» исключить из парламента. То был беспрецедентный в истории британского парламента случай, когда одного из его членов исключили только за то, что он осмелился опубликовать свои суждения по поводу политики, проводившейся королевскими министрами.

Кто же был этот смельчак? Ричард Стиль (1672 – 1729) еще при жизни приобрел широкую известность как просветитель, драматург, памфлетист, как один из основателей английской журналистики. Философ Дж. Беркли высоко ценил «острый ум, природный здравый смысл, великодушие, талант организатора и особенную деликатность и легкость пера мистера Стиля»184. Незаурядная личность, одаренный драматург, талантливый журналист Стиль проявил себя также как стойкий борец одной из политических партий – партии вигов. Вся его жизнь – это пример самоотверженного и бескомпромиссного служения своему делу. Став вигом, Стиль навсегда сохранил верность этой партии и избранным принципам и не согласился изменить их даже в обмен на выгодную должность и большое вознаграждение. Гражданское мужество, решительность, твердость убеждений, честность проявил скромный вигский журналист в неравной борьбе с королевскими министрами и правящей в стране партией тори. Таких смелых борцов за гражданские свободы было в те времена немного. Своей активной гражданской позицией Стиль заметно выделялся среди многих просветителей начала XVIII в.

В России произведения Стиля стали известны еще в XVIII в. Просветитель Н.Н. Новиков, ознакомившись с его сатирико – нравоучительными журналами – «Тэтлер», «Спектейтор» и другими, сам стал выпускать подобные издания («Трутень», «Пустомеля», «Кошелек»). Ряд номеров журнала «Спектейтор» перевела на русский язык известная сподвижница Екатерины II – княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Сама императрица также проявила живой интерес к трудам Стиля и даже намеревалась издать перевод всех номеров его журнала. На русском языке отдельные статьи из журналов Стиля появлялись в XIX в.

Первая научная работа о жизни и творчестве Р. Стиля, а также его друга и соратника по журналистской деятельности Дж. Аддисона была издана в начале ХХ в. Эта книга В. Лазурского до недавнего времени оставалась в отечественной науке единственным исследованием творчества Стиля185. В зарубежной литературе о Стиле имеются два солидных биографических труда Дж. Эйткина и К. Уинтона186. Однако общественно – политические и просветительские взгляды журналиста Ричарда Стиля все еще недостаточно изучены зарубежными учеными, а в отечественной науке они не являлись предметом специального исследования187.

Ричард Стиль родился в марте 1672 г. в Ирландии, в Дублине. Отец Ричарда, небогатый юрист, занимал пост помощника шерифа, мать, судя по воспоминаниям, отличалась необыкновенной красотой, благородством и великодушием. Мальчик рано лишился родителей и был передан на попечение дяди Генри Гасконского. В двенадцать лет Ричард поступил в колледж Чарт –хаус, близ Смитфилда. В это заведение его определил герцог Ормондский, покровительствующий прежде отцу Стиля. Британский писатель У. Теккерей отмечал: «Учителя и наставники не особенно жаловали этого коренастого, широколицего, черноглазого, добросердечного ирландского мальчика. Он был очень ленив. Его по заслугам пороли множество раз. Хотя у него самого были прекрасные способности, он заставлял других мальчиков делать за себя уроки… Будучи очень добродушен, ленив и незлобив,.. он без конца должал торговке пирогами, просрочивал векселя и вступал в денежные или, скорее, кредитные отношения с соседними торговцами сластями и булочками, рано проявил пристрастие и умение пить крепкое пиво и херес и брал взаймы у всех своих товарищей»188.

В колледже Стиль познакомился с Джозефом Аддисоном, который стал его верным другом, а позднее и соратником по журналистской деятельности. Аддисон нередко делал за Ричарда уроки, писал за него сочинения. В свою очередь, Ричард был на побегушках у Джозефа, оказывая тому мелкие услуги, даже чистил его ботинки. Известный английский поэт и просветитель Александр Поп отмечал: «Стиль питал к Аддисону величайшее почтение и открыто высказывал это во всяком обществе весьма своеобразным образом. Аддисон время от времени над ним подшучивал, но всегда воспринимал это благосклонно»189.

Дружба молодых людей продолжилась в Оксфордском университете, где Стиль начал учиться с ноября 1689 г. Завершить образование в университете Стилю не пришлось. Он покинул его стены, не получив степени бакалавра, что, впрочем, было обычным для той поры явлением, и поступил в 1694 г. добровольцем в гвардейский полк своего покровителя герцога Ормондского. В те времена стать офицером можно было, купив должность, либо заимев высокого покровителя. Стиль не стал исключением. Когда 28 декабря 1694 г. от оспы скончалась супруга Вильгельма Оранского тридцатидвухлетняя королева Мария, многие поэты откликнулись на это печальное событие. Среди них был и Ричард Стиль. Он опубликовал «Поэму на смерть королевы», которая представляла собой своеобразный панегирик королевским особам. Стиля заметили и вскоре произвели в офицеры. Довольно быстро продвигаясь по служебной лестнице, Ричард к двадцати восьми годам стал капитаном. Однако он уже не прекращал литературной деятельности.

Стиль сблизился с Конгривом, Свифтом и другими известными литераторами, а также сделался завсегдатаем кофейни Виля, где они часто собирались. Благодаря своему прирожденному остроумию, Стиль пользовался в лондонском свете немалым успехом. Весной 1704 г. он опубликовал новую поэму «Христианский герой», в которой откровенно выражал свое восхищение королем Вильгельмом. А вскоре появилась первая пьеса Стиля – комедия «Похороны, или модная печаль», в которой также было нетрудно отыскать выражения верноподданнических чувств к монарху. Через два года были написаны новые пьесы: «Любовник –лжец или дамская дружба» и комедия «Нежный супруг».

К тридцати двум годам Стиль уже был хорошо известен в стране как драматург, писатель, а также зачинатель нового типа нравоучительно – сентиментальной комедии. Его имя в литературных кругах среди завсегдатаев лондонских кофеен и клубов произносили в одном ряду с именами Свифта и Дефо.

Весной 1705 г. Стиль женился на Маргарет Стретч, сестре вест – индского плантатора. Брак продлился всего два года: в 1707 г. Маргарет внезапно скончалась. Спустя несколько месяцев Стиль вновь женился. На этот раз его избранницей стала единственная наследница ирландского шерифа, представительница древнего знатного рода, признанная красавица Мэри Скерлок. Она доводилась приятельницей первой жене Стиля. Новый брак оказался удачным. До конца своих дней Ричард был глубоко привязан к супруге. В его семейном архиве сохранилось четыреста писем, адресованных «дорогой Пру», как он величал жену. Все письма начинались, как правило, со слов: «Моя дорогая! », «Моя дорогая женушка! », «Дорогая жена!», «Дорогая Пру!». В одном из первых после женитьбы писем он обращался к ней: «О любимейшее существо на свете!». В период своего ухаживания за мисс Скерлок Ричард писал ей: «Сударыня! Прошу прощения за плохую бумагу, но я пишу в кофейне, куда мне пришлось идти по делу. Вокруг меня грязная толпа, деловые лица, разговоры о деньгах; а все мои мечты, все мое богатство – в любви! Любовь вдохновляет мое сердце, смягчает мои чувства, возвеличивает душу, влияет на каждый мой поступок. Моей милой очаровательнице я обязан тем, что многие благородные мысли постоянно приписываются моим словам и поступкам; таков естественный результат этого щедрого чувства, оно делает влюбленного чем – то похожим на предмет его любви. Так, моя дорогая, мне суждено с каждым днем становиться все лучше, благодаря нежной подруге. Остаюсь неизменно Вашим покорнейшим слугой Ричардом Стилем».

Спустя два дня Ричард отправляет своей возлюбленной новое послание: «Я, наверное, мог бы написать для Вас целый том; но все слова на свете бессильны выразить, как преданно и с каким самоотверженным чувством я остаюсь всегда Вашим Ричардом Стилем». А вскоре он уже обращался с письмом к матери мисс Скерлок, в котором излагал виды на будущее, упоминал о размере своего годового дохода, составлявшего 1 025 фунтов, а также добавлял: «Я мечтаю о радостях трудолюбивой и добродетельной жизни и постараюсь всячески Вам угождать»190. После свадьбы капитан Стиль снял дом на Жермен – стрит, а спустя год приобрел виллу в Хэмптоне. У супруги Стиля имелся экипаж парой, а иногда и четверней, для себя он держал лошадь, на которой любил выезжать на прогулки. Он всегда появлялся на людях в платье, отделанном кружевами, и большом черном парике с буклями.

Для своего времени Стиль был человеком состоятельным. Он получал неплохие доходы от владений на Барбадосе, доставшиеся в наследство от первой жены. Кроме того, его успех как автора нравоучительных пьес привлек внимание королевы Анны, которая пожаловала ему в августе 1706 г. должность камер – юнкера при своем супруге принце датском Георге, а также пост главного редактора правительственной «Лондонской газеты». Солидное приданое принесла и вторая супруга. И тем не менее Стиль постоянно испытывал нужду в деньгах. В том не было ничего удивительного, поскольку леди Стиль не привыкла себе ни в чем отказывать. После замужества она поставила дом на широкую ногу, продолжая вести расточительный образ жизни, что немедленно сказалось на финансовом положении семьи. Как отмечал биограф Дж. Эйткин, именно расточительность супруги Стиля явилась причиной многих его затруднений. Лазурский также признавал, что расходы Стиля «на устройство комфорта для обожаемой женщины» были столь велики, что никакие литературные заработки, ни новые должности не могли избавить его от долгов, от которых Стиль страдал до конца жизни. Однажды он даже оказался в долговой тюрьме.

Стиль нередко обращался к кредиторам, о чем всякий раз спешил поставить в известность свою горячо любимую женушку. 3 января 1708 г. из таверны «Дьявол» Стиль сообщал супруге, что «частично справился с делами» и потому может отправить ей пару гиней. «Дорогая Пру! – писал спустя месяц Стиль из таверны «Грейз – Инн». – Если придет человек со счетом от сапожника, пускай ему скажут, что я сам к нему зайду, когда вернусь. Я остаюсь здесь, чтобы попросить Тонсона учесть мне вексель, и пообедаю с ним». Случалось, что Стиль вынужден был, спасаясь от кредиторов, не ночевать дома. Тогда он просил, чтобы жена прислала ему ночную рубашку и бритвенный прибор в его временный приют, где он скрывался от судебных исполнителей. В апреле 1710 г. он отправил своей «дорогой Пру» квитанцию на серебряные соусник и ложку, заложенные у кредитора, а также долговую расписку Льюиса на 23 фунта. При этом он не упустил случая, чтобы лишний раз напомнить о своей любви к супруге: «Я не знаю в жизни счастья, которое могло бы сравниться с тем наслаждением, какое ты доставляешь мне своим существованием»191.

Между тем супруга Стиля отличалась далеко не ангельским характером и, как свидетельствовал Свифт, «самым постыднейшим образом помыкала им»192. Нередко она читала своему непутевому мужу нотации и бранила за то, что своей непрактичностью он разорял семью. И тем не менее Ричард продолжал с обожанием относиться к жене, подарившей ему двух дочерей и сына. В посвящении леди Стиль в одной из своих книг он написал: «Сколь часто твоя нежность успокаивала боль в моей голове и облегчала страдания в моем истерзанном сердце! Если существуют ангелы хранители, то и они бессильны сделать больше. Я уверен, что ни один из них не может сравниться с моей женой в доброте души или очаровании».

Весной 1709 г. в Лондоне появился первый номер еженедельника «Тэтлер» («Болтун»). Его редактором и главным автором был Стиль. Утверждали, что большое влияние на этот журнал оказал «Ревю» Дефо. В «Тэтлере» нередко печатались и статьи друзей Стиля: Аддисона и Свифта. Материалы журнала касались социальной, общественной и культурной жизни Англии. В «Тэтлере» впервые Стиль стал выступать как просветитель. Свой журнал он основал для того, чтобы с его помощью «обнаруживать ложный образ жизни, срывать маску с коварства, тщеславия и лицемерия », а также «покровительствовать скромному, трудолюбивому; прославлять мудрого, храброго; поощрять доброго, благочестивого; нападать на бесстыдного, ленивого; высказывать презрение к тщеславному, трусливому; обезоруживать беззаконного, нечестного»193. На страницах журнала Стиль рассуждал о необходимости предоставления права на образование представительницам «прекрасного пола». Он утверждал, что женщин следует уважать за их ум, а не только восхищаться их внешностью. Стиль высказывался о средневековой поэзии, восхищался пьесами Шекспира и произведениями поэта – республиканца XVII в. Джона Мильтона. Отдельные номера «Тэтлера» были посвящены внешнеполитическим событиям: войне за испанское наследство, наступлению армии союзников, Полтавской битве 1709 г. и др.

1709 год выдался особенно тяжелым для журналиста. Против Стиля было возбуждено несколько судебных дел по обвинению в неуплате долгов, в результате чего он оказался в долговой тюрьме. Лишь только полученное в январе 1710 г. место комиссара по гербовым сборам с годовым доходом в триста фунтов на время поправило финансовое положение. Однако осенью того же года победу на парламентских выборах одержали тори, и Стиль, открыто поддерживавший вигов, потерял выгодное место редактора «Лондонской газеты». Обратим внимание на следующий факт: за месяц до этого события Джонатан Свифт высказал предположение, оказавшееся пророческим, о том, что «Стилю наверняка не быть больше редактором “Газеты”, поскольку «он с головой ушел в партийные распри»194. Между тем об истинной причине удаления Стиля с поста редактора становится ясным из последующий записей дневника Свифта: Стиль «уже смещен с поста редактора "Газеты" и потерял на этом триста фунтов в год за то, что несколько месяцев тому назад напечатал "Тэтлера", направленного против мистера Харли»195. И действительно, в № 193 журнала Стиль нелестно отозвался о премьер – министре, заявив, что тот «относится к числу таких людей, которые не только не стыдятся порока, но даже щеголяют им»196.

В начале 1711 г. на смену «Тэтлеру» пришел новый журнал – «Спектейтор» («Зритель»), в издании которого вместе со Стилем активное участие принимал Аддисон. В нем отражалась расстановка политических сил в стране, освещалось экономическое положение социальных слоев Англии, давалась характеристика внутренней и внешней политики, проводимой торийским правительством. И в новом журнале Стиль продолжал, как и многие другие просветители, подвергать резкой критике различные негативные явления буржуазной Англии. Материал излагался в оригинальной форме: в виде дискуссий между пятью членами вымышленного клуба – помещиком, купцом, офицером, чиновником, священником. С долей иронии изображал Стиль своих героев. К примеру, помещик искренне и горячо верил в принципы и традиции отживающего свой век феодального строя. Купец представал человеком неутомимой энергии и трудолюбия, отличавшимся проницательным умом и большим жизненным опытом. Офицер выглядел храбрым, но одновременно застенчивым человеком, который был вынужден оставить военную карьеру, поскольку в высших чинах армии «наглость почиталась выше, чем скромность». Священник обладал философским умом, был высокообразованным и являлся приверженцем «святой жизни». В поле критики журналиста попали представители армии. Зная о царивших в армии порядках не понаслышке, Стиль обвинял английских солдат, участвовавших в завоевательных войнах, которые вела в ту пору Англия, в отсутствии сострадания к населению покоренных территорий. Несчастья жителей, оставшихся без крова, опустошение и мародерство в городах и деревнях неприятеля оставляли солдат равнодушными. Их мысли, писал Стиль, были направлены лишь на удовлетворение собственных аппетитов и интересов.

Сатирически изобразил Стиль в журнале борьбу между тори и вигами. Описывая столкновения в клубе помещика и купца, Стиль выводил в лице помещика тори, отстаивавшего «земельные» интересы, а в лице купца – вига, представлявшего «денежные» интересы. При этом автор подчеркивал, что они настолько «умеренны в своих антагонизмах», что не заходят «дальше обоюдных шуток». Стиль осуждал партийные распри, охватившие все общество. Соперничество партий особенно было заметным в провинции, где оно приобрело «дух жестокости и грубой беспощадности». Журналист высказывал опасения, что «неистовый партийный дух» может привести к гражданской войне и кровопролитию в стране. Партийные распри «не только разрушают добродетель и разум и толкают к варварским отношениям друг с другом, но и вселяют в англичан враждебность, растравляют их души, передавая эти чувства и предубеждения их потомкам»197.

Следует отметить, что журнал пользовался большой популярностью в стране. Хотя ежедневно расходилось около трех тысяч экземпляров, читатели постоянно требовали увеличить тираж. Свифт признавал, что «Спектейтор» «бывает весьма недурен». Теккерей отмечал, что Стиль писал «быстро и небрежно». И хотя он был не слишком начитан, зато прекрасно знал жизнь. «Он видел людей, бывал в тавернах, жил среди ученых, военных, придворных, аристократов, светских модников и модниц, писателей и острословов, обитателей долговых тюрем и завсегдатаев всех клубов и кофеен города. Его любили во всяком обществе, потому что сам он любил всякое общество… У него было пристрастие к красоте и доброте, где бы он их не встречал. Он страстно любил Шекспира, больше чем любой из его современников, и в силу щедрости и широты своей натуры призывал всех вокруг любить то, что любил сам»198.

Большое влияние оказали журналы Стиля на женскую аудиторию. В начале XVIII в. он издал справочник «Дамская библиотека», в котором приводились названия рекомендуемых для женского чтения книг. Однако самыми популярными у женщин продолжали оставаться «Тэтлер» и «Спектейтор». Влияние этих журналов в деле формирования общественной морали было столь велико, что профессор Калифорнийского университета М. Новак сравнил его с влиянием Библии. Исследователи творчества Дж.Аддисона – Эдвард и Лилиан Блюмы также утверждали, что «Спектейтор» ценился наравне с Библией и трудами Дж. Локка199. Чем же объяснялась такая популярность журналов Стиля и Аддисона? Почему женская аудитория более всего внимала их советам и наставлениям? Ответить на эти вопросы позволяют публикуемые в них материалы.

Журналист активно выступал в поддержку женского образования. «Всеобщая наша ошибка в воспитании детей, – писал Стиль в "Спектейторе", – заключается в том, что относительно дочерей мы заботимся об их наружности и пренебрегаем их умом, относительно же сыновей мы с таким упорством стараемся украсить их ум, что совершенно пренебрегаем их телом»200. Стиль настоятельно рекомендовал мужчинам заботиться о развитии умственных способностей их дочерей и жен. «Плохо, если в семье жена лучше образована, нежели муж, но это лучше, чем если оба супруга необразованны», – писал журналист. Он считал, что образование для женщины даже важнее, чем для мужчины, поскольку у нее больше свободного времени и ее деятельность ограничена лишь домашними делами. Кроме того, мужья стыдятся своих необразованных жен, когда бывают с ними в обществе. Стиль настойчиво советовал заниматься образованием женщин, ведь «их умственные способности такие же, как и у мужчин, а значит их можно совершенствовать тем же путем»201.

К существующей в Англии системе образования журналист относился весьма критически. В № 157 «Спектейтора» Стиль указывал на недостатки школьного обучения. Одной из причин подобного положения он считал слабую профессиональную подготовку учителей. «Должен сознаться, – писал журналист, – что очень часто с великой скорбью оплакивал несчастье английских детей, взирая на невежество … большинства наших учителей. Хваленая свобода, о которой мы толкуем, есть лишь жалкая награда за долгое рабство, за многие сердечные муки и ужасы, которым подвержено наше детство во время прохождения классической школы. Многие из этих глупых тиранов отдаются жестокости, не обращая никакого внимания на способности детей или на планы родителей относительно их»202. Особенно возмущался Стиль сохранившейся в мужских школах практикой телесных наказаний.

Не лучшим образом, на взгляд Стиля, поступали и некоторые родители, уделявшие при воспитании дочерей больше внимания их наружности, нежели умственным способностям. «Взяв девочку от няньки, передавали ее в руки учителя танцев. Милое, но еще дикое существо обучали, как держать голову, выпячивать грудь, двигаться всем телом, и все это под страхом, что у ней никогда не будет мужа, если она будет ступать, смотреть или двигаться неуклюже». Стиль отнюдь не выступал против обучения девочек танцам. В одном из номеров «Спектейтора» он поместил письмо отца, рассказавшего о чудесном перерождении своей дочери. Девочка имела мальчишеские замашки, от которых избавилась только благодаря тому, что в пансионе обучилась многим танцам. Не оставил без внимания Стиль и самого учителя танцев, изобразив с долей юмора его портрет на страницах «Тэтлера». Бикерстафф (вымышленный герой, от лица которого велось повествование – Т.Л.) рассказывал, как у них в доме поселился «довольно молодой человек приятной наружности, которого он с квартирной хозяйкой приняли было за сумасшедшего. В своей комнате, глядя внимательно в какую – то книгу, новый жилец прыгал почти до потолка то на одной, то на другой ноге, делая ногами трель; низко приседал и поворачивался на цыпочках, летал вокруг комнаты. Оказалось, что это профессиональный учитель танцев»203.

Надо признать, что в своих журналах Стиль высмеивал далеко не вымышленные пороки отдельных представительниц прекрасного пола. Дело в том, что на рубеже веков в раннебуржуазной Англии сложился новый тип женщины. Это были жены и дочери преуспевающих дельцов из средних слоев. Их число постепенно увеличивалось как в Лондоне, так и по стране в целом. Как правило, такие женщины ничего не делали даже по дому, а отцы и мужья не принуждали их к какой –либо работе. И естественно, что спутниками пустого времяпрепровождения становились адюльтер, алкоголь, злословие. Бесконечные визиты друг к другу, ставшие модными чаепития, во время которых обсуждались сплетни, маскарады и ассамблеи, позднее пробуждение ото сна и беготня по лавкам и магазинам, карточная игра – все это было присуще «новым» англичанкам. Ричард Стиль обращал внимание на изменения, происшедшие в образе жизни англичанок. В прежние времена они занимались по большей части рукоделием, слушали, как читают другие, или читали в будуаре сами. Современные леди предпочитали наносить визиты друг другу, объединялись в кружки и группы, где «обсуждали до мелочей, все, что им не нравится или тех, чей дом они только что покинули». Разумеется, подобные занятия не требовали усилий ума или усердия, констатировал журналист204.

Стиль и Аддисон подвергали беспощадной критике все пороки, присущие «новым» англичанкам. Их журналы напоминали собой своеобразное зеркало, в котором английская леди являлась на всеобщее обозрение во всем своем «великолепии». Однако журналисты не ограничивались одной лишь критикой. Они стремились в определенной мере через свои статьи руководить воспитанием и образованием юных леди. Поэтому и журналы свои считали «полезнее всего для прекрасного пола». Журналисты составили список книг, необходимых, на их взгляд, для женского чтения; давали различные советы относительно манер поведения юных дам в обществе, их нарядов, занятий и т.д.; делились своими размышлениями о любви, семейном счастье, супружеской верности.

Рассуждая о браке, Стиль утверждал, что все сложности и трудности жизни супруги должны делить сообща. Он восхищался древнеримским консулом великим оратором Цицероном, который являлся прекрасным отцом и мужем, «открывавшим свои мысли и сердце супруге». На взгляд Стиля, хорошее основание для брака – это достойные качества супругов и прежде всего их рассудительность и благоразумие. «Тот, кто ожидает счастья от чего угодно, но только не от добродетели, мудрости, доброжелательности, сходства характеров, глубоко заблуждается», – утверждал журналист. Супруги никогда не должны давать выхода гневу в своих взаимоотношениях. Важную роль в создании благоприятного климата в семейной жизни играет женщина. Ласковое обращение только добавит ей шарма, считал Стиль. В № 144 «Спектейтора» он рассказывал о том, какой ему виделась идеальная женщина. «Она должна быть кроткого нрава, нежная и заботливая, во многом отличающаяся от мужа, но подчиняющаяся ему в такой мере, чтобы это подчинение сделало ее еще более любимой»205.

Ричард Стиль превозносил женственность прекрасного пола. Он даже считал, что слабость, слезы и природный шарм женщины являются единственным ее оружием. И если жена не в состоянии справиться с дурным характером супруга, виной тому недостаток ее женственности. Журналист полагал, что женщинам не следует жаловаться на свою семейную жизнь кому –либо.

В журнале «Тэтлер» Стиль останавливался на вопросе о брачном контракте. Хотя условия подобных контрактов нередко обеспечивали женщине экономическую независимость, он осуждал любые формы контракта между супругами. На его взгляд, их заключение превращает «красоту и добродетель в предмет купли – продажи», а это, в свою очередь, может привести к тому, что родители станут искать для своих чад партию, преследуя исключительно корыстные цели.

Подобное отношение Стиля к женщинам, его внимание к их насущным потребностям и интересам было отнюдь не типичным для джентльменов раннебуржуазной Англии. На взгляд Теккерея, Стиль, пожалуй, был одним из немногих английских литераторов, кто по – настоящему любил и уважал женщин. Он «первым начал отдавать достойную мужчины дань их доброте и отзывчивости. Стиль восхищается добродетелью женщины, признает за ней ум и восторгается ее чистотой и красотой с пылкостью и верностью, которые должны снискать благосклонность всех женщин к этому искреннему и почтительному их поклоннику… Именно эта пылкость, это уважение, эта мужественность делают его комедии такими милыми, а их героев – такими благородными». В № 205 «Тэтлера» Стиль признавал: «Любовь к женщине неотделима от уважения к ней»206.

Весной 1713 г. на смену «Спектейтору» пришел новый еженедельник Стиля и Аддисона – «Гардиан» («Опекун»). Хотя формально политический раздел в журнале отсутствовал, однако издатели не могли остаться безучастными к событиям партийной борьбы, поскольку сами являлись представителями партии вигов. В первом номере журнала Стиль писал: «Партии слишком сильны, чтобы было возможно оставить их без внимания», и поэтому он сам не может «остаться на нейтральной позиции». Постепенно журнал стал превращаться в оппозиционный рупор партии вигов.

11 апреля 1713 г. партия тори подписала Утрехтский договор с Францией, положивший конец кровопролитной и дорогостоящей войне за испанское наследство. Эта война (1702 – 1713) была вызвана борьбой ряда государств против гегемонии в Европе Франции. После смерти бездетного короля Испании Карла II испанский трон должен был перейти либо к австрийским Габсбургам, либо к французской династии Бурбонов, представители которой находились в близком родстве с испанским монархом. Опасаясь, что в случае чрезмерного усиления влияния французского короля существующее «равновесие сил» в Европе будет нарушено, Англия осенью 1701 г. в Гааге заключила Великий союз с Габсбургской империей и Голландией. В мае 1702 г. эти страны объявили войну Франции и Испании. Во главе союзнических войск и английской армии стал герцог Мальборо, стяжавший широкую славу не только в своей стране, но и далеко за ее пределами, благодаря блестящим победам, одержанным на военном поприще. Объединенным войскам союзников удалось одержать ряд крупных побед над противником. По мирному договору Англия получила Гибралтар, укрепленный пункт на острове Минорка, а также земли вокруг Гудзонова залива, острова Нью – Фаундленд и Акадию. Кроме того, условия договора закрепляли за Англией монопольное право доставки негров – рабов в испанские колонии в Америке, что вскоре сделалось источником баснословных барышей для английской буржуазии.

Стиль критически отнесся к ряду статей Утрехтского договора. Он остановился более подробно на одной из них, в соответствии с которой от Англии требовалось срытие крепости и уничтожение гавани в Дюнкерке, однако тори противились этому. Стиль выступил в «Гардиане» со статьей, в которой утверждал, что британская нация ждет немедленной ликвидации крепости, поскольку понесла большие убытки в своей торговле именно из – за этого порта. Он указывал, что Дюнкерк может быть использован Францией для нападения на Англию, разрушение же фортификационных укреплений крепости отдалит страну от Франции на значительное расстояние. Стиль призывал всех, кто «ценит свои собственность и свободы», добиваться уничтожения крепости в Дюнкерке, что было необходимо, на его взгляд, для достижения безопасности и чести Англии. В споре о Дюнкерке Стиль защищал прежде всего интересы купечества, тесно связанного с партией вигов. Однако подобное выступление Стиля возмутило тори.

Политические размежевания в обществе становились день ото дня все ощутимее. Партийные разногласия превращали друзей во врагов. Примером тому явились взаимоотношения Стиля со Свифтом. Когда Свифт перешел на сторону партии тори, его дружбе со Стилем пришел конец. Со страниц «Гардиана» Стиль принялся критиковать статьи Свифта в журнале «Экзаминер». В ответ Свифт с негодованием заявил, что «порывает дружбу со своим старым знакомым и собутыльником Стилем»207. В одном из памфлетов с критикой в адрес вигов Свифт язвительно упрекал Стиля в том, что у того «нет изобретательности и он не владеет изрядным слогом, находясь всецело в руках дураков и бездельников». «На каком основании Стиль дает советы министрам и самой королеве? – возмущался Свифт. – Потому, что он издавал «Болтуна», «Зрителя» и писал в «Опекуне»? Или потому, что он был солдатом, алхимиком, редактором официальной газеты, комиссионером штемпельного сбора с газет и камер – юнкером? Нет. По его мнению, всякий человек имеет право излагать перед королевой и министрами свои взгляды относительно их ошибок и указывать опасности, которые он, конечно, видит, а министры нет. Он, имевший близкое общение с низшим классом людей, думает, что «знает свет» не хуже первого министра, и на этом основании хочет непременно руководить Ее Величеством в важнейших государственных делах. Но что касается важности Дюнкерка, когда он будет разрушен, и будет ли разрушен или нет, до этого никому нет дела»208. Менее известные и заурядные писаки, поддерживавшие партию тори, обвиняли Стиля во взяточничестве, расточительном образе жизни, в том, что он будто бы оставляет на содержание государства своих незаконнорожденных детей, что у него нет «ни благородства, ни чести, ни политических убеждений».

В чем другом, но в отсутствии убеждений обвинять Стиля было по меньшей мере несправедливо. Его политические взгляды, на рассмотрении которых мы остановимся ниже, подтверждали, что Стиль всегда стоял на позициях вигов. Как и большинство членов этой партии, Стиль утверждал, что королева «восседает на троне, как и ее предшественники, и пользуется привилегиями и почестями на основе договора», заключенного между правителем и народом. Этот договор считается одинаково священным как для правителя, так и для «самого низкорожденного его подданного»209. Правда, Стиль расходился со многими вигами в вопросе о том, кто является основателем государственной власти. Если виги Дж. Локк и Д. Дефо считали, что первый правитель получил власть от народа, то Стиль утверждал, что «основателем и создателем всех правлений» являлся Бог210.

В отношении предпочтительной формы правления Стиль был единодушен со многими вигами. Для него лучшей, «несравненной» формой правления являлась ограниченная монархия. «Очень хорошо известно, – писал он, – что монархия, когда ее подкупают, вырождается в тиранию, аристократия в олигархию, а демократия склонна к волнениям и беспорядкам. И потому, чтобы устранить опасность, которая может возникнуть от каждой из них в отдельности, изобрели смешанную форму правления, которая означает правление короля, лордов и общин». Стиль сравнивал британскую конституцию с «прекрасной фигурой в архитектуре» – пирамидой, основание которой – это народ, середина – знать, а вершина – монарх. Стоит отнять у пирамиды основание, «как она потеряет свою красоту и силу, если же поставить ее на вершину, она рухнет под тяжестью собственного веса, но если ее поставить на основание, то не будет ничего более красивого, и чем шире ее основание, тем прочнее она будет стоять»211.

Правитель при конституционной монархии, должен быть, по мнению Стиля, прежде всего «хорошим человеком, во все вникающим и связанным священной клятвой в том, что врученная ему власть будет направлена на служение обществу». Король обязан управлять народом в соответствии со статутами, одобренными парламентом, и не вправе самолично издавать законы. Он должен поддерживать протестантскую религию как установленную законом и вообще быть «другом», «покровителем» так же, как и сувереном для всех людей. Взгляды Стиля на моральные качества правителя носили просветительский характер. Стиль был уверен, что большое значение для правителя имеет мнение подданных о его личных качествах: скромности, мудрости, справедливости, доблести, доброте, искренности, патриотизме и т.д. Он считал, что как только отношение подданных к правителю изменится в худшую сторону, его власти придет конец212.

Власть монарха над народом Стиль сравнивал с властью отца над семьей, заявляя, что «семья является своего рода маленьким королевством, а королевство большой семьей». Он был уверен, что король как «отец нации» должен относиться к подданным с той же заботой и вниманием, как отец в семье относится к своим домочадцам. Подобные взгляды Стиля напоминали отдельные положения известной «патриархальной» теории Роберта Фильмера, которой пользовалась в эпоху Реставрации партия тори213.

Сторонник ограниченной монархии Стиль считал, что когда правитель «перестает быть отцом для своего народа, предпочитая деспотическое правление, и совершает действия, противоречащие интересам народа», это вызывает ненависть народа к правителю и стремление при первой же возможности от него избавиться. Стиль подчеркивал, что тирания лишает монарха любви и уважения народа, усиливая недоверие к нему, и может вызвать «самые плачевные последствия». Подчинение народа власти деспота в этом случае достигается только с помощью террора, казней, тюремных заключений. Единоличная власть является «чистой тиранией», поддерживаемой приближенными и фаворитами тирана. «Жить при таком правлении – значит испытывать неизмеримые страдания», – заключал Стиль214.

Как и большинство вигов, Стиль выступал за необходимость сопротивления деспотической власти. Он одобрял принятый королем Вильгельмом Оранским Билль о правах, считая, что в нем признавалось «справедливым возмущение народа тиранией» и утверждалась «законность» сопротивления деспотической власти. Стиль был убежден, что не может быть никакой свободы там, где нет права на ее защиту, и призывал сограждан объединить усилия для уничтожения власти тиранов215.

По мнению Стиля, для обеспечения безопасности англичан, сохранения их собственности и свобод необходимо укреплять «достоинство и власть парламента». Сторонник усиления власти парламента, в особенности его низшей палаты, он в то же время призывал к соблюдению принципа «равновесия сил» (короля и парламента) в управлении государством: каждая из сторон имеет свою сферу деятельности, и если они объединяют свои усилия, то управление страной осуществляется «с легкостью» и конституция сохраняется. Но стоит одной из сторон вмешаться в дела другой, как заведенный порядок тотчас нарушается, а конституция «впадает в конвульсии»216.

Чтобы парламент должным образом исполнял свои функции, следует с большим вниманием относиться к кандидатурам депутатов, избираемых в палату общин. Стиля возмущало, как порой совершенно «невежественные во многих вопросах люди» претендовали на право издавать законы не только для своего графства, но и для всей страны. «Когда претенденты предлагают свои кандидатуры для служения стране, разумно поинтересоваться, каким образом они это намерены делать и смогут ли они с должным вниманием отнестись к свободам и благополучию нации»217.

Большое зло, представляющее угрозу для существования парламента, да и конституции Стиль усматривал в практике подкупа и взяточничества, распространенных в ту пору в парламенте. Выступая как –то в палате общин, журналист с гневом обрушился на тех, кто был замешан в коррупции. «Многие из вас попали в эту палату для того, чтобы поправить свое финансовое положение. Но продажа голосов вопреки интересам своего графства, а нередко и вопреки разуму и совести, является наихудшим видом проституции». Стиль считал, что «умелый разрушитель страны» сможет добиться своей цели, открыто не нападая на нее, но лишь «поощряя …подкуп отдельных ее представителей с тем, чтобы прибрать все в свои руки»218.

Большую ответственность в делах государственного управления Стиль возлагал на министров. По его убеждению, монарх не может «дурно поступать», и не он, а министры ответственны за все злоупотребления власти. Обращаясь к событиям гражданской войны в Англии, журналист подчеркивал, что если бы король Карл I всю вину за недочеты в своем правлении переложил на плечи министров и судей, посоветовавших ему собирать «корабельные деньги» без согласия парламента, то, возможно, убийства «несчастного правителя» и не произошло. Стиль усматривал причину всех бед в королевстве, во время которых «текли потоки крови народа», именно в «плохих» министрах. Окружая правителя, они «ставили свои амбиции превыше законов и всевозможными уловками связывали руки слабых, молчаливых подданных, а не величественного монарха». В результате, «бесчестно добившись усиления своей власти больше, чем допускал закон, – писал на страницах журнала «Инглишмен» Стиль, – министры ставили правителя и народ в затруднительное положение, вызывая ревностные чувства и недоверие друг к другу»219. Естественно, что подобные заявления вигского журналиста не могли прийтись по вкусу министрам из правящей партии тори.

Стиль нередко высказывался в защиту гражданских свобод, под которыми понимал «счастье людей жить под действием законов, созданных с их личного согласия или с согласия их представителей в парламенте». Он тесно увязывал понятие «свободы» с собственностью, что было характерным для большинства буржуазных идеологов XVII –XVIII вв. «Свобода и собственность – это составляющие счастья, за которые честный и благородный человек должен сражаться, пока жив, и с радостью умереть, защищая их»220.

Высоко ценил Стиль также свободу слова, особенно для депутатов парламента: «Свобода слова является существенной частью великой привилегии каждого члена палаты общин»221. Между тем убедиться в том, что такая привилегия может оказаться на деле фикцией, Стилю довелось вскоре на собственном опыте.

Журналист горячо поддерживал свободу совести, считая «незаконным» лишение людей возможности выбора религии. Как и все виги, он защищал протестантских диссентеров, и когда тори приняли в 1714 г. закон о схизме (расколе), запрещавший обучение детей диссентеров без принятия ими причастия по канонам англиканской церкви и требовавший закрытия учебных заведений сектантов, Стиль открыто выступил с его осуждением. Он утверждал, что подобный закон «в довольно искусной манере» лишает диссентеров веротерпимости, которую им в свое время предоставил король Вильгельм Оранский, и направлен на то, чтобы лишить диссентеров их «прирожденных прав», как религиозных, так и гражданских. Просветитель усматривал в этом «проявление насилия»222. Закон о схизме он называл «жестоким», поскольку, согласно ему, диссентеры попадали под власть должностных лиц, самовольно решавших судьбу их собственности и образования детей. Стиль полагал, что с той поры, как диссентеры получили веротерпимость, они стали вести такой же образ жизни, как «лучшие и наиболее благонадежные граждане» Англии, и потому принуждать к конформизму по отношению к англиканской церкви – значило «нарушать их прирожденные права», что вообще противоречило всякому здравому смыслу. Поэтому Стиль ставил под сомнение необходимость подчинения подобному закону. Столь откровенная демонстрация взглядов, в корне противоречащих религиозной политике правящей партии тори, да и самой королевы, стойкой приверженницы англиканской церкви, не прошла для него даром. Сторонники «высокой» церкви были готовы расправиться с неугодным журналистом и только дожидались удобного случая.

Следует отметить, что защищая свободу совести, Стиль в то же время критически относился к последователям атеизма и деизма. На страницах «Тэтлера» он писал о той антипатии, которую испытывал «ко всякому неверующему, называл ли тот себя деистом, атеистом или свободомыслящим». Журналист наделял их самыми нелестными эпитетами, называя «надутыми болванами», «язвами общества», «нахальными недоучками», «врагами мира и счастья вселенной», «страшными животными» и т.п. Как видно, в вопросе о свободе совести просветитель был противоречив. С одной стороны, он ратовал за предоставление всем людям права выбора религии по своему усмотрению, а с другой – тотчас же обрушивался с упреками на тех, кто пытался этим правом воспользоваться. Подобно большинству буржуазных идеологов, Стиль видел в атеизме угрозу не столько догматам государственной религии, сколько существующему строю, поэтому всячески противился его распространению в стране.

Стиль не просто выражал взгляды вигов на страницах своих журналов и памфлетов. Он был сознательным проводником идеологии этой партии. Выступая в парламенте, Стиль заявлял: «Я – виг и послан сюда этой партией»223. Журналист поддерживал самые тесные связи с руководством партии, а за статьи, напечатанные в «Инглишмене», который начал издавать с осени 1713 г., и памфлет «Кризис», направленный против политики правящей партии, получил от лидеров вигов приличное денежное вознаграждение. И тем не менее перо вигского журналиста никогда не было продажным, хотя попытки привлечь его на сторону партии тори были предприняты ее премьер – министром. Роберт Харли хорошо понимал, сколь велико значение прессы в политической борьбе, и потому стремился приблизить к себе самых известных литераторов. Ему удалось привлечь на свою сторону Свифта, Дефо, однако со Стилем произошла осечка. В своем дневнике Свифт, который являлся посредником между Харли и Стилем, писал, что Стиль был смещен с поста редактора «Лондонской газеты» за то, «что несколько месяцев тому назад напечатал «Тэтлера», направленного против мистера Харли». В одном из номеров журнала Стиль весьма нелицеприятно отозвался о премьер – министре. «Когда он сидит в своем кабинете и ничего не делает, все думают, что он строит козни, – писал Стиль о Харли. – Он вечно заботится о том, чтобы его считали самым коварным из людей, и боится обвинения в недостатке ума»224. При этом Свифт добавлял, что именно Харли назначил Стиля на эту должность, увеличив к тому же жалованье с шестидесяти до трехсот фунтов.

Поступок Стиля Свифт расценил как «дьявольскую неблагодарность». Оба литератора в ту пору еще находились в дружеских отношениях и нередко проводили вместе вечера в кофейнях «за чашей пунша». Поэтому Свифт предпринял попытку наладить отношения своего приятеля с Харли. Он настойчиво упрашивал мистера Харли сохранить за Стилем хотя бы его вторую должность (комиссара по сбору гербовых пошлин) и оказать ему некоторое снисхождение. И вот, «в угоду мне, писал Свифт в дневнике, мистер Харли выразил согласие и назначил Стилю свидание; Стиль изъявил величайшую готовность явиться, однако он не только не соизволил прийти, но и не прислал никаких извинений. Было ли это оплошностью, глупостью, дерзостью или проявлением партийной злобы, судить не берусь, однако я никогда больше не стану хлопотать о нем»225. Отказавшись явиться к премьер – министру для переговоров, Стиль тем самым явно задел самолюбие Харли. При встрече со Свифтом он не удержался и с укоризной напомнил о своей готовности помириться со Стилем и о том, что журналист так и не подумал явиться к нему на прием. Отличавшийся злопамятностью Харли не забыл о «неблагодарности» Стиля и только поджидал случая, чтобы расправиться с гордым упрямцем. Летом 1712 г. до Свифта дошли слухи о готовящейся кампании против Стиля, что следовало из записи, сделанной им в дневнике: «Видимо, недалек тот час, когда он (Стиль – Т.Л.) потеряет свою должность, потому что в последнее время был очень уж дерзок в своем «Спектейторе»226.

Критические высказывания Стиля были направлены не только в адрес министров – тори. Он осмелился выступить даже против действий самой королевы. Когда королева Анна в декабре 1713 г. издала указ о введении в палату лордов 12 новых пэров – тори с тем, чтобы они могли оказать противодействие вигам и тем самым добиться проведения в парламенте «торийского» курса во внутренней и внешней политике страны, один из членов палаты – виг лорд Уортон счел подобное «введение в пэры по случаю» как незаконное действие королевы и в знак протеста покинул заседание палаты лордов. Стиль с одобрением отнесся к позиции лорда, а вскоре опубликовал памфлет «Письмо сэру Уортону», в котором расценивал «возведение в пэры по случаю» как «новшество, чреватое опасностью для королевы и ее подданных». Стиль полагал, что столь «массовое производство в пэры» является «оскорблением прерогативы», особенно если учесть, что эти люди не всегда обладают необходимыми заслугами. Введение в палату новых пэров «по случаю», по мнению Стиля, создавало «порочную» практику для законодателей, поскольку «добрые намерения знатных патриотов, готовых с честью и беспристрастием выполнять свой долг по отношению к своему правителю и стране… могут быть уничтожены группой людей, введенных в палату перед обсуждением какого – либо законопроекта». Журналист высказывал опасения, что, если такие действия в будущем не будут предотвращены законом, то конституции грозит неминуемая гибель227. Совершенно очевидно, что подобные его высказывания не могли остаться незамеченными правительством и королевой.

Летом 1713 г. Стиль объявил о своем решении баллотироваться в парламент от небольшого городка Строкбридж. Свой выбор он остановил на этом округе скорее всего потому, что расходы на избирательную кампанию в нем составляли всего 60 ф. ст., тогда как в большинстве округов, по сведениям Дефо, эта сумма исчислялась от 2 до 11 тыс.228 И как только журналиста избрали в палату общин, тори тотчас начали открытое наступление на него. В журнале «Экзаминер» появилась статья, автор которой сетовал, что редактор «Гардиана», посмевший затронуть королеву, а также честь других известных людей страны, продолжает оставаться безнаказанным. Он призывал исключить Стиля из парламента. Через две недели в другом памфлете палате общин прямо предлагалось рассмотреть вопрос об «оскорбительном, вероломном, бунтарском и абсурдном» поведении Ричарда Стиля. Все обвинения, выдвинутые авторами этих и многих других памфлетов, Стиль отвергал. «Эти писаки будут склонять меня, поскольку я их товарищ по перу, – писал он в «Гардиане», – но я не могу оставаться безразличным, когда они оскорбляют мои честь и достоинство»229.

Между тем развернутая партией тори кампания против Стиля набирала силу. Биограф Стиля К. Уинтон утверждал: «Не вызывает сомнения, что решение министров исключить Стиля из парламента было задумано вскоре после его выборов и что он знал об этом»230. Один тори П. Ветуорт в своих заметках писал, что «Стиля следовало вышвырнуть из палаты». Об этих слухах, муссировавшихся в партийных и парламентских кругах, сообщали также Дефо и известный поэт Александр Поп. Наконец, в личных бумагах Харли сохранилась следующая запись: «Мы заслушали информацию о случаях подкупа во время выборов, две петиции имеются против автора «Гардиана» (Стиля – Т.Л.), так что его присутствие в палате может оказаться не таким продолжительным, как некоторые того ожидают»231.

Поток анонимных памфлетов, направленных против Стиля, нарастал. Один из них принадлежал Свифту, который ставил в упрек журналисту скорее его личные слабости, нежели политические убеждения. Свифт упоминал «низкое» происхождение Стиля и его «жизнь не по средствам». В резкой форме он высказался также о его «пристрастии к вину» утверждая, что не знает «общества, докучнее этого господина, пока он не осушит хотя бы одну бутылку»232.